Чем дальше на восток от Рейна, тем больше крестьян. Это, разумеется, не абсолютное утверждение, но правдивое. На западе Центральной Европы, в Рейнланд-Пфальце, Франконии, Баварии и Швабии, а также в австрийских землях обитали в основном свободные крестьяне. Некоторые были обязаны работать вместо уплаты оброка своим лордам, но это регулировалось обычаями, указанными в вайстюмере, и официально обсуждалось на ежегодных собраниях. Ближе к Рейну бо́льшая часть крестьянского населения платила деньгами отсутствующим лордам, совершенно не заинтересованным в возделывании своих земель. Хоть крестьяне и жаловались, что в дни пира должны были поставлять хозяину кур и яйца, в целом они были людьми свободными.

На востоке лорды были больше вовлечены в земледелие, сами содержали крупные фермы и продавали избытки круп на местном и международном рынке. Так было не всегда, поскольку в Средние века главными предметами экспорта Центральной Европы были скот и металлические руды. Но повышение цен на зерно во всей Европе XVI века сделало коммерческую эксплуатацию зерна Центральной Европы крайне привлекательным вариантом. Землевладельцы к востоку от Эльбы были в более выигрышном положении для продвижения на новом рынке, поскольку у местных крестьянских общин было меньше закрепленных письменно прав, чем у их коллег по другую сторону реки. И помещики, соответственно, обнаружили, что куда проще конвертировать деньги за аренду в службу и таким образом использовать крестьян для работы на собственных фермах. На открытых равнинах современных Польши и Украины было много хорошей земли для выращивания зерна.

Без вайстюмера, перечисляющего их обязанности, крестьяне, как правило, не имели никакой юридической силы, поскольку под влиянием римского права большая часть судов требовала письменного подтверждения льгот и прав. Римское право играло на руку помещикам. В суде, когда ни лорды, ни крестьяне не могли привести письменного доказательства своей правоты, судьи чаще делали выбор в пользу лорда, ссылаясь либо на его абсолютную власть (dominium – также романизм), либо вовсе на римский закон о рабстве. Так что суды и помещики объединяли силы, чтобы превратить крестьян в крепостных, привязанных к деревне, в которой родились, и обязанных выполнять все более и более изнурительные работы. Поскольку аристократы-землевладельцы, как правило, контролировали местные парламенты, обязательства крестьян письменно фиксировались в законе, в том числе запрет переезжать за пределы владений их лорда [1].

Через Центральную Европу проходила тонкая линия, разделяющая территорию по течению Эльбы на то, что немецкие историки называют «лендлордизмом» (нем. Grundherrschaft, помещичье землевладение), на западе и крепостное право (нем. Gutswirtschaft, буквально «маноральная экономика», манорализм, где крестьяне работали на полях своих лордов) на востоке. Начиная с 1500 года крестьянам в восточной половине Центральной Европы приходилось все больше работать на фермах помещика: пахать, удобрять, собирать урожай, молотить зерно, возить на рынок, нередко все семь дней в неделю. В Польше и Венгрии даже безземельные селяне были обязаны работать на лорда. Фермы лордов часто были очень большими, занимали около трети или даже половины всех пахотных земель на территориях Польши, Померании и Мекленбурга, а также герцогств Шлезвиг и Гольштейн [2].

Никакой последовательности не существовало. К востоку от Эльбы крестьяне и лорды часто меняли работы на оброк, а потом меняли обратно в зависимости от того, что было экономически выгоднее. Близость дорог и рек также имела большое значение. У лордов не было задачи заставить крестьян работать на их полях, если плоды их трудов нельзя было увезти на продажу – намного лучше было собирать оброк деньгами. Где не хватало рабочей силы, у помещиков был незавидный выбор. Они могли либо потребовать большего от своих крестьян, которые могли попросту сбежать после такого, либо попытаться привлечь новых поселенцев с помощью убеждений – предлагая сильно урезанную ренту и свободу от тяжелой службы.

