Ко второй половине XVII века государства Центральной Европы все больше и больше осознавали, что их экономика сильно отстает. Приезжая в Англию, Францию и Нидерланды, люди из Центральной Европы видели корабли, мануфактуры, населенные города – дома всего этого не было. Как отметил один из ранних самокритичных наблюдателей, «мы всегда даем иностранцам повод хорошенько посмеяться. Они смеются над нами, и правильно делают». Или, как написал Филипп фон Хёрнигк в своей книге «Австрия превыше всего, если она только сама захочет» (Österreich über alles, wann es nur will) 1684 года: «Все с нами не так, с ног до головы. <…> Все находится в таком состоянии, что одним лишь чудом все в Австрии не разрушилось еще давным-давно» [1].

Хёрнигк принадлежал к группе ранних экономистов, известных как камералисты, или практики «науки казначейства». (В то время казна называлась камерой – Camera, или Kammer, что буквально означает камеру как помещение.) Камерализм изучал, как государства и институты могут увеличить свой доход, чтобы разбогатеть и перешагнуть экономическую отсталость. В Центральной Европе камералисты, как правило, делились на два лагеря. Одни считали, что ключ к процветанию лежит в развитии мануфактур и повышении экспорта, и правитель должен продвигать возведение фабрик, стекольных заводов и шелкопрядных ферм. Другие хотели развивать сельское хозяйство с помощью введения новых культур и «инпопуляции», то есть переселения народа с целью возделывания земли, которой не уделяется должного внимания.

Несмотря на разные акценты, камералисты единогласно сходились на том, что крепостное право – это плохо. Оно мешало рабочим переезжать на новые фабрики и фермы, скрывало недостатки сельской экономики и было причиной обнищания. Куда лучше было свободное крестьянство, где фермеры обрабатывают поля, переданные им по наследству, у них было намного больше шансов процветать и быть в довольстве. Если государство хочет выбраться из бедности, куда само себя загнало, как объяснял один камералист, ему следует обращать внимание на «знаки и жалобы миллиона крестьян и ремесленников», ибо счастье всей страны покоится на плодах их трудов. Что касается бродяг и дармоедов – их нужно отправлять на строительство дорог и каналов, а цыганам нужно запретить кочевать. Для камералистов не имело значения, что их решения посягают на установленные права индивидов и привилегии лендлордов. Как сказал один ведущий камералист, «любая традиция, не имеющая оправдывающей ее базы, должна быть автоматически упразднена» [2].

Камералисты были поклонниками регулирования. По их мнению, людям не хватало знаний, а потому, как правило, нельзя было доверять им принятие решений. Благосклонное правительство, располагающее всей необходимой информацией, должно принимать решения за них. Соответственно, камералисты часто высказывались в поддержку того, что сводилось к «программе абсолютного регулирования». Регулирование действительно было тотальным, вплоть до указаний, какие виды культур и деревьев нужно выращивать, где строить мосты и больницы, чем люди должны питаться, чтобы быть здоровыми, и так далее. Некоторые правила были просто абсурдными – например, что инвалидам нельзя появляться на рынках, чтобы не пугать женщин, иначе у этих женщин может случиться выкидыш, и тогда упадет рождаемость; или что правителям следует установить тайные проходы и «глазки» в своих резиденциях, чтобы иметь возможность следить за прислугой. «Хорошо управляемое государство», к которому стремились камералисты, иногда называлось Polizei-Staat, что означает «регулируемое государство», хотя «полицейское государство» тоже вполне подходит [3].

Власть оказалась в руках камералистов. Они стали бюрократами при правителях в Центральной Европе, совершенствуя свои административные навыки и все больше и больше влияя на университетскую образовательную программу. Помимо законов, камерализм стал частью обязательного образования будущих гражданских служащих; профессорские должности в камералистских науках были учреждены в 1721 году в прусских университетах Галле и Франкфурте-на-Одере. Но внедрялись камералистские идеи весьма медленно. Многие правители относились к инновациям с подозрением, а городские гильдии, лендлорды-аристократы и клирики-традиционалисты часто вели себя обструктивно. Но к 1720-м годам в Центральной Европе внезапно возникло пространство, на котором можно было проверить камерализм, это был буквально чистый лист. Таким местом стал Темешварский банат. Чтобы понять, как эта маленькая территория, расположенная на краю Южных Карпат, стала испытательным полигоном для камерализма, нужно немного отмотать время назад, к османской оккупации Центральной Европы и ее завершению.

