Почти все королевства Центральной Европы разделяла религия. У правителей конфессионально раздробленных государств было два варианта. Первый – издать закон, указывающий, какая вера является «правильной», и начать гонения иноверцев; второй – проявить толерантность. Первая опция стоила огромных усилий: Нижние земли и Франция погрязли в жестокой 40-летней гражданской войне, забравшей много жизней. Война достигла апогея в августе 1572 года, когда во время пира в канун дня святого Варфоломея французское правительство организовало нападение на французских протестантских лидеров, которое быстро переросло в настоящую бойню. За несколько следующих дней католические группировки убили около 3000 протестантов в Париже и, вероятно, еще в 2 раза больше – в провинциях. Даже Иван Грозный, которому жестокость была не чужда, осудил насилие французского правителя [1].

Один историк недавно заметил, что «никакое государство в XVI веке не могло с легкостью представить – или по своей воле принять – мирное сосуществование разных конфессий». Конечно, многое зависит от того, что он имеет в виду под словами «с легкостью» и «по своей воле». Как бы то ни было, опыт Центральной Европы сильно отличался от опыта Западной Европы. Во многих частях региона в течение XVI века экспериментировали с мирным сосуществованием и компромиссом. В некоторых случаях это было следствием провала решения вопроса насильственным путем, но в других таково было изначальное благоразумное и справедливое решение проблемы религиозного разнообразия [2].

Аугсбургский религиозный мир, соглашение, заключенное в Священной Римской империи в 1555 году, закрепил за правителем княжества, герцогства или крупного землевладения право выбирать лютеранство или католицизм. Подданным оставалось только подчиниться; впрочем, у них была возможность покинуть эти земли. Условия соглашения означали, что почти вся империя должна стать протестантской, по крайней мере номинально, поскольку единственными католическими правителями, имеющими значение на тот момент, были правители Австрии и Баварии, плюс несколько епископов и аббатов, поддерживающих Рим. Однако многие подданные католических правителей были протестантами, и они часто контролировали парламент. Хоть кальвинизм не был одним из вариантов, предполагаемых соглашением, некоторые правители переняли его в 1560-х годах, главным образом в Рейнланд-Пфальце и Касселе, и стали возникать сообщества дерзких кальвинистов, в основном по нижнему течению Рейна и во Фризии.

На их территориях и протестантские, и католические правители пытались привить населению религиозный конформизм, публикуя указы, во что верить и как жить. Но хотя правители, как правило, строго наказывали за азартные игры, ругательства, леность и сексуальную распущенность, они не слишком усердствовали в насаждении религиозного повиновения, боясь сопротивления. Более того, местные сообщества католиков и протестантов часто попросту игнорировали все эти предписания. Они заключали сделки, делили церкви между собой по расписанию, призывая верующих к молитве разными колоколами. Конечно, бывали и внезапные вспышки насилия, когда банды вмешивались в ход службы. Но почти во всей Священной Римской империи насилие было сосредоточено в протестантской среде, с частыми столкновениями между умеренными лютеранами и более радикально настроенными энтузиастами.

Много где в Центральной Европе, и в Священной Римской империи, и за ее пределами, разные религиозные сообщества мирно сосуществовали. Немецкий купец, посетивший Вильнюс в 1580 году, отметил:

Помимо лютеран в городе есть множество других религий и сект, у каждой из которых есть своя церковь и обряды; это католики, кальвинисты, православные, – московиты – анабаптисты, последователи Цвингли [швейцарский реформист], а также евреи, у которых есть собственные храм и синагога. Есть еще и язычники, или татары, и все религии, конгрегации и секты имеют свободу убеждений, и никто никого не беспокоит [3].

Богемия и Моравия имели такое же разношерстное население. Помимо лютеран, кальвинистов и небольшой группы католиков, там было множество представителей вероисповеданий, в которые превратился гусизм – сдержанные утраквисты, обряды которых едва ли отличались от католических; чешские братья, которые пытались воссоздать утопическое христианство Нового Завета; и радикальные секты, которые, в зависимости от точки зрения современников, либо практиковали строжайшее моральное поведение, либо предавались крайней распущенности. В 1548 году король Фердинанд I изгнал чешских братьев и секты из Богемии, после чего многие из них перебрались в соседнюю Моравию, где слово Фердинанда не было законом. Один католический наблюдатель позже насчитал не менее 25 еретических сект в Моравии, включая «бесноватых», которые бредили божественным экстазом; адамитов, которые учили, что нагота и свобода сексуальных отношений восстанавливают невинность Эдемского сада; манифестарианцев, которые считали, что Христос и дьявол существуют на земле во плоти, и так далее [4].