Но крепостное право имело свои плюсы. Лорды, стремящиеся заработать на ведении сельского хозяйства, а не просто на сборе оброка, с большей готовностью вкладывались в строительство дамб и ирригационных систем, в развитие инноваций, от севооборота до сеялок. В Гольштейне лорды часто переключались с производства зерновых на скотоводство, переделывая фермы в высокопродуктивные предприятия – экспортеры молочной продукции с экономической выгодой, доходившей сверху вниз и до рабочих. В других местах лорды настаивали, чтобы крестьяне объединяли свои полосы посева в единые поля и увеличивали производство, чтобы крестьяне сами становились экспортерами зерна. Крепостные на севере Священной Римской империи, в Бранденбурге и частично вдоль балтийского побережья, как правило, жили лучше и богаче свободных крестьян в Швабии [3].

Землевладение везде было сложной темой. В основе лежало убеждение, что поля принадлежат лордам, поэтому крестьяне должны были платить за их обработку. Однако общая земля за пределами деревни не принадлежала никому. Крестьяне могли пасти там свой скот и стада и использовать желудевые рощи для свиней, но не делать из этой земли пашню, потому что это было бы указанием на принадлежность. Склоны холмов, подходящие для виноградарства, как правило, лордам не принадлежали, они принадлежали всему сообществу – люди вместе обрабатывали виноградники, часто с помощью особо учрежденных сообществ виноделов. Крестьяне могли возделывать земли для своей прибыли – полосы и поля, которыми они занимались для лорда, однако если они хотели больше собственной земли, предполагалось, что они будут ее арендовать у таких же крестьян или расчистят лесную зону. Поскольку реестры на землю практически не велись, так и оставалось неясным, сколько было этих лесных зон и какая их часть была расчищена под пашни.

Судебные разбирательства между лордами и крестьянами-арендаторами по поводу налогов, услуг и границ продолжались по всей Центральной Европе. Первым шагом для потерпевших общин или отдельных крестьян было подать ходатайство помещику через городской суд. Затем ходатайство пробивалось через манориальный суд в суд графства или окружной, а в некоторых случаях доходило до королевской или герцогской администрации. Судебный процесс был долгим, а результат судебной тяжбы – ненадежным, поэтому большинство лордов, получая обвинение от своих крестьян, пытались с ними договориться. Упрямые лорды могли ожидать как минимум полных тревоги поездок по одиноким провинциальным дорогам, но в большей части Центральной Европы отношения между лордами и крестьянами строились на компромиссах, не конфронтации. В редких случаях напряжение перерастало в открытый мятеж: в 1514 году в Венгрии, в 1525 году – на юго-западе Священной Римской империи и в 1573 году в Хорватии. Все они были жестоко подавлены. Результатом стали указы и законы, поддерживающие существующий законопорядок, как правило, не в пользу крестьян.

Состояние крестьян отличалось не только от востока к западу, но и от региона к региону, более того, от деревни к деревне. Некоторые крестьяне имели в собственности приличные участки, до сотни гектаров (250 акров), и доход, превышающий доход некоторых аристократов. В Венгрии богатые сельские жители считались практически равными дворянам, а потому им позволялось присутствовать на собраниях провинциального дворянства, хотя они, как правило, сидели сзади. Но многие сельские жители не имели своей земли и работали, как правило, на фермах своих более обеспеченных соседей. Некоторые жили в шалашах, в землянках с туннелями, по которым можно было сбежать от сборщиков налогов, но в основном сельские рабочие жили в более здоровых условиях. Один шотландский наблюдатель отметил в Западной Венгрии чистые белоснежные дома в тени грецкого ореха или акации, с аккуратными полями позади – «возможно, лучшая картина богатого и процветающего крестьянства, которую только можно найти в Европе» [4].