После Вестфальского мира 1648 года Габсбурги сражались на двух фронтах. На западе перед ними был французский король Людовик XIV (годы правления 1643–1715). Распоряжаясь чужими землями так же легко, как и чужими женами, как отметил один остроумный современник, Людовик стремился сдвинуть границу Франции к Рейну, аннексируя немецкие герцогства и владения лордов, стоявшие на его пути. В 1681 году великая рейнская крепость Страсбург стала городом Страсбург, завершая французский захват Эльзаса и Франш-Конте (графство Бургундию). Тем временем на востоке турки продолжали нападать на границу и держать в своей власти бо́льшую часть Венгрии. В 1658 году Леопольд I унаследовал императорский престол отца, Фердинанда III, и почти все свое долгое правление провел на войне (он умер в 1705 году). Но его тяжкое положение было очевидным. Один из его главных генералов сказал: «Ваша армия, господин, это ваша монархия; без нее ваши владения падут жертвой турок, французов или, возможно, даже венгров. Ваша столица – пограничный город» [4].

Западный и восточный фронты были связаны между собой. Людовик XIV поддерживал восстание против Габсбургов в Трансильвании, которая была турецким государством-вассалом; отправляли туда деньги и те, кого сейчас назвали бы военными советниками. В критичные моменты Людовик XIV пользовался тем, что армии Леопольда заняты на востоке, и сильнее давил с запада, вынуждая императора оставить кампании против османов и перебросить ресурсы с Дуная на Рейн. Но османы были слишком смелыми. В 1683 году первый министр султана визирь Кара Мустафа приступил к захвату владений Габсбургов и осадил Вену. В последнюю минуту вооруженные силы Габсбургов при поддержке крупной польской армии заставили османов бежать. Вена была спасена, а Кара Мустафа поплатился за это жизнью. По приказу султана его задушили шелковым шарфом в крепости Белград.

На волне энтузиазма победы в Вене Леопольд стал двигаться дальше. Буду отвоевали в 1686 году, Белград – два года спустя. Последний независимый князь Трансильвании, Михай II Апафи, получивший власть в 1692 году, впоследствии отказался от престола в обмен на щедрую пенсию и дворец в Вене. Леопольд пообещал сохранять свободу веры и в Венгрии, и в княжестве Трансильвания, но его понимание толерантности было довольно узким. Протестанты могли придерживаться своей веры, но так, чтобы никто этого не видел, а строить новые церкви было запрещено, как и служить на государственной должности. Провальное восстание, начатое магнатом Ференцем Ракоци в 1703 году, ознаменовало конец противостояния власти Габсбургов и в Венгрии, и в Трансильвании.

В 1699 году Леопольд заключил мир с турками в Карловице (Сремски-Карловци), который сейчас находится на севере Сербии, заполучив почти всю историческую территорию Королевства Венгрии. Мирный договор подписали в шатре, открытом со всех сторон, чтобы указать на его мировую значимость. Карловицкий мир также был первым современным договором Центральной Европы с детально прочерченными границами на более чем сотне карт, нанесением глубины рек (чтобы просчитать заранее эрозию берегов) и расстановкой каменных пирамид вдоль границы для ее обозначения на земле. Но все старания оказались потраченными впустую – мир продлился недолго [5].

Судьба Ракоци была решена в 1704 году, когда, объединив силы, британская и габсбургская армии разбили его французских союзников в Бленхайме (Блиндхейм или Гохштедт) в Баварии, что привело к его изоляции. Гохштедтское сражение чествуют как победу Джона Черчилля, герцога Мальборо, но она также была триумфом габсбургского генерала Евгения Савойского, войска которого в последний момент прибыли на поле боя, обойдя французов. Евгений, мастер хитрить и отпускать остроумные колкости, прослужил Габсбургам более 50 лет. Он уже владел усадьбой в Вене и еще более величественным летним дворцом в пригороде, однако успехи в боях принесли ему впечатляющее вознаграждение и благодарность династии Габсбургов.