Веротерпимость была характерна не только для локальных общин в условиях религиозного многообразия. Во всей Центральной Европе правители, парламенты и городские магистраты часто санкционировали толерантность. Самый ранний пример – мир Кутна-Горы 1485 года, в котором богемский парламент дал свободу вероисповедания католикам и сдержанным утраквистам, но не чешским братьям. С наступлением Реформации подобные решения принимались все чаще. Вероятно, первым из них было Давосское решение, скорее всего, 1526 года (точная дата неизвестна), которое регулировало религиозные вопросы в швейцарском Граубюндене. Явно под некоторым давлением католические градоначальники согласились, что «каждый человек любого пола и статуса вправе выбирать, принимать и открыто придерживаться католического или протестантского вероисповедания, как укажет им совесть» [5].

Тот же принцип распространялся на остальные территории Швейцарской конфедерации. Большинство провинциальных кантонов остались католическими, а города приняли протестантизм в 1520-х годах, часто – под влиянием убедительных местных проповедников: Ульриха Цвингли в Цюрихе, Иоахима Вадиана в Санкт-Галлене, Иоганна Эколампадия в Базеле, каждый из которых поставил свою печать на учение Лютера. Вспыхнул конфликт между протестантским Цюрихом и соседним католическим кантоном Швицом в 1529 и 1531 годах, но ни одной стороне не удавалось сломить другую; они не очень-то и пытались – солдаты предпочитали брататься, а не сражаться, о чем свидетельствует известный случай, когда солдаты делились друг с другом супом там, где должно было быть поле боя.

Сделка, заключенная в 1531 году с целью положить конец конфликту, предвосхитила Аугсбургский мир 1555 года, потому что позволила правительствам индивидуальных кантонов выбирать официальную религию. Разлады между кантонами и внутри них решались в особых судах, или «паритетных комиссиях», которые состояли из равного количества католиков и протестантов. В кантонах, где население составляли представители разных религий, допускалось разделение территорий, так что кантоны Гларус и Аппенцелль в итоге были разделены в соответствии с конфессиями. В остальных местах церкви делили между собой, или потрясающим образом священник просил проводить две раздельные службы, чтобы удовлетворить и католических, и протестантских прихожан. Разногласия, как правило, решались мирным путем. Поскольку Швейцарская конфедерация следовала традиционному закону, а не строгим принципам римского права, было много способов достигнуть компромисса [6].

На другом краю Центральной Европы, в Трансильвании, сложности с вероисповеданием тоже привели к тому, что веротерпимость была признана на уровне парламента. «Во имя мира» в 1564 году парламент признал и лютеранство, и кальвинизм «приемлемыми религиями», разрешая последователям свободу вероисповедания. Четыре года спустя толерантность распространилась и на унитарианцев – при условии, что их министры будут «проповедовать и зачитывать Слово Божие» и что «никого не будут беспокоить из-за его веры». Но католики все равно подвергались гонениям, их церкви периодически закрывали, а клириков изгоняли. В Трансильвании с унитарианцами было то же самое, их предводитель, Ференц Давид, в 1572 году был заключен в тюрьму за выдуманное преступление, «религиозную инновацию». Лишь в 1595 году католики, унитарианцы, лютеране и кальвинисты были официально признаны равными по статусу и в равной степени заслуживающими право свободно исповедовать свою религию. Сюда же можно причислить и большинство православного населения, чьи права защищались отдельно [7].