В основном дома состояли из двух комнат с кухней и печкой (но часто без камина), кладовой и погребом. Вторую комнату часто отводили для особых случаев – например, родов, смерти, приема важных гостей; их набивали льном и вышивкой, которые для крестьян были таким же признаком богатства, как лошадь и телега. Жилье, за исключением зимнего времени года, предназначалось только для сна и приготовления пищи, день проводили в полях, под навесом, который был при входе в каждый дом, или в сарае, который деревенские жители приспособили для выпивки и игры в карты. Вплоть до XIX века часы были редкостью, и ежедневная жизнь выстраивалась по расписанию с помощью звона церковных колоколов и петушиного крика. В садах можно было выращивать строго только овощи и травы, так что лишняя земля для цветов была признаком богатства.

В основном организацией деревенской жизни занимались сами крестьяне: они вместе распределяли время, когда заниматься посевом и сбором урожая, решали, как разделять поля. Деревенские суды, состоявшие из старейшин, решали, как наказывать за мелкие преступления. Поскольку держать обвиняемого под стражей было довольно дорого, они чаще прибегали к публичным унижениям – например, приковывали к позорному столбу, публично сбривали усы, штрафовали, избивали, отправляли на дорожные работы. В кальвинистских сообществах совет старейшин или пресвитерия местной церкви часто выполняли функцию деревенского суда: пристыжали негодяев, заставляя их исповедоваться в своих прегрешениях перед всеми прихожанами или стоять на пороге церкви в воскресенье, пока добросовестные прихожане проходят внутрь. Более серьезные преступления, как правило, рассматривались в манориальном суде, где заседали официальные представители лорда.

Крестьянские сообщества никогда не были самодостаточными, и периодически возникала потребность в других работах, которые на постоянной основе не могли бы обеспечить существование. Странствующие группы заполняли пробелы, брались в основном за грязную работу – это были ремонтники, кожевники, кузнецы, артисты, лошадиные торговцы и палачи. Этим, как правило, занимались цыгане, хотя это понятие используется как обобщающее, в него включались разные группы. Таким образом, если рома и синти, говорящие на румынском, пришли из Северо-Западной Индии, ениши, которые выполняли аналогичную роль в обществе и экономике Центральной Европы, имеют отдаленные немецкие корни.

Цыгане пришли в Европу с последней волной миграции с Востока, начавшейся с готами еще в IV веке. Они прибывали в Европу не единым потоком, а волнами, с конца XIV по XVIII век. Смуглые, часто ярко одетые, говорящие на неизвестном языке, они сначала были приняты за татар, ветхозаветных филистимлян или египтян (отсюда в английском слово Gypsy – от Egypt, Egyptian). Немецкое слово «цыган», Zigeuner, и его центральноевропейские варианты (венгерское cigány, чешское cikán, польское cygan и румынское ţigan), вероятно, происходят от греческого слова athinganoi, то есть «неприкасаемые».

Цыгане называют себя «рома», то есть «люди», но лишь в конце XVIII века ученые установили, что их язык происходит от санскрита. Пользуясь пробелами в сельской экономике, многие цыгане брались преимущественно за низкоквалифицированную работу, лишь подтверждая таким образом свой статус аутсайдеров наравне с лесными жителями угольщиками (с которыми они нередко объединялись). Их внешние отличия порождали безумные слухи и обвинения в краже детей, в отравлении воды, в шпионаже для турок – и иногда это выливалось в насилие и даже убийства.

Цыгане в основном вели полукочевой образ жизни: зимой устраивались в палатках и хижинах, а летом путешествовали. Начиная с XVI века правители и парламенты во всей Центральной Европе все больше обеспокоены беспорядками в сельской местности и бродяжничеством как одной из причин подобных беспорядков. Борьба против бродяг и попрошаек нередко затрагивала и цыган. В одном из описаний 1586 года приводятся категории людей, нежелательные для пребывания в городе Нассау Рейнской области:

Цыгане, бродяги, бесхозные вагабонды, уличные музыканты со скрипками, цитрами и другими струнными инструментами, жулики, гадалки, бездельники-попрошайки, хулиганы, коробейники и прочий сброд, промышляющий грязными делами, убийствами, грабежами, кражами, поджогами и подобными злодеяниями; и прорицатели, фокусники, гадалки с хрустальным шаром, и шарлатаны, прикидывающиеся докторами, которые могут лечить людей и скот, но лишь с целью незаконно обманывать бедных людей [5].

