Все знали, что нашествие турок неизбежно. Их захват Константинополя в 1453 году стал для христианского мира внезапным ударом. Энеа Сильвио, будущий папа Пий II, предвидел захват османами итальянского полуострова. Он написал, находясь в Граце (Штирия), вскоре после вестей о падении Константинополя: «Мы видим забиение греков; далее можем ждать уничтожение латинцев. Соседний дом сгорел, теперь пожара ждем мы. Ведь кто теперь находится между турками и нами?» 50 лет спустя папский посланник в имперском парламенте в Нюрнберге произнес еще более воодушевляющую речь. Он предупредил собрание, что непрекращающееся продвижение турок угрожает самому Нюрнбергу. Где будет собираться парламент, спросил он, в Любеке, или, может, на Оркнейских островах? [1]

Османское продвижение через Балканы в Центральную Европу началось в 1354 году, когда турки захватили Галлипольский полуостров на европейской стороне Дарданелл. Сербия пала в 1389 году, хотя некоторые регионы не сдавались еще полвека; Болгария пала в 1390-х годах, а Босния исчезла в 1460-х, рухнув, как сказали тогда, «словно шепотом». Но простой список завоеваний скрывает масштаб достижений османов. В эпоху, когда почти все христианские армии состояли из менее чем 30 тысяч солдат и едва ли могли продвигаться более чем на несколько сотен километров из точки сбора, султан мог собирать армии из нескольких сотен тысяч воинов и, снабдив всем необходимым, отправлять в походы на 1500 километров и более. Османская армия была хорошо оснащена – мощная пехота в центре, вокруг – легкая вооруженная кавалерия и налетчики, задачей которых было «размягчить» врагов и навести панику перед нападением основного войска. В 1521 году турки захватили крепость Белград в Венгерской низменности, открыв проход в Центральную Европу.

Однако каким-то чудом Венгерское королевство почти смогло выжить. Король Людовик II (годы правления 1516–1526) также был правителем Богемии, и ему удалось развить тактику ведения боя, ранее используемую гуситами: тяжелая артиллерия из снаряженных фургонов и передвижных пушек. Обладая, возможно, самой развитой армией в Центральной Европе, он вступил в бой с турками, наступающими на его королевство, при Мохаче на юге Венгрии в августе 1526 года. Застав турецкое войско врасплох (они собирались разбить лагерь), венгерская конница уничтожила левую фалангу врага и, обойдя их, продвинулась достаточно близко к центру, чтобы задеть кирасу султана Сулеймана выстрелом. Османскую армию спасло лишь прибытие подкрепления. Тут вопрос решался количеством, ибо каким бы потрясающим и гениальным ни было руководство армии в 25 тысяч, она вряд ли сможет взять верх над армией в три раза больше. Король Людовик был сброшен с лошади в ручей и либо утонул, либо был затоптан. С ним на поле боя погибли почти все великие лорды королевства [2].

Османская армия вошла в Венгрию, но, разграбив столицу, ушла с наступлением осени. Политика государства тем временем успела погрязнуть в хаосе. Поскольку Людовик II умер бездетным, венгерский парламент заявил о своем праве выбрать его наследника и избрал популярного воеводу Трансильвании, Яноша Запольяи. В ответ на это брат Карла V, архиепископ Фердинанд, вошел в Венгрию. Заявив о своем праве на престолонаследие через брак с сестрой мертвого короля, Фердинанд созвал парламент, который, соответственно, избрал его правителем. Таким образом, к концу 1526 года у Венгрии оказалось два короля, имеющих право на престол. Фердинанд также привел в соответствие подчиненные Королевства Хорватии и Славонии на юго-востоке Венгрии. Чтобы насаждать свою волю в разрозненном сословии словенских дворян, Фердинанд одолжил у брата испанские войска. Это был первый случай, когда испанская армия сражалась в Центральной Европе во имя Габсбургов – предвестник будущих более кровопролитных вмешательств.