Евгений предвидел восточный вопрос, то есть преодоление последствий падения Османской империи в Европе. Он совершенно верно предвидел, что Русь захочет установить опорный пункт на Балканах и что Габсбургам следует сделать первый шаг, чтобы амбиции Руси не получили развития. Так что Евгений убедил императора Карла VI расторгнуть Карловицкий мир и начать новую кампанию против турок в 1716 году. В скором времени Евгений захватил Тимишоару и Петроварадин в последнем регионе Венгрии, принадлежавшем османам, а в следующем году – еще и Белград.

Евгений подумывал о том, чтобы углубиться на Балканы, дойти до Фессалоников, но вместо этого отдал предпочтение миру. Договор, заключенный в 1718 году в Пассаровице (Пожареваце, теперь город в Сербии), оставлял за Габсбургами кусок Западной Валахии под названием Олтения, а также Белград, север современной Сербии и бывший османский эялет – провинцию Тимишоара. Территория размером примерно с современную Бельгию, Тимишоара была окружена Тисой, Мурешом и Дунаем. После завоевания эта территория, из-за ошибки исторических географов, спутавших ее с другим местом, стала известна как Банат [6].

Раньше габсбургская администрация отдавала куски венгерских земель, отвоеванных у турок, потомкам их прежних владельцев. Если найти их не представлялось возможным или документы, подтверждающие право собственности, были утрачены, земля становилась владением императора либо уходила с молотка. Но Олтения и бо́льшая часть габсбургской Сербии никогда не были частью Венгрии. Правительство в Вене обозначило эти земли как находящиеся в «абсолютной власти» (лат. absolutum domanium) короны и поместило их в распоряжение императорской казны и императорского военного совета во главе с Евгением Савойским. Но он пошел дальше. Под предлогом военной необходимости Банат оказался в центре соглашения, несмотря на то что до 1550-х годов это была часть Венгерского королевства и множество венгерских дворян могли претендовать на располагавшиеся здесь поместья по праву предков [7].

Евгений Савойский получил полную власть над этим огромным пространством. К счастью, в архиве императорской казны был план, составленный в 1680-х годах, где было четко сказано, что он должен делать. У Габсбургов никогда не было проблем с длинными названиями, и план был составлен «Королевской и императорской субделегацией по комиссии венгерских дел». В результате около 80 собраний подкомиссия разработала так называемую «Работу по реставрации» (Einrichtungswerk), проект модернизации венгерских территорий, которые были отняты у турок. Некоторые из этих рекомендаций уже были приняты в регионах Венгрии, завоеванных Леопольдом в 1680-х и 1690-х годах. Теперь Евгений Савойский доверил своему главному генералу, Клаудиусу Флоримунду Мерси, лотарингцу на службе у Габсбургов, реализацию «Работы по реставрации» в Банате с помощью специальной комиссии и назначил его гражданским и военным губернатором.

«Работа по реставрации» была типичным камералистским проектом, основанным на вертикали власти и вмешательстве государства. Население захваченного региона должно быть увеличено за счет иммиграции для повышения продуктивности, развитие новых индустрий и возведение новых культур должно поощряться, шахты – открываться, больницы – строиться; также должны быть составлены санитарные правила и правила пожарной безопасности, построены дороги и депо, чтобы солдаты не мародерствовали, введены дресс-коды и разумные привычки питания. Также важно, что «Работа по реставрации» не очень заботилась о правах дворян. Как объяснял председатель комиссии, «различные привилегии дворянства относительно общественных обременений противоречат принципам разумного управления» [8].

Банат был чистым листом и идеальной почвой для экспериментов. В Средние века Банат был плодородной сельскохозяйственной землей, но война и нерадивость привели к разрушению берегов и дамб, а это, в свою очередь, привело к масштабным наводнениям и распространению эндемической малярии (также известна как банатская лихорадка). Над болотами реки Тимиш располагалась массивная крепость Тимишоара с четырьмя большими башнями. По описаниям турецкого наблюдателя, она напоминала не что иное как гигантскую черепаху (kaplum bagea) в воде. Но глубинка была заболоченной и слабо заселенной – в среднем всего два человека на квадратный километр. В основном там жили сербы и румыны, которых габсбургская администрация часто объединяла под античным названием «иллирийцы» (как в «Двенадцатой ночи» Шекспира). Они были убеждены, что в разрушении Баната главным образом виноваты иллирийцы и их примитивность – они не разбирались в сельском хозяйстве, были суеверными и находились «под каблуком» малообразованного православного духовенства [9].