Чтобы избежать ареста, многие цыгане перебирались в тени городов и в большие поместья. Тем не менее местные магистраты рутинно игнорировали предписания против цыган, потому что они были довольно глупыми. Законы, запрещающие бродяжничество, не предусматривали исключений и не признавали, что цыгане обладали умениями, важными для местного общества. Как указывает перепись цыганского населения от 1760 года, проживавшего на территории современной Словакии, во главе большинства цыганских домохозяйств стояли ремесленники, обычно кузнецы и плотники, которые часто были еще и музыкантами. Поскольку по дорогам бродили и другие, менее уважаемые, люди, магистратам и так хватало забот. В начале XVIII века в некоторых частях Центральной Европы бродяги составляли почти 1/10 населения [6].

Несмотря на запрет бродяжничества, цыгане Центральной Европы продолжали кочевать в летние месяцы, без, судя по всему, особых попыток их остановить со стороны местных властей. В княжестве Трансильвания парламент издал закон, позволяющий цыганам перемещаться за плату; он пытался организовать их сообщества под руководством так называемых воевод, ответственных за сбор налогов и обеспечение порядка. Цыганские лагеря за пределами города были весьма популярны, и к цыганам-мастерам относились терпимо, пока они не заходили на территорию прав членов гильдии. В некоторых частях Трансильвании цыгане переезжали в сельскую местность и быстро смешивались с крестьянами [7].

Польша и Литва ничем не отличались в принятии законов, запрещающих цыганам кочевать под страхом изгнания или заточения в тюрьму. Но, как и в остальной Центральной Европе, наказания применялись редко. Местные польские и литовские лорды выдавали «гарантии хорошего поведения», чтобы цыгане могли спокойно посещать ярмарки и рынки, и активно привлекали цыган к оседлой жизни в их землях. Большие группы цыган перебрались в обширные владения рода Радзивиллов в Литве. Эти владения насчитывали не менее 2000 городов и деревень, и места было достаточно, чтобы разместить как кочевые цыганские таборы, так и оседлых цыган-ремесленников. Во владениях Радзивиллов в Сморгони (современная территория Беларуси), в городе существовала академия по дрессировке медведей: зверей учили танцевать в деревянных ботинках, вероятно, для подтанцовки путешествующим цыганам-музыкантам [8].

Центральная Европа никогда не строилась на гомогенных блоках населения. Даже не считая смешения различных лингвистических и культурных групп в пограничных регионах, шел обильный поток иммиграции. В Польше, Венгрии, Трансильвании и Богемии во всех городах был высокий процент немецкого населения; происхождение этих немцев можно отследить как минимум до XIII века. Немецкие купцы и патриции или контролировали почти все местное правительство, или, как в Вильнюсе в Литве и Клюже в Трансильвании, подключались к соглашениям о разделении власти, когда в правлении одна национальная группа сменяла другую. В Трансильвании и Венгрии в сельской местности румынских пастухов и рабочих привлекали для восполнения дефицита населения; они часто строили деревни рядом с устоявшимися общинами и следовали своим законам и религиозным обрядам. Верхняя Тиса, что сейчас находится на западе Украины неподалеку от города Берегово, представляла собой мозаику поселений: венгерские, румынские, украинские, с горсткой немецких землевладельцев. Поскольку земли долины нуждались в осушении, там было и несколько фламандцев [9].

Миграция повлекла за собой неожиданные перемещения народов. Между 1500 и 1650 годами многие шотландцы осели в Польше, причем не только на балтийском побережье, но и в глубине страны, в Люблине, Тарнове и Кракове. Английский путешественник Файнс Морисон и неутомимый шотландский авантюрист Безухий Вилли Литгоу (прозванный Безухим (Lugless) из-за того, что когда он был ребенком, братья жестоко отрезали его уши (lug – старое сленговое слово, обозначающее ухо)), обнаружили их там в начале XVII века и указали, что их там проживало несколько десятков тысяч. По мнению Литгоу, Польша была «матерью и кормилицей шотландских детей и юнцов». На деле же в любой случайный момент в Польше проживало, скорее всего, меньше 10 тысяч шотландцев, и они в основном торговали зеркалами, ножницами, карманными платками, апельсинами и другими дешевыми товарами, часто представляя интересы небольшого количества богатых шотландских купцов, проживающих в Кракове. К концу XVII века большинство шотландцев уехали из Польши, практически не оставив следов своего пребывания [10].