Венгрия погрязла в гражданской войне. Поскольку у Фердинанда было больше сил и солдат, в 1529 году Янош нехотя заключил союз с османскими турками, став вассалом султана. Сделку заключили на бывшем поле боя у Мохача, среди военной разрухи и черепов павших. Чтобы поддержать Запольяи, султан вторгся на территории Фердинанда и в том же году осадил Вену. Началась борьба между тремя властителями: с одной стороны был жутковатый альянс Запольяи и турок, а с другой – Фердинанд. Смерть Запольяи в 1540 году, которая последовала за его попыткой предать султана, договорившись с Фердинандом, привела в следующем году к турецкой оккупации и размещению войск в центре Венгерского королевства.

Понемногу Венгрия разделялась на три части: восточную, которую в основном занимала Трансильвания, принадлежавшая сыну Запольяи, младенцу Яношу II Сигизмунду (1540–1571); земля в форме полумесяца, которой правил Фердинанд, от Хорватии и адриатического побережья до северо-востока Венгрии (сейчас это самые западные территории Украины); и большой центральный коридор, принадлежавший туркам. Столица Венгрии, Буда, стала местом заседания турецкого паши, или губернатора, а главная церковь, так называемая церковь Матьяша, превратилась в мечеть, ее шпиль – в минарет. Чтобы показать, что уходить они не планируют, турки перевезли тела своих святых в Буду. Турецкая оккупация Венгрии продлилась более 140 лет. Покрытый медью алтарь дервишского поэта Гюля Бабы все еще возвышается над Будапештом.

Реформация подлила масла в огонь политических смятений и разделений. Помимо Венгрии, Фердинанд унаследовал от Людовика II Королевство Богемии в 1526 году. Там лютеранство радикализовало гусизм, углубив разрыв между сдержанным и реформистским крыльями, вдохновляя религиозных сектантов, которые смещались ко все более экстремальным позициям. Но эта более твердая реформированная вера женевского теолога Жана Кальвина в конце 1530-х годов завоевала венгерскую сельскую местность, заменив собой лютеранство, которое ранее было доминирующей протестантской верой в регионе. Акцент кальвинизма на божественное провидение устраивало венгров – оно объясняло оккупацию их страны турками и Габсбургами. Кальвинистские проповедники учили, что испытания венгров – то же, что переживали израильтяне в Ветхом Завете, и это делало и их избранным народом. Кальвинизм и, как ни странно, унитарианство также процветали в Трансильвании под заботливым крылом набожных аристократов и строгих городских патрициев. На протяжении полутора веков главная церковь в Клуже в Трансильвании, огромная церковь Святого Михаила, была унитарианской, где проповедники отрицали божественность Христа, утверждая, что Он был простым человеком.

Убеждения унитарианцев были не чем иным как ересью, подобно арианству, процветавшему в Центральной Европе в IV–V веках. Кальвинисты также вытаптывали спорную тропинку, поскольку они, в отличие от католиков и лютеран, отрицали физическое или субстанционное присутствие Христа в хлебе и вине на причастии. Но, несмотря на это, новые веры процветали, а в восточной, трансильванской части королевства парламент дал кальвинизму и унитарианству статус официальных религий. В регионе, оккупированном турками, никто никоим образом не контролировал соблюдение религиозных обрядов. Османский паша в Буде категорично заявил в 1548 году, что «все венгры и славяне должны иметь возможность слышать и принимать Слово Божие в полной безопасности». К концу века, если не раньше, три четверти приходов в трех частях Венгерского королевства стали в той или иной форме протестантскими [3].

Османское вторжение в Центральную Европу повлекло за собой невиданный ранее приток иммигрантов. В регионах, наиболее приближенных к военным действиям, население бежало на север, бросая родные дома, где (как говорилось в современной песне) оставались лишь «черные камни да безжизненные сосны». Дома присваивали переселенцы с юга, либо изгнанные из своих земель, либо бежавшие от османов. Многие из них были животноводами из горных районов, из глубинки Балкан и искали новые пастбища среди заросших полей заброшенных деревень. Многие также были православными, что еще больше усложняло религиозные связи. Странные смеси, или синкретизмы, возникали в точках пересечения религий: христиане молились у дервишских алтарей, мусульмане почитали католических святых, среди представителей разных религий проводились ритуалы кровного братства [4].