Даже в католических опорных пунктах, Австрии и Баварии, толерантность была нормой, просто потому что нужно было согласие преимущественно протестантских парламентов, чтобы собирать налоги. Сын и наследник Фердинанда I, Максимилиан II (годы правления 1564–1576), получил в 1568 году 2,5 миллиона дукатов от парламентов Верхней и Нижней Австрии в обмен на религиозную свободу для провинциального дворянства. А в 1578 году распространение толерантности на герцогства так называемой Срединной Австрии – Штирию, Каринтию и Карниолу – принесло брату Максимилиана эрцгерцогу Карлу 1,7 миллиона дукатов, а также местные парламенты взяли на себя финансовые обязательства по поддержанию и укреплению военной границы. Тем временем герцог Альбрехт V Баварский перенял, по его словам, «скользкую и провокационную» политику относительно вопросов религии, пойдя на компромисс с протестантскими лидерами в обмен на обещание парламента выплатить все долги [8].

В Богемии император Максимилиан II также шел на уступки ради поддержания мира и получения субсидий от парламента. В 1575 году он одобрил совместное заявление, составленное утраквистами, лютеранами и чешскими братьями, таким образом гарантируя религиозную свободу в Богемии. Английский авантюрист Файнс Морисон, путешествовавший по Богемии в 1590-х годах, отметил «огромное замешательство религий» в королевстве: «Да, то же замешательство присутствовало во всех деревнях и даже в самых приватных семьях, среди людей, которые ели за одним столом и спали в одной кровати». То же самое было и в Польше, где к 1560-м годам примерно половину сейма составляли протестанты. Французская резня в день святого Варфоломея в 1572 году заставила сейм срочно пересмотреть вопрос, и в следующем году был принят принцип всеобъемлющей терпимости – с этого момента религиозные разногласия, выражаясь современным языком, подлежали решению только «словами, нежели мечом» [9].

Этот принятый в 1573 году акт о веротерпимости был слаб в формулировках. Текст не уточнял, должна ли толерантность относиться только к дворянству или к горожанам и крестьянам тоже. Но, несмотря на все недостатки, он превратил Польшу в магнит для миссионеров чешского братства из Богемии, анабаптистов, бежавших от притеснений практически из всех уголков Европы, и для их кузенов-пацифистов, меннонитов, переехавших после 1530-х годов в Нижние земли, и в конце концов многие из них основались в дельте реки Вислы. Кроме них, было несколько сект, образовавшихся на почве унитарианства и излишне глубоких размышлений о загадке Троицы: фарновяне, отрицающие Святой Дух; буднеанцы, отказывающиеся почитать Христа; савеллианцы, считающие Отца, Сына и Святого Духа тремя разными сущностями, и так далее. Лазейки в акте толерантности означали, что представители всех ответвлений унитарианства продолжали сталкиваться с гонениями. Многие из них нашли убежище в Украине, где был слабый религиозный контроль.

Принятие акта толерантности объяснялось «великим инакомыслием в вопросах христианской веры в нашей стране, дабы предотвратить любую крамолу и подстрекательство среди людей, как происходит в иных сферах». За границей его воспринимали как гениальный ход, позволивший «избежать гражданской войны и сохранить королевство в мире и покое», контрастируя с кровопролитием во Франции и Нижних землях. По мнению императорского канцлера и генерала Лазаруса фон Швенди (1522–1583), польский пример продемонстрировал, что толерантность, регулируемая государством, – «единственный положительный и возможный способ» решать вопросы религии в разделенных сообществах [10].

Но компромисс и толерантность были не только политическим решением; они были и решением философским, вышедшим из гуманизма и интереса эпохи Возрождения к классическим учениям. Во всей Центральной Европе гуманисты заполонили дворы правителей, обучали детей аристократов, служили библиотекарями, дипломатами, церковниками, вели активные переписки. Самым плодотворным однозначно является Дантикус (Ян Дантышек, 1485–1548), князь-епископ Вармии на северо-востоке Польши. До нас дошло почти 7000 писем его руки, отправленных более чем 5000 адресатов, включая пап, императоров, герцогов, городских магистров; он вел теологические дебаты, рассказывал, как торговался с корнуоллскими моряками во время визита в Англию, и нахваливал гданьское пиво.

Классические тексты, которые гуманисты читали, редактировали и обсуждали в своих письмах, представляли идеи, не сочетающиеся с религиозной догмой. Для большинства классических авторов религия состояла из эпизодических богов, которые время от времени вмешивались в жизнь людей. Вместо религиозных обрядов они подчеркивали гражданские добродетели и склонность к терпению, вежливости и сдержанности. Гуманисты переняли эти идеи. Они отвергали то, что называли alacritas, или «поспешность» суждений, поощряли открытые дебаты и готовность рассматривать альтернативные варианты спокойно и рационально. Эразм Роттердамский сказал Лютеру: «Вежливостью и сдержанностью можно добиться большего, чем криками» [11].