Оригинальный труд «Работа по реставрации» придавал серьезное значение этническому здоровью. Так, в Венгрии он рекомендовал иммиграцию немцев, чтобы «венгерская кровь, от природы склонная к мятежу и шумихе, смирилась немецкой, и таким образом пришла к устойчивому доверию и любви по отношению к естественным для немцев наследственной монархии и аристократии». Под предводительством Евгения Савойского тот же принцип был применен в Банате, с той лишь разницей, что немецким поселенцам следовало «выдавить» иллирийцев. Но их следовало лишь сдвинуть в сторону, а вот всех остальных, в том числе «иноверцев вроде язычников, евреев, турок, лютеран и кальвинистов, а также остальных еретиков», – окончательно выселить из Баната. Новый порядок в Банате сильно превзошел «Работу по реставрации», которая предполагала отправку немецких протестантов в пустующие части Венгрии. В действительности граф де Мерси, губернатор и глава комитета по реставрации Баната, нанял немцев-лютеран на работу в его частных владениях в Венгрии [10].

Рост населения в Банате был поразительным. Если в 1717 году там проживало 80 тысяч человек, то через 60 лет их было уже не меньше 300 тысяч. К сожалению, это были не те люди, которых там хотел видеть Евгений Савойский, – в основном это были сербы и румыны из Олтении и габсбургской Сербии, перебравшиеся в Банат ради безопасности. Во время правления де Мерси (1722–1733) в Банате осело около 10 тысяч немцев. А со второй волной в середине века прибыли еще 40 тысяч. Тем не менее немцы составляли всего 1/8 населения Баната [11].

Проблема была в том, что мало кто из немцев хотел туда переезжать. Туда лежал долгий путь (из Баварии – два месяца по реке и по дороге), а перспективы были сомнительными. Банат был, по словам одного современника, «могилой для немцев». Обещания земли, дома, мебели, налоговых льгот и оплаты путешествия были недостаточными для пополнения населения, так что правительство в Вене стало использовать Банат для высылки преступников и нежелательных элементов. Это были в основном браконьеры, алкоголики и проститутки, а также беженцы из Габсбургской Испании, которые, как считалось, осушают императорскую казну. По прибытии некоторых осужденных отправляли в рабочие тюрьмы, других – на строительство укреплений. Поток депортированных лиц никогда не был обильным, не более нескольких сотен в 1740-х годах, но они едва ли представляли собой ту сильную немецкую примесь, которой Евгений Савойский надеялся усовершенствовать биологический материал Баната [12].

Тем не менее де Мерси и его преемники-губернаторы пытались продвинуть камеральскую программу оригинальной «Работы по реставрации». Для начала они отстроили город Тимишоару, заменив бастионы огромными укреплениями в форме звезд. Внутри снесли старый город и ввели гипподамову систему с центральной площадью и плацем. Оформление Тимишоары стало образцом для новых городов и селений, где дома были выстроены квадратными блоками на участках одинакового размера в соответствии с четкими инструкциями:

Работа инженера – указать, где будут главные улицы, боковые улицы, площадь с церковью (она всегда должна находиться в центре селения), капеллан, школа и таверна. Не менее важно определить, где будет находиться общественный колодец на каждой улице, который будет выкопан следующей зимой. Каждый участок под дом должен составлять 75 клафтеров в длину и 12–15 клафтеров в ширину. Все здания должны располагаться только с одной стороны участка; дом должен быть построен таким образом, чтобы фронтоны выходили на улицу, а между двумя соседними участками оставалось не менее 9 клафтеров свободного пространства [13]. [1 клафтер равен расстоянию от одной вытянутой руки человека до другой, около 1,8 метра[20].]