Граница между Османской империей и венгерскими землями Габсбургов извивалась на протяжении 600 километров от адриатического побережья до Карпатских холмов, теперь – территории Славонии и восточной границы Трансильвании. Граница была горячей: набеги были частым явлением, периодически в дело вмешивались целые армии. К середине XVI века вдоль границы на стороне Габсбургов возвели около 80 крепостей, а к концу столетия их количество возросло до 200, с гарнизонами наемников, которым платили в основном деньгами, собранными с других габсбургских земель. Деньги взимались и с Венгрии. Несмотря на утрату Трансильвании и еще половины территорий в пользу турок, к 1570-м годам Венгрия производила почти миллион дукатов выручки в год. Габсбурги умели собирать налоги [5].

Тем не менее солдаты на габсбургской «военной границе», как ее называли, часто оставались без провизии. Для поддержания гарнизон полагался на местные ресурсы по обеим сторонам границы, часто покупая еду и корм в деревнях на османской территории. У них не было резона жестоко обращаться с противниками, ведь те могли прервать поставку продовольствия. Обе стороны также хорошо зарабатывали на выкупах, прибегая к услугам брокеров для переговоров об освобождении заложников и шпионов для установления богатства семьи. Столкновения армии Габсбургов с турецкими войсками, в которые входили и местные рекруты, часто происходили между командами чемпионов, собранных из разных команд. Основатель колонии Джеймстаун в Вирджинии, капитан Джон Смит, который в 1590-х годах сражался наемником на стороне Габсбургов, задокументировал несколько таких дуэлей; головы убитых воинов были призами для победивших [6].

Самое масштабное сосредоточение войск и крепостей находилось в двух приграничных венгерских зонах, известных как Хорватская граница и Славянская (Виндская) граница (Krabatische Gränitz, Windische Gränitz). К 1590-м годам в этих зонах суммарно было около сотни крепостей и блокпостов, они составляли треть гарнизона всей «военной границы». Большинство опорных пунктов были не более чем частоколами с, в лучшем случае, парой сотен воинов, но были и огромные крепости с гарнизонами в тысячи солдат. Их, как правило, строили из камня и кирпича, часто с основанием в форме звезды, бастионами и земляными валами. Спроектированные в основном итальянскими инженерами, они были на передовой военной архитектуры. Хоть их и можно было пробить, они легко могли выдержать нападение армии в течение нескольких недель, что портило планы и расписание врага. Новые крепости были смертоносными: нападающие знали, что около 30 % из них со штурма не вернется [7].

Войска на габсбургской «военной границе» можно разделить на две группы. Деньги доставались наемникам, в основном рекрутам из Священной Римской империи; немного легкой кавалерии, гусаров и пехотинцев из местного населения тоже получали зарплату. Но бо́льшая часть воинов работала на полставки, они исполняли обязанности воинов только когда это требовалось. В благодарность им вручали по ферме – вокруг было полно заброшенных полей. Многие в этой категории были иммигрантами, или uskoks (буквально «сбежавшие») с Балкан, переехавшие туда – или в «ничьи земли» (nićija zemlja) – ради относительной защиты «военной границы». Их дополняли полукочевые пастухи, обычно называемые влахами или морлахами; они совмещали животноводство с военной службой. В 1570-х годах в этих двух зонах проживало около 3000 военных наемников и в 3 раза больше неоплачиваемых воинов, которые и вели фермерское хозяйство, и участвовали в боевых действиях [8].

Габсбурги публиковали положения, протоколы и кодексы, указывающие, как солдаты на границе должны себя вести, но это было слишком большое количество бумаг. Инспекции пограничных крепостей все сообщали о ржавых и падающих пушках, разрушающихся стенах и воинах, одетых настолько скудно, что они попросту не могли служить в зимнее время. Один габсбургский офицер в 1570-х рассказывал: «В некоторых пограничных крепостях люди ходят как попрошайки, полуголые, в настолько рваной одежде, что все видно и спереди, и сзади». Среди «временных» солдат особенно страдала дисциплина: они чередовали службу с бандитизмом. Как написал один комментатор, своими глазами видевший их бесчинства: «Пусть они и неплохие солдаты, они подобны варварам, грубые и дикие, <…> и они не могут долго прожить без разбоя и убийств» [9].