Гуманисты и мыслили иначе. Поздние средневековые логики, известные как схоласты, воспринимали мир враждебно, исключительно в терминах утверждений и опровержений, за и против, не приемлющих синтеза. Шаблонным доказательствам логиков гуманисты предпочитали искусство риторики и убеждения – иногда критики отмахивались от них как от «болтунов». Они искали точку, в которой противоположные экстремальные взгляды сходились, «золотую середину», прокладывая путь между (как говорилось в одном из наиболее цитируемых гуманистами текстов) «морскими глубинами и полным опасностей берегом». Лазарус Швинди писал в 1570-х годах:

Господь любит и благословляет того, кто следует политике сдержанной и примирительной. А того, кто высокомерно отступает от середины и задумывает жестокие, кровавые планы, <…> Господь в конце концов унизит и превратит последние дни его жизни в кошмар [12].

Однако гуманисты и школяры копались в поисках смысла не только в античных текстах. В те времена не сильно различали классическую традицию и то, что мы назвали бы оккультными учениями. И в самом деле, упоминания Вергилием в «Эклогах» пророчеств Сивиллы о новом Золотом веке свидетельствуют о том, что в творчестве даже величайшего из римских поэтов было место мистике. (Было удобно, что пророчество Сивиллы можно истолковать как предсказание рождения Христа.) Школяры хватались за древние тексты, сочетающие в себе египетскую мифологию, раннехристианские убеждения и упрощенную форму философии Платона. Они верили, что все эти тексты написаны неким Гермесом Трисмегистом (Тримудрым), который жил в одно время с Моисеем, но на самом деле все они датируются началом I тысячелетия и в основном были написаны где-то в Северной Африке.

Алхимия соединила классическое образование, учение мифического мудреца Гермеса и развивающийся интерес к еврейским текстам, в особенности к загадочной иудейской каббале. Алхимия искала ответы на разные вопросы, не только как создавать золото – там была и астрология, и призвание ангелов, и личный путь к совершенству. Столь соблазнительной алхимию делал тот факт, что ее техника скрывалась в акростихах, нумерических мозаиках, тайных алфавитах и загадочных текстах. Алхимия также была интересна, потому что представляла тайное сообщество. Чтобы познать все скрытые смыслы, магу или адепту было необходимо пройти несколько этапов инициации, сбрасывая с себя нечистоты, как металл, который обрабатывают в печи, до тех пор, пока он не станет, как сказал один польский алхимик, «подобен самой Природе: настоящим, простым, терпеливым, постоянным, и так далее, и что есть самое главное, религиозным и богобоязненным». Эта идея дошла до нас в слове «лаборатория», laboratory – гибриде, соединяющем латинские слова «работа» и «молитва» (labor, oratorium) [13].

Алхимия и оккультные науки подразумевали космическое единство. Происходящее на небесах повторялось на земле, дабы макрокосм и микрокосм работали в совершенной гармонии. Считалось, что Александр Македонский нашел самый важный текст якобы пера Гермеса, будто бы написанный на изумрудной пластине на могиле Гермеса. Вот фрагмент так называемой Изумрудной скрижали, подчеркивающий принцип нераздельного космоса (в переводе сэра Исаака Ньютона):

Истинно – без всякой лжи, достоверно и в высшей степени истинно:

То, что внизу, аналогично тому, что вверху.

И то, что вверху, аналогично тому, что внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи.

И подобно тому, как все вещи произошли от Единого, так все вещи родились от этой единой сущности через приспособление[16] [14].