Контрастируя с шотландцами, армяне в Центральной Европе имели связи с международной дальней торговлей, поскольку пользовались преимуществами сети деловых контактов, наработанных веками на Балканах, Ближнем Востоке и Кавказе. Армяне проживали в Центральной Европе как минимум с XII века. Их количество сильно возросло в результате разрушения армянского царства Киликии (сейчас – юг Турции) в 1370-х годах, а также, век спустя, после разорения турками армянской торговой колонии в Кафе (сегодня Феодосия) в Крыму. И в Польше, и в Трансильвании армянских беженцев хорошо принимали, давали право на самоуправление, включая собственный суд старейшин. Кодекс, которому они следовали в позднем средневековом Львове, сохранился до наших дней и представляет собой странный сборник туманных и неуместных положений, в том числе право на спасение в открытом море, правила похищения, а также штрафы, которыми следует обложить быка, задушившего своего товарища (быка) [11].

Армяне в большинстве своем промышляли торговлей, и некоторые впоследствии воспользовались своими богатствами, чтобы купить поместья в провинции, таким образом покупая место в обществе польских и венгерских аристократов. В отличие от армян, евреи, скорее как цыгане и странствующие шотландцы, сначала взяли на себя роли, которые не могли исполнять члены традиционных сельских сообществ: становились кожевниками и красильщиками, занимались ремонтом одежды и обуви, торговали дешевыми и подержанными товарами. Большинство сельских жителей обменивали один товар на другой, а деньги придерживали для уплаты налогов и необходимых покупок, а евреи использовали вырученные деньги для краткосрочных займов, пользуясь свободой ростовщичества, которой до Реформации были лишены христианские заимодавцы. Как и цыгане, евреи были, как неэлегантно, но точно выразился историк Юрий Слёзкин, «кочевым обслуживающим персоналом» («кочевниками в услужении»), ищущим экономические пробелы в преимущественно аграрной экономике [12].

В большей части Центральной Европы еврейское население было малочисленным. В Священной Римской империи (без Богемии) в начале XVIII века проживало около 40 тысяч евреев, в Венгрии – 11 тысяч, так что в обоих случаях евреи составляли значительно меньше 1 % населения. Но эти цифры меркнут рядом с Польшей и Литвой, где к 1720 году проживало около 375 тысяч евреев – они составляли около 4 % населения. Однако еврейское население было распределено неравномерно, с преобладанием в нынешней Западной Украине, где в XVIII веке оно составляло до 1/3 или даже 1/2 жителей некоторых областей [13].

Многие евреи, ранее проживавшие в Рейнланд-Пфальце, разбрелись по Центральной Европе в период позднего Средневековья, чтобы избежать гонений. С ними в Центральную Европу пришел их смешанный язык, идиш, представляющий смесь верхнегерманского, арамейского и иврита; идиш писался буквами иврита справа налево. Большинство евреев были не горожанами, а, как тогда говорилось, Landjuden (буквально «евреи земли»), они проживали в деревнях и маленьких торговых городах, знаменитых штетлах (shtetl) или «местечках» польской и литовской провинции. «Штетл» – уменьшительная форма слова «штот» (shtot) на идише, что означает «город», это слово и по сей день остается метафорой и утраченного мира соседства, и неустойчивости, от которой стремилось сбежать множество евреев. Этот мир смотрит на нас с картин Марка Шагала (1887–1985): простые домики вдоль грязных дорожек, крепко сжимающие Тору раввины в покрывалах для молитвы, скрипачи, примостившиеся на крышах, и волшебные коровы, парящие в небесах.