Чтобы решить эту проблему, габсбургские императоры, наследники Фердинанда, Максимилиан II и Рудольф II, сошлись на административных улучшениях. Они сделали Хорватию и Славонию зонами самоуправления, вынося их за пределы юрисдикции местных парламентов и запретов, централизуя власть – теперь она принадлежала комитету, собирающемуся в Граце в Штирии под не очень пристальным взором имперского военного совета в Вене. Они также начали процесс превращения временных солдат в полноценных, получающих зарплату, прикрепленных к определенным крепостям, то есть подлежащих более серьезным проверкам. Тем не менее значительная часть солдат по-прежнему половину своего времени посвящала делам на ферме. Они не только защищали свои поля, то есть и больше старались в бою, потому что им было за что бороться, но и стоили дешево, всего 1/5 цены обычного солдата [10].

Габсбургская «военная граница», берущая начало в Славонии и Хорватии, была частью границы вдоль Венгрии и Трансильвании. Она проходила через Венгерскую низменность, где привилегированное сословие погонщиков, или гайдуков (hajdúk), работало и пастухами, и охраной границы. Но османская граница в Центральной Европе шла дальше. Она окольцовывала Трансильванию и соседние румынские княжества Валахию и Молдавию, которые, как и Трансильвания, считались вассалами Османской империи, и уходила на восток, в степи к северу от Черного моря. На протяжении тысячи километров османская граница в Центральной Европе проходила вдоль края Польши и Литвы, пока не сходила на нет к востоку от Киева, за нижним течением Днепра.

Если граница между габсбургскими Венгрией и Хорватией и Османской империей была обозначена густой линией крепостей, то со стороны Польши и Литвы ничего подобного не было. Крепости стояли на стратегических пунктах в местах переправ через реку. Но так же, как Каменец-Подольский над ущельем реки Смотрич и Хотин на берегу Днестра (обе на территории современной Украины), часто это были уже полуразвалившиеся, весьма скромного дизайна сооружения с высокими каменными стенами, особенно уязвимыми перед артиллерийским огнем. Ответственность за защиту границы на османской стороне по очереди переходила от местных турецких командиров к агентам крымских ханов, чьи предки приняли ислам в XIV веке. Крымские ханы были потомками монголо-татар, некогда правящих степями. Однако с XIV века монголо-татарская империя стала распадаться на спорящие между собой орды (от древнетюркского «дворец»; часто ошибочно переводится как «полчища»).

Татарские ханы Большой Орды были амбициозны. Они мечтали вернуть империю Чингисхана, но османский султан был им не по зубам: он понемногу «откусывал» крымские порты и береговую линию, а с 1475 года принудил крымских ханов признать его их верховным лидером. Теперь султан выбирал ханов и, хоть и допускал некоторое самоуправление, требовал, чтобы в будущем внешняя политика Крыма решалась в Стамбуле. Османская империя также начала продвижение в степи. К концу века земли от устья Дуная до Южного Буга стали османскими провинциями.

Османские турки, их союзники в лице крымских татар, а также правители Польши и Литвы теперь сталкивались на степных просторах к северу от Черного моря. После некоторых переговоров в конце 1530-х годов по поводу границы соперники сдались, решив, что вместо границы будет открытое пространство протяженностью в почти тысячу километров, где никто из них не будет официальным правителем. Турки называли эту местность пустошью, однако для поляков и литовцев это было «дикое поле» (dzikie pola). Согласно одному современнику, от последних литовских твердынь в Братиславе и Черкассах до берегов Черного моря было шесть дней пути по бесконечным степям и лугам, ни лесов, ни болот, ни холмов [11].

Но Литва была в беде. Союз с Польшей касался только верхушки, Литва оставалась независимым государством с собственным правительством во главе с великим герцогом, которого выбирали из правящей династии, как правило, из числа будущих преемников правящего короля. Однако с середины XV века кабинеты короля Польши и великого князя объединялись, то есть политика определялась в Кракове, а не в Вильнюсе. Как итог, литовское дворянство в культурном плане тянулось к западу. Они перенимали польские манеры, женились на польских женщинах, отправляли сыновей в польские школы, стали говорить на польском как на родном – в результате литовский стал считаться языком крестьян. Литва мимикрировала под Польшу и институционально, учредив свой двухпалатный парламент, или сейм, как в Польше, с провинциальными ассамблеями – сеймиками, имитирующими польские региональные парламенты, также сеймики.