Значение этих слов совершенно загадочно. Однако принцип «то, что внизу, равно тому, что наверху» достаточно понятен и поддерживает предположение астрологов, что движение звезд и созвездий влияет на людские судьбы. Но если бы небеса и земля действительно были единым целым, как можно заключить из Изумрудной скрижали, то, следовательно, молитвы и манипуляции с материей на земле могут влиять на небесное устройство. И если этого возможно добиться, тогда земля и сама должна будет подстроиться под эти космические изменения, возвеличивая могущество мага. На простейшем уровне маг может поймать ангела, заключить его в хрустальный шар и приказать духу исполнять его волю; около 1500 года аббат Тритемий из Шпонгейма объяснял, как это сделать. Но, разумеется, маг может пойти намного дальше. Изумрудная скрижаль обещала: «Таким образом ты приобретешь славу всего мира. Поэтому от тебя отойдет всякая темнота»[17] [15].

Алхимией увлекались многие правители Центральной Европы: они строили лаборатории в своих дворцах, набирали в них магов, собирали мистические тексты для своих библиотек. Но идеи, которые стояли за алхимией, и предполагаемое единство космоса стали отправной точкой и для другой деятельности. Если естественный мир состоит из микрокосмических элементов вселенной, то изучение растений и животных также может служить окошком в макрокосмический порядок – отсюда интерес правителей к приобретению экзотических растений и созданию зверинцев с леопардами, страусами и даже птицами додо (как в королевском зоопарке в Праге). А если материальный мир на самом деле является выражением вселенского принципа, то через коллекционирование не связанных между собой предметов и расположение их рядом друг с другом можно открыть основополагающее единство земных вещей. Из этого развилась страсть к коллекционированию, вылившаяся в сооружение микрокосмов, или «театров» мира. В так называемых кабинетах редкостей, или кунсткамерах (нем. Wunderkammer, англ. Cabinets of Curiosities), хранились бок о бок вещи невероятные и повседневные: ракушки и бивни нарвала, медальоны и обломки античных статуй, шишки и панголины.

Вселенная алхимиков покоилась на вере в гармоничный порядок космоса и в принципы единения и соответствия, притягивающие противоположности друг к другу в идеальное сочетание. Ее влияние на религию и веру было огромным, поскольку за ней стояла мысль о том, что аргументы теологов поверхностны и они упускают из виду более масштабную, изначальную истину, общую для всех вероучений. Алхимическая традиция, таким образом, утверждала позицию гуманистов, что христиане должны забыть все разногласия и вместе искать компромисс и путь к толерантности. Однозначно этого же философского принципа придерживался и император Максимилиан II. Когда его прямо спросили, католик он или протестант, император ответил, что он просто христианин. Для Максимилиана разница между конфессиями имела меньшее значение, чем главная истина, заключенная в христианском послании.

Максимилиан II возводил и строил зоопарки, сады, лаборатории. Английский маг Джон Ди вознаградил энтузиазм императора, посвятив ему свою «Иероглифическую монаду» (лат. Monas Hieroglyphica) 1564 года, сочетающую в себе алхимию, астрологию и геометрию, с целью заключить все знание в один-единственный иероглиф. При своем дворе в Вене Максимилиан также выступал покровителем почитаемого миланского художника Джузеппе Арчимбольдо (1527–1593). Его портреты-пазлы, изображения человеческих голов, будто собранных из фруктов, животных, ветвей и листьев, когда-то были приняты пренебрежительно, как заумная шутка. Арчимбольдо поставил Максимилиана в центр двух своих портретных циклов, «Времена года» и «Четыре элемента», где голова императора была сделана из венков, пней, костра, гроздьев винограда, рыб и угрей. Но так художник изобразил императора как господина над миром природы, с одной стороны, властвующего над ним, а с другой – участвующего в его непрерывных метаморфозах и трансмутациях. На случай, если кто-то не поймет его послание, все объясняла сопроводительная 300-строчная поэма коллеги Арчимбольдо, Джованни Фаучи [16].

Сын и наследник Максимилиана, император Рудольф II (годы правления 1576–1612), пошел еще дальше. На протяжении долгого времени он пренебрегал государственными делами, предпочитая уединяться в Пражском замке. Рудольф управлял столицей Богемии, как Говард Хьюз своей эпохи, часто отказываясь от аудиенций с послами и представителями парламента, предпочитая проводить время с магами, художниками, астрологами и алхимиками. Они составляли подавляющее большинство его приближенных, в садах замка даже устанавливались специальные печи для их экспериментов. Рудольф много общался с ними, а также с еврейскими мистиками и раввинами. По его словам, их беседы часто поражали его, ибо они были настолько глубоко погружены в тайны космоса, что непосвященному их невозможно было понять.