В Священной Римской империи 90 % еврейского населения проживало в небольших поселениях, но их, как правило, было очень мало, недостаточно для еврейского кладбища или синагоги, так что религиозная жизнь велась дома, и роль кантора брал на себя человек с лучшим голосом. Многие мужчины-евреи (и некоторые женщины) занимались каким-то ремеслом, но само дело варьировалось от места к месту. Во Фризии евреи в большинстве своем занимались торговлей скотом, содержали бойни и мясные лавки; во Франконии они отжимали виноград и изготавливали вино согласно кошерным правилам, но продавали вино как евреям, так и неевреям; в Швабии евреи разводили лошадей, и так далее. Если правила местной гильдии запрещали евреям работать портными, они находили другую нишу, например ремонт одежды. Или, если у местной гильдии золотых и серебряных дел мастеров была монополия на ювелирную торговлю, евреи могли вместо этого развить производство по гравировке и огранке драгоценных камней.

Евреи были уязвимой группой не в последнюю очередь из-за того, что считалось, что у них есть деньги. Даже если местное управление не настаивало, чтобы евреи носили желтые отметки или отличительные шляпы, их легко было выделить из толпы, чтобы сделать мишенью: мужчин – по бороде, женщин – по платку на голове. Более того, местные жители часто вставали против евреев в тяжелые времена, обвиняя их в несчастных случаях и экономическом упадке. Для своей же безопасности некоторые евреи группами съезжались в городах, часто – за воротами, хотя в некоторых местах строгие требования обязывали строить гетто, где несколько тысяч евреев должны были ютиться на одной-единственной улице. Но даже при этом изгнания были частой практикой: из Берлина и Бранденбурга в 1510 году и затем еще раз в 1573 году; из Регенсбурга в 1519 году и из всей Баварии в 1551 году; из Франкфурта в 1614 году и так далее. Также к этому списку стоит добавить те частые случаи, когда местные магистраты либо изгоняли несколько еврейских семей, которые проживали в смешанных сообществах, либо вводили настолько невыносимые ограничения по условиям бракосочетаний и количеству детей в семьях, что евреи сами были вынуждены сниматься с места [14].

Евреи искали защиты. В период позднего Средневековья они перебрались в Швабию и Франконию, именно потому что рыцари и графы местных мелких княжеств могли за ними приглядывать и в случае беды – защищать. В других местах более состоятельные евреи выкупали особые привилегии у правителей и лордов, которые снимали местные ограничения и смягчали требования к проживанию. Некоторые получали статус «придворных евреев» (Hofjuden) и снабжали двор предметами роскоши и займами. Их возможности расширились, когда вследствие дефолтов, краха торговли и валют во время Тридцатилетней войны многие солидные банки разорились, вплоть до ликвидации банка Фуггеров в 1657 году. Из торговцев драгоценными камнями и ростовщиков, ссужающих правителей кредитами под высокие проценты, евреи стали главными банкирами, спонсируя армии и придворные изыски.

Придворные евреи помогали правителям финансово держаться на плаву. Они также освобождали графов и герцогов Священной Римской империи от обязанности вести переговоры с парламентами, создавая денежный поток, позволяющий правителям обходить всяческие новые условия, выдвигаемые парламентами. Более того, у придворных евреев имелись деловые связи, а также много родственников, к которым можно было обратиться за помощью в интересах правителя, причем помощь могла выражаться разными способами: снаряжение армий, доставка лошадей, чеканка монет и закупка драгоценных металлов для этих целей, переговоры по торговым соглашениям. И даже когда король Пруссии Фридрих Вильгельм I решил, что ему необходимы высокие гвардейцы-гренадеры, он обратился к придворному еврею Якову Гомперцу, с тем чтобы тот прочесал всю Европу в поисках самых высоких, и оплачивал эту работу по скользящей шкале [15].