Литва быстро развила современную административную машину, с бурной канцелярией в Вильнюсе, составляющей письма на латинском, польском, украинском, татарском и турецком (в то время турки использовали арабскую вязь). Однако на самом деле правительство Литвы дотягивалось не так далеко. В XIV–XV веках великие князья литовские продвинулись дальше на восток через степь, присвоив себе эти обширные земли. Границы, которые им надо было контролировать, соответственно, были очень длинными, как и линии коммуникации. Расстояние от Вильнюса до Киева и до Брянска (современная территория России) составляло 700 километров, а расстояние до дальнейшего форпоста Литвы, города Днепра (ранее – Днепропетровск) на реке Днепр, составляло более 1100 километров. Более того, Литва приближалась к спорной территории. К югу от нее были крымские татары, к востоку еще более пугающий противник – Московская Русь [12].

Русские цари стремились объединить всех православных под своим крылом, однако целью было также отвоевать выход к морю. Половина населения Литвы исповедовала православие, и Литва оказывалась на обоих путях у русских царей, как к Балтийскому, так и к Черному морям, поэтому великие литовские князья были дважды врагами Русского царства. Первая фаза конфликта разыгралась в первые десятилетия XVI века, когда цари Иван III (годы правления 1462–1505) и Василий II (1505–1533) в результате набегов захватили треть литовских территорий, включая Смоленск. (Смоленск еще несколько раз переходил из рук в руки, но в конце концов достался России в 1654 году.)

Второе сражение было после 1558 года, когда Иван IV Грозный (годы правления 1547–1584) вторгся в Ливонию, захватил город Дорпат (сейчас – Тарту, в Эстонии) и порт Нарва на Финском заливе. Остаток территорий, где некогда правил Тевтонский орден, принадлежал Ливонскому ордену (братьям меча), рыцари которого в основном занимались сражениями и молитвами, но к тому времени почти все они уже были стариками. В 1561 году последний магистр распустил орден, принял протестантизм и сделал Ливонию государством – вассалом польской короны. В награду Сигизмунд II, король Польши – Литвы (годы правления 1548–1572) вручил бывшему магистру герцогство Курляндию, которое теперь находится на территории Латвии. В XVII веке Курляндия ненадолго стала имперской державой с колониями на Карибских островах и в Западной Африке. Остров Кунта-Кинте на реке Гамбии когда-то назывался остров Джеймс, или Яков, в честь курляндского герцога.

Литовское дворянство рассчитывало, что король Сигизмунд вручит им Ливонию в качестве компенсации за потерю Смоленска, но вторжение Ивана Грозного показало, какую угрозу их интересам представляет Московия. В Люблине в 1569 году на встрече польского и литовского сеймов представители сторон согласились на более основательное слияние двух государств. С тех пор было одно государство, Речь Посполитая, и две нации (narody), которые входят в один народ (lud) с единым парламентом. За этими прекрасными стремлениями стояли надежды литовцев на защиту своего дома и на модные польские звания, а польских магнатов привлекали крупные землевладения на бескрайних степных просторах. Поскольку теперь Польша взяла на себя защиту Литвы, ее наиболее уязвимая южная часть вошла в состав Речи Посполитой [13].

Присоединение большой территории, в наши дни входящей в состав Украины, вывело Польшу прямиком на Дикое поле, управление которым стало теперь ответственностью польского правительства в Кракове (а после 1596 года – в Варшаве). Но Дикое поле было, по выражению тех времен, «вытоптанной землей». Хотя Польша и крымские ханы в основном уже мирно ладили, имея общего врага – Русское царство, через Дикое поле постоянно совершались татарские набеги и разбойничьи налеты. Поскольку османы лишили крымских ханов портовых городов, ханы все больше и больше полагались для заработка на работорговлю и особо не пытались остановить охоту военных отрядов на рабов. Большинство рабов вывозили из Польши, Литвы и России, хотя татары не обделяли вниманием и Кавказ, стремясь отыскать славящихся своей красотой черкесов. Схваченных людей продавали в крымском порту Каффы – в любой случайный момент там можно было увидеть около 30 тысяч рабов, выставленных на продажу. В 1500–1700 годы татары захватили и продали в рабство около 2 миллионов поляков, литовцев и русских [14].