Размышляя над глубочайшими загадками вселенной и человеческого существования, Рудольф впал в глубокую депрессию. Он опасался за свою жизнь; он приказал соорудить крытые дорожки на дворцовой территории, чтобы ходить по своим владениям, не боясь, что за ним с крыши следит наемный убийца. Его лабораторные эксперименты стали более рискованными и опасными, пока в конце концов он не опалил бороду, и, судя по всему, он вышел за рамки общепринятых установок христианской веры. Его ближайшие родственники были совершенно уверены, что Рудольф принимает участие в поклонениях дьяволу. Его племянники писали в 1606 году:

Настал тот момент, когда Его Величество совершенно покинул Бога; император отказывается слушать Его и говорить с Ним, отказывается видеть любой Его символ. Он не только прекратил ходить на службу, проповеди, процессии и тому подобное, но и стал ненавидеть и проклинать тех, кто принимает в них участие. <…> Его Величество хочет знать лишь колдунов, алхимиков, каббалистов и им подобных, ни гроша не жалея, чтобы получить всевозможные драгоценности, разгадки тайн, скандальными способами причинить вред своим врагам. <…> Также у него имеется целая библиотека магических книг. Он всегда стремится полностью убрать Бога из своей жизни, чтобы в дальнейшем служить совсем другому господину.

Три года спустя гостивший у него посол из Тосканы частично подтвердил слова, приведенные выше. Отмечая, что правление свое Рудольф начал вполне успешно, он продолжает:

Но Рудольф все испортил, взявшись за изучение искусства и природы, с такой нарастающей неумеренностью, что он забросил все государственные дела ради лабораторий алхимиков, студий художников и мастерских часовщиков. <…> Его разум был поражен некой формой меланхолии, и он пристрастился к одиночеству, стал запираться в собственном замке, словно за тюремной решеткой [17].

Коллекция драгоценностей и секретов Рудольфа не дожила до наших дней. Заброшенная наследниками, она стала жертвой шведов, разграбивших Прагу в 1648 году. Ее масштабы можно оценить благодаря списку предметов, украденных шведами из замка: 470 картин, 69 бронзовых фигурок, несколько тысяч монет и медалей, 179 кусков слоновой кости с резьбой, 50 фрагментов янтаря и коралла, 600 сосудов из агата и кристаллов, 403 индийские редкости, 185 предметов из драгоценного камня, неограненные алмазы и более 300 механических инструментов. Другие источники утверждают, что одних только картин в коллекции Рудольфа было несколько тысяч [18].

Картины Корреджо, Спрангера, Иеронима Босха и Леонардо, принадлежавшие Рудольфу, сейчас разбросаны по всему свету или уничтожены, а его алхимические изыскания забыты как ложные, но его наследие сохранилось в астрономии. В наши дни астрономия – предмет строго математический, с телескопами и спутниками, а астрология – то, чем увлекаются чудаки и гадалки. Но в XVI–XVII веках между этими предметами не было разделения. Коперник в Польше совершил все необходимые расчеты, чтобы доказать, что Земля вращается вокруг Солнца, однако отправной точкой ему послужили алхимики, которые утверждали, что не может солнце во всем его совершенстве вращаться вокруг угрюмой земли. Коперник так об этом написал:

Солнце верно зовется Светочью, Разумом, Правителем Вселенной. Гермес Трисмегист называет его Видимым Богом; Электа Софокла называет его Всевидящим. Таким образом, Солнце сидит, словно на королевском троне, правит своими детьми-планетами, которые вертятся вокруг него [19].

Того же мнения придерживались и астрономы, которые входили в круг приближенных Рудольфа. Датчанин Тихо Браге и немец Иоганн Кеплер, чьи обсерватории спонсировал Рудольф, различались как небо и земля. Кеплер был скромного происхождения, дома его унижали, в то время как семья Тихо Браге владела немалой частью территории Дании. Помимо узнаваемого фальшивого носа (результат несчастного случая на дуэли) Тихо Браге был известен тем, что держал в жилище лося в качестве собутыльника. Но оба астронома были убеждены, что движение звезд влияет на дела людей, и оба работали над гороскопами. До нас дошли сотни прогнозов Кеплера, но самый интересный был сделан Браге: он предсказал, что Рудольф будет убит монахом, это и погрузило императора в полное отчаяние.