Банатские должностные лица также нумеровали дома – вероятно, это первый случай столь внимательной и тщательной нумерации домов. Земельные участки, которые получали новоприбывшие для возделывания, также наносились на карту и нумеровались. Зато поселенцам дозволялось выбирать названия улиц, которые часто были связаны с их родиной – улица Палатинская, Цвайбрюккенская, Швабская и так далее [14].

Де Мерси также начал осушать болота и прокладывать поверх дороги, чтобы таким образом соединить одно поселение с другим. В процессе он сносил румынские и сербские деревни, стоящие на пути будущих дорог или занимающие поля, которые было бы более выгодно обрабатывать немецким поселенцам. В других местах немцы заселялись в существующие сербские и румынские поселения и изгоняли местных жителей. Относительно современные историки часто хвалят Банат как ранний успешный эксперимент мультикультурализма и колониального патернализма. На самом же деле Банат строился на политике, скорее близкой апартеиду: лучшая земля уходила немцам, а сербы и румыны оставались в специально отделенных зонах с менее плодородной почвой [15].

Банат оставался аграрным регионом, поскольку после осушения болот стало видно, что местные поля – хорошая, черная почва, богатая питательными веществами. Но де Мерси и его наследники не оставляли попыток развить там индустрию и построить мануфактуры. Этот проект был запущен в 1720-х годах, когда де Мерси успешно рекрутировал несколько сотен тирольских шахтеров и поселил их в горной местности на востоке Баната для добычи меди и золота. Ненемцев, если в них видели пользу, также рекрутировали: итальянцев – на шелкопрядные фермы, армян – в качестве кожевников, болгар – скотоводов и так далее. Они селились в расчерченных клеточкой местах, названия которых часто обещали некое новое начало – Новый Арад, Новая Паланка, а для испанцев – Новая Барселона. Несмотря на ограничения, евреи тоже приезжали в этот регион, и к 1780 году их проживало уже несколько сотен в Тимишоаре, где они выкупили монополию на продажу пива и спиртных напитков.

Банат, как сказал один историк, был человеческой лабораторией. Многие камералисты считали себя частью бюрократической элиты, стремящейся приумножить ресурсы и улучшить уровень жизни своих подданных. Большинство из них прятались за скучной статистикой, подробными описаниями производственного процесса и трудами по лесопользованию. Но лишь некоторые мыслили шире: о том, как сделать так, чтобы государства и регионы работали лучше и продуктивнее. Как правило, они считали, что укоренившиеся привилегии дворянства пагубны для экономики и всеобщего благоденствия. Вместо них они продвигали меритократию и воспринимали себя как новую руководящую элиту наподобие китайских мандаринов. Как выразился один из главных экспонентов камерализма, «наиболее разумное и мудрое устройство из всех в нашем мире, а таковое, скажу без колебаний, существует в Китае, не признает потомственного дворянства». (Камералистов очень интересовал Китай, потому что они завидовали китайскому производству шелка и фарфора, а также их сильной бюрократической этике.) [16]

Банат был идеальным испытательным полигоном. Поскольку он входил в королевский домен, там не было своего дворянства. Сельские рабочие, соответственно, были свободными людьми – в том смысле, что крестьяне не были привязаны к деревне лорда, а потому могли переезжать. Они должны были платить ренту провинциальному управлению, поскольку работали на их полях, но обычные взносы и налоги, как правило, были низкими. Все это соответствовало принципам, описанным в «Работе по реставрации», направленным против заселения «крестьян, привязанных к земле, крепостных» – предпочтение отдавалось «свободным крестьянам, имеющим право переезжать». Тем не менее оборот денег был ограниченным, так что крестьяне Баната часто платили продуктами. Один чиновник с отвращением отметил, как один немецкий переселенец в Новой Паланке заплатил налог «четырьмя сотнями яиц и таким же количеством червей, и он надеется послать нам еще такого же добра!». Но чаще крестьяне выполняли какую-то физическую работу. Хоть работа и была легче, чем в Венгрии и Трансильвании, она часто занимала все дни недели [17].