Но в Диком поле было свое население. В XV веке там в основном жили татары-скотоводы, позже к ним подселились фермеры из Польши и Литвы, а также купцы, чтобы избежать налогов, рыбаки и погонщики, которые также подрабатывали воинами и наемниками. Люди жили в основном в укрепленных селениях или больших лагерях, которые называли «сечи», и когда это было безопасно, они уходили к Днепру на добычу лесных куниц, осетровых, меда. Разбой был прибыльным побочным занятием, а разграбленные караваны приносили богатые трофеи. Один путешественник писал, что в скромных жилищах, которые он видел на Диком поле, было «полным-полно дорогих шелков, драгоценных камней, оружия, мехов и пряностей» [15].

Начиная с XV века вооруженные группировки, разъезжающие по Дикому полю, стали называться казаками, от турецкого qazaq, то есть «свободный человек», однако термин был не совсем точным и часто применялся ко всем, кто жил на этом открытом степном пространстве. В XVI веке количество казаков резко увеличилось благодаря новому потоку крестьян, начавших возделывать ранее пустую, необработанную землю. По словам одного литовского наблюдателя, они прибыли «одной огромной волной к Днепру и его притокам; там густонаселенные города и множество деревень, где народ с детства плавает, ходит под парусами, рыбачит и охотится. Многие сбежали от семьи, или из рабства, или от тяжкого труда, или от наказания и железных оков» [16].

Согласно этим наблюдениям, одной из главных причин крестьянской иммиграции на Дикое поле было давление сзади. На территории, которая раньше была Литвой, но по соглашению Люблинской унии 1569 года стала частью Польши, алчные магнаты создавали огромные сельскохозяйственные угодья, на которых работали крепостные, и экспортировали крупы вдоль Вислы; крупы скупали нидерландские купцы и продавали дальше. В 1590-х годах в таком угодье находилось не менее 1300 деревень, 100 городов, 40 замков и 600 церквей с 1000 священников. На своих обширных территориях польские и литовские магнаты имели практически абсолютную, неоспоримую власть, без высшего руководства и законных ограничений. Таким образом, они часто поглощали хозяйства свободных крестьян, закрепляя их за этой землей и обязывая выполнять тяжелые работы. Чтобы избежать судьбы крепостных, многие крестьяне переезжали дальше вглубь, увеличивая поток новых мигрантов и количество рекрутов в казачьи отряды [17].

Казаки были проблемой для всех соседей. Они не только грабили проезжающих через степь купцов, но и совершали набеги на отдаленные Трансильванию и Венгрию. У казаков был свой флот, «чайки», который нападал на торговые суда на Черном море и в его портах, доходя до пригорода Стамбула. Историки часто описывают «чайки» как каноэ, но на самом деле это были ярко разукрашенные мореходные галеры, до 30 метров в длину, снаряженные фальконетами или легкими пушками. Однако казаки могли быть и полезными. Обладая сильной пехотой, легкой артиллерией и передвижными деревянными крепостями, они перекрывали путь армиям, наступающим на Польшу и Литву с юга. Более того, казаки представляли собой источник бойцов, которых польские короли могли использовать по всей Центральной Европе в войнах против Русского царства [18].

Сутью вступления в казаки был так называемый реестр – список казаков, которые служили в польской армии, хоть и под началом своих командиров, гетманов. Попав в этот список, казак получал личную свободу, заработок и освобождение от налогов. В степи первое было особенно важно, поскольку польские землевладельцы часто брались за управление казачьими сообществами, превращая их в деревни крепостных. Но чтобы удовлетворить магнатов, польским королям приходилось ограничивать реестр всего несколькими тысячами казаков, иначе это сократило бы рабочую силу, от которой зависели угодья землевладельцев. Так что большинство казаков не были зарегистрированы, хотя часто присоединялись к польским армиям в бою.