Но, несмотря на всю пользу, придворные евреи находились в нестабильном положении. У них, как у аристократов высшего звена, были большие городские дома, загородные поместья и дорогие любовницы, но они целиком и полностью зависели от своих покровителей. Внезапные изменения в верхушке часто приводили к сфабрикованным обвинениям в мошенничестве и хищениях, захвату имущества и даже убийствам. Из евреев запросто делали козлов отпущения, когда правителю приходилось отбиваться от жалоб на злоупотребления в управлении, также это была удобная мишень для погромов. Богатые еврейские семьи, которым удавалось выжить, как правило, выживали благодаря интеграции в широком обществе – новым карьерам в армии, бракам с членами зажиточных семей, принятию христианства.

Польша была более безопасным местом. Начиная с XIII века королевские хартии предоставляли польским евреям значительные права на самоуправление и помещали евреев, живущих в городах хартии, под личную защиту правителя. И в штотах, и в местечках евреи в Польше развили потрясающий комплекс общественных институтов. С помощью муниципалитетов, или кагалов, еврейские сообщества возводили школы, храмы, госпитали, суды, даже сообщества трубочистов. Над кагалом заседал так называемый ваад (совет) четырех земель (или трех, или пяти – это разнилось), состоящий из делегатов кагалов и совета раввинов, и ваад рассматривал сложные судебные дела, регулировал поведение, распределял налоги, которые евреи платили совместно в королевскую казну.

В Польше евреи чувствовали себя дома больше, чем где бы то ни было еще. По легенде, ивритское название Польши, Полин, произошло от божественного предписания «по лин», то есть «живите здесь», или же означало «по лан Ях» – «здесь живет Господь». Как бы то ни было, народная этимология убедила евреев, что их поселение в Польше – часть божественного плана. Как объяснил один раввин еще в далеком XV веке, Польша была «издревле убежищем для изгнанных детей Израиля». Век спустя раввин из Кракова выразился прямее: «Возможно, нам стоит предпочесть кусок сухого хлеба в мире в этой стране… где ненависть к евреям не так огромна, как в германских землях. С позволения Всевышнего, так и будет продолжаться до прихода Мессии» [16].

Польский сейм установил ограничения для еврейской торговли в отношении правительства, что ограничило возможности придворных евреев процветать в Польше. Тогда евреи обратились к отдельным аристократам. На территории современных Беларуси и Украины аристократы-землевладельцы поощряли еврейскую иммиграцию и чтобы оживить свои города и деревни, и чтобы получить дополнительный доход от ренты и прочих обязательных платежей. Многие пошли дальше, дав евреям право собирать налоги, заниматься фермерством на землях поместий, используя труд крестьян, и создавать новые пахотные земли. Но главное право, которое евреи выкупили у лордов, – монополия на продажу алкоголя. Когда в XVIII веке упали цены на зерно, землевладельцы стали стремительно конвертировать зерно в водку, продавая права производителям. Как объяснил один из величайших польских магнатов XVIII века, Юзеф Чарторыйский: «В нашей стране винокурни можно называть монетными дворами, потому что только благодаря им у нас есть надежда продавать зерно в сытые годы».

К XVIII веку не менее трети всех евреев в Польше были тем или иным образом задействованы в производстве водки и пива – поляки, как хорошо известно, пили не менее трех литров пива в день, после чего переходили к крепким спиртным напиткам. Поскольку лорды, как правило, запрещали домашнее пивоварение и винокурение, перед евреями оказался захваченный рынок. Описания сельских таверн были неизменно депрессивными. Вот слова одного очевидца, датированные началом XIX века:

Таверна, как правило, – жалкая нора <…> где в углу большого сарая выделено место для лошадей и площадка для повозок; вход находится под низким порогом или брусом; пол – земля; мебель – длинный стол, или два-три небольших в углу, много сена, иногда – еще несколько поднятых досок, формирующих лежанку с сеном сверху в качестве постели. <…> Тут еврей, которому помогает грязнолицая Рахель, с острым и нервным взглядом целый день она подносит убогим посетителям пиво, солому и пшеницу, препираясь с пьяными крестьянами и выколачивая из них деньги. [Рахель здесь – не реальное имя, а слово, используемое как унизительное обозначение женщины-еврейки.] [17]