Хотя некоторым удалось проникнуть в Банат, в целом протестантам было запрещено там жить. В середине XVIII века габсбургские правители ограничивали присутствие протестантов в австрийских герцогствах, часто отправляя детей протестантских родителей на воспитание в католические религиозные ордена, а взрослых изгоняя в Трансильванию. В Вене и Братиславе чиновники прочесывали конвои юных правонарушителей, отправляя протестантов в Трансильванию, а католиков – в Банат. Но Банат оставался мультиконфессиональным. В 1690-х годах император Леопольд в благодарность за поддержку в войне с турками разрешил православным сербам беспрепятственно исповедовать свою религию, и наследники Леопольда не нарушали его обещания. Вместе с десятками тысяч сербов патриарх Сербской православной церкви в Пече (сейчас находится в Косово) перебрался на юг Венгрии, перемещая епархию в Сремски-Карловци. Тот же принцип толерантности распространялся на Банат. В отличие от протестантов, сербские православные прихожане едва ли сталкивались с препятствиями в Банате.

Тем не менее правители Баната культивировали нарочитое католическое благочестие, которое процветало по всей габсбургской Центральной Европе, с придорожными молельнями, шествиями бичующихся, гипсовыми статуями Пресвятой Девы и обилием торжеств. Граф де Мерси добавил еще одну дату: он объявил, что его именины должны быть государственным праздником, а также культивировал святого Яна Непомуцкого (погиб в 1393 году) в качестве покровителя Баната. Утопленный после пыток в пражской реке Влтаве, святой Ян стал покровителем наводнений, и его заступничество, как надеялся де Мерси, ускорит работу по осушению болот. Из более практичного – он заказал сооружение более 50 новых церквей в сельской местности и в Тимишоаре. Банат задумывался не только как защита от турок, но и, по словам одного современника, как «оплот христианства против иноверцев». Чтобы показать духовное превосходство христианской веры, архитекторы планировали монументальные церкви с симметричными фасадами, луковичными куполами и богато украшенными интерьерами с золотыми образами, лепниной и высокими алтарями [18].

Банат стал местом архитектурной конкуренции, где различные религиозные ордена и конфессии соперничали, чья церковь больше. Среди них самым грандиозным был новый кафедральный собор в Тимишоаре, построенный в 1740-х годах по зарисовкам из Зальцбурга, огромное святилище для паломников и базилика Марии Радны. Но православные сербы не отставали: они построили свой собор в Тимишоаре в том же десятилетии (хотя строительство башен заняло еще дополнительные 50 лет). Православный собор Тимишоары был не первой православной церковью в Центральной Европе в стиле барокко (эти лавры принадлежат собору Святых Кирилла и Мефодия в Праге), но он однозначно считается одним из первых, а территориально – одним из самых неожиданных [19].

Барочный стиль с его куполами и башенками, симметричными фасадами и монументальной архитектурой был помпезным и грандиозным. Он отлично подходил триумфализму католической церкви, которая задавила рост протестантизма в значительной части Центральной Европы. Но барокко был также излюбленным стилем императоров, королей и магнатов – с его помощью они демонстрировали богатство и власть. В Банате не было престола монарха, который передавался по наследству. Вместо этого были чиновники, но как «аристократы по таланту» они демонстрировали свою власть примерно такими же способами: строили роскошные правительственные здания, администрации и канцелярии с великолепными парадными вестибюлями, элегантными лестницами и дверными рамами с изящной резьбой. То же самое происходило и в сельской местности – школы, административные здания и почтовые отделения копировали стиль провинциального дворянства. Банат с его секулярной архитектурой наглядно демонстрировал бюрократическую идеологию камерализма.

Во второй половине XVIII века Банат утратил свою исключительность. В результате давления турок Олтения и Белград были заброшены в конце 1730-х годов. Из соображений военной эффективности императрица Мария-Терезия включила южную часть Баната в «военную границу» (систему оборонительных укреплений). Оставшееся она в 1779 году передала Венгрии, разделив остаток на графства и распродав королевские земли венгерским дворянам и купцам. И все же значением истории Баната, пусть и недолгой, не стоит пренебрегать. Это был управленческий эксперимент «сверху» на основе идей камерализма и убеждения, что людьми можно управлять и делать их эффективными производителями. Но за созданием Баната лежала опасная идея, что покладистое, упорядоченное и контролируемое общество может быть рождено, а дальше – управляемо продуктивным аппаратом контроля.