Кроме того, свободные сообщества казаков жили в отдаленных частях Дикого поля, в основном в Запорожской Сечи, то есть «лагере за порогами», за Днепром. Хоть технически запорожские казаки и находились в Киевской провинции Польши, они сами управляли собой, были казачьей республикой с населением в 100 тысяч человек, поддерживающих военную элиту. Хотя власть, как правило, принадлежала казачьему совету, наибольшим авторитетом обладал старший гетман – но только пока воины были в нем уверены. Казачье управление на Днепре было, по словам одного историка, «диктаторством, сдерживаемым вмешательствами толпы». Запорожские казаки часто присоединялись к польским восстаниям, чтобы расширить свою сферу влияния [19].

Изначально казаки были представителями разных религий, но к XVII веку стали воинственными православными. Их отношения с польскими королями, соответственно, превратились в палку о двух концах. С одной стороны, им была ненавистна их католическая вера, но с другой – им хотелось иметь свободу и деньги, которые сулил реестр, и число казаков в реестре росло. Чтобы подтолкнуть короля Владислава IV, гетман запорожских казаков Богдан Хмельницкий устроил массовое восстание в 1648 году, которое поддержали казаки всей Украины. Вскоре оно переросло в полный хаос, в котором казаки при поддержке крестьян, возмущенных введением польскими помещиками очередных поборов, убивали без разбора евреев, католических священников и польских аристократов.

Целью Хмельницкого было создать полунезависимый гетманат на востоке Украины и расширить реестр до 40 тысяч казаков. Однако в 1651 году польский король разбил его войско при Берестечке – вероятно, это было крупнейшее сражение в Центральной Европе XVI века. Через три года Хмельницкий обратился к России, гарантировал царю защиту казаков в обмен на оплату Москвой содержания 60 тысяч казаков из Запорожской Сечи. С тех пор цари воспринимали Киев и весь левый берег Днепра как свои владения, из-за чего стали прибавлять к своему титулу «царь Всея Руси» добавку «и Малороссии», то есть Малой Руси, как тогда называли Украину. В 1667 году было заключено Андрусовское перемирие между Речью Посполитой и Русским царством, укрепившее контроль Руси над Киевом и большой частью Восточной Украины.

Запорожская Сечь находилась на восточном краю османской границы, огромная территория в почти 2000 километров от Азовского моря до Хорватии и адриатического побережья. На всем ее протяжении творилось практически одно и то же: сложилось военизированное общество преимущественно из нерегулярных войск, которое совмещало военную службу с сельским хозяйством и достаточно активным разбоем. Там также было средоточие религиозного пыла, хорватские воины освящали свои боевые флаги в церквях и воображали себя наследниками средневековых крестоносцев, а на венгерской границе степные погонщики стали приверженцами жесткого, апокалиптичного кальвинизма. Казаки были такими же страстными приверженцами православного христианства. В некоторых местах пробелы в структуре церковной власти и отсутствие четкой организации приходов допускали расцвет необычных вариантов верований. Помимо православия, в степях исповедовали унитарианство, анабаптизм (когда признается крещение уже во взрослом возрасте), и даже жидовствующие, которые проповедовали переход в иудаизм как первый шаг к постижению истинного христианства [20].

На всем протяжении граница порождала и своих героев, которых впоследствии «национализировали» как хорватских, венгерских и польских героев. Но именно в Украине граница наиболее глубоко вошла в национальную культуру благодаря поэту, писателю и художнику Тарасу Шевченко (1814–1861), который считается величайшим украинским писателем. Поэма Шевченко «Гайдамаки» 1841 года с помощью ностальгии оживила утерянное казачье прошлое:

Шевченко упивается злодеяниями казаков: освящение ножей перед убийством, пиры в горящих амбарах с дымящимися трупами, подвешенными на стропилах, забивание гвоздей в черепа жертв, будничные убийства евреев, аристократов, поляков и католиков. Русских он тоже не жаловал, пренебрежительно называя их «москалями», то есть «московитами», и «толстопузами», и осуждал Хмельницкого за сделку с царем. В представлении Шевченко украинцы должны быть братьями, объединенными православной верой, но политически отдаленными от Москвы. Шевченко больше любого другого писателя внедрял образ свободолюбивого казака в украинскую национальную память и как символ утраченной свободы, и как метафору превратностей бытия на длинной границе Центральной Европы [21].