Неприязнь, вызванная тесными отношениями евреев с лордами и тем, что многими считалось еврейской эксплуатацией крестьянства, подливала масла в огонь и стала одним из факторов масштабного восстания на территории современной Украины под предводительством казака Богдана Хмельницкого (см. главу 15). С 1648 года восстание погрузилось в хаос: казаки убивали польских дворян, униатских священников и евреев. Несколько десятков тысяч евреев были убиты, и неизвестное количество – проданы в рабство татарам. Сохранившиеся свидетельства очевидцев рассказывают о жестокости казаков и крестьян, которые к ним присоединялись, о разрушении синагог и свитков Торы. Для евреев убийства были вдвойне болезненными, потому что, согласно древним пророчествам, 1648 год должен был стать годом искупления, когда мертвых возвращают к жизни [18].

В этот тяжелый период многие польские евреи ушли в себя, принимая либо фатализм, что было увековечено в образе Тевье-Молочника из произведения Шолома Алейхема (основа героя Тевье бродвейского мюзикла «Скрипач на крыше»), либо переменную уверенность ветхозаветного Иова, что трудности – божественное испытание, которое посылают только самым верным. В это непростое время стали развиваться мистические течения, включая слухи о прибытии Мессии и об установлении нового порядка, от чего легализм традиционного иудаизма заменился более личной и молитвенной религией, лишенной церемоний и раввинских придирок. В XVIII веке эти тенденции породили расплывчатую совокупность убеждений, известную как хасидизм; хасидизм учил, что Бог имманентен во всем и что Его нужно радостно прославлять – хоть кувырканием и стоянием на голове.

Еврейское население Речи Посполитой увеличилось вдвое за век после 1650 года, но этот демографический рост не был сопровожден соответствующим экономическим взлетом. К началу XVIII века, вероятно, около 20 % еврейского населения Польши были попрошайками, и в современном идише сохранилось огромное количество способов описать нищего: shnorer – попрошайка, luftmentsh – человек без дохода, medine yid – бездомный нахлебник, и еще с дюжину синонимов. Поток войн, проникающих в Речь Посполитую во второй половине XVII века, усугублял тяжелое положение, периодически вынуждая группы бедных евреев переселяться на запад, что шло вразрез с исторической миграцией евреев на восток. Сразу после восстания Хмельницкого 1648 года около 10–15 тысяч евреев перебрались из Польши в Священную Римскую империю. В последующие десятилетия за ними последовали еще тысячи, часто перемещаясь группами по 50–100 человек [19].

Стандартной реакцией городов на мигрантов-евреев было следующее: дать им пройти, не дать им шанса осесть. До того, как им удавалось найти «тихую гавань», как правило, на окраине существующих еврейских сообществ, многие евреи выживали за счет попрошайничества. В общественном воображении они присоединились к бесформенной массе нежелательных элементов, которых в одном указе описали следующим образом:

… Бродяги, вагабонды, чужеродные попрошайки, в особенности еврейские, дармоеды, люди без очевидной работы, или утверждающие, что их похитили турки, и теперь они просят милостыню, люди, разгуливающие с медведями, мешками безделушек и другими развлечениями [Брюнсвик, ок. 1700 года] [20].

Безземельные, нищие евреи подчеркивали иначе менее очевидную бедность сельской местности. В различных указах раз за разом еврейские попрошайки приравнивались к деревенской разрухе, и встречался призыв разобраться с этими проблемами. Однако правительства и советники по всей Центральной Европе все больше и больше понимали, что неимущие евреи были частью более крупной проблемы, касающейся структуры экономических отношений в сельской местности. Если евреям можно было запретить попрошайничать и торговать, то их можно было сделать полезными подданными: их деловые навыки могли бы оказать трансформирующий, даже «алхимический» эффект на сельские предприятия. Но чтобы это произошло, экономический ландшафт должен был полностью измениться. Люди, искавшие способ его изменить, были первыми политическими экономистами, известными как камералисты. Пусть сегодня они практически забыты, они внесли большой вклад в изменение Центральной Европы [21].