Совместная работа Браге и Кеплера в Праге продлилась лишь год: Браге внезапно скончался в 1601 году. Однако при жизни он успел построить траектории более тысячи звезд. Кеплер преобразовал наблюдения Браге в эфемериды (предсказания положения планет и звезд), которые затем были опубликованы в 1627 году как Рудольфинские таблицы. Невероятно сложные таблицы Кеплера показали, что орбиты небесных тел представляют собой эллипсы, и доказали правоту Коперника с его гелиоцентрической системой, где Солнце находится в центре и планеты вращаются вокруг него, в чем Тихо Браге сомневался. Стоит добавить, что все наблюдения Браге были сделаны невооруженным глазом, поскольку у него не было телескопа, и что Кеплер работал без вычислительной машины, хотя ранние версии таковой уже вошли в пользование. Вместо этого Кеплер использовал логарифмическую линейку и математические расчеты [20].

И Браге, и Кеплер были протестантами и процветали в толерантной атмосфере при дворе Рудольфа. Так было в целом со всеми астрономами, даже после смерти Рудольфа в 1612 году. Хотя папская инквизиция в Риме в 1616 году провозгласила, что вера в гелиоцентрическую систему равна ереси, и папа запретил все книги, где она упоминается, гелиоцентризм прочно укрепился как основа астрономии в Праге. Иезуитский университет в Праге, Клементинум, основанный императором Фердинандом I в 1556 году как «соперник» Гуситского и Протестантского университетв столицы, продолжал преподавать и изучать альтернативную космологию. Фрески в Старом математическом зале Клементинума рядом с классической моделью неба с Землей в центре демонстрировали другие планетные системы Коперника и Браге. На других фресках были изображены херувимы, играющие с телескопами, призмами и глобусами [21].

Политика Рудольфа была сумбурной и непостоянной. Примерно в 1600 году он попал под влияние так называемой испанской фракции при дворе, после чего он вознамерился восстановить католицизм в Венгрии, даже несмотря на то, что уже вел войну против турок. Эта политика обернулась для него крахом, когда венгерский магнат Иштван Бокчаи возглавил восстание против Рудольфа, заручившись поддержкой османов – султан даже отправил Бокчаи корону, которую осторожный венгр ни разу не надел. Обманутый, потерявший свое войско на поле битвы, Рудольф отказался от своих планов и в 1606 году признал полную свободу вероисповедания в Венгрии.

Неудачи Рудольфа, в свою очередь, сподвигли его брата, Матвея[18], на попытку сместить его. Чтобы собрать союзников, Матвей принялся выписывать хартии толерантности в Верхней и Нижней Австрии. Рудольф занялся тем же в Богемии, но это не имело ровно никакого значения, ибо Матвей убедил богемский парламент отстранить Рудольфа от дел и избрать королем его самого. В итоге все, что осталось у Рудольфа, – это имперская корона и территория Пражского замка, ворота которого охранялись, по приказу Матвея, готовыми к бою мушкетерами. Смерть Рудольфа в 1612 году завершила эпоху правления, подобную эпохе Просперо в «Буре» Шекспира, написанной парой лет ранее:

Однако неудачи Рудольфа – не только его вина. Гуманистическое видение толерантной «середины» также начинало сдавать позиции перед насильственным подходом к решению религиозных разногласий. Во всей Центральной Европе новое поколение католиков-реформаторов терпело удачу за удачей, а там, где убеждений не хватало, не стеснялось прибегать к силе. Начиная с 1560-х годов правители Баварии и австрийских герцогств Штирии, Каринтии и Карниолы стали закрывать протестантские церкви, преследовать проповедников и загоняли деревенский люд в пруды, чтобы ускорить процесс крещения. Их любимым инструментом были «комиссии по реформе»: священники с группой поддержки из солдат, которые ходили из одной деревни в другую для «проверки совести» – они следили, чтобы все вставали на колени, когда звонит ангельский колокол, и выдавали сертификаты соответствия. Католики вернулись в Центральную Европу с новыми силами, и их лидеры привели регион к гражданской войне.