Большинство монархий вначале выбирают правителей через некие выборы, после чего власть уже передается по наследству. Венгрия (и затем Польша) пошли по другому пути. В Венгрии власть передавалась по наследству до конца XIV века, а потом правитель стал выбираться. Изменения объясняются тем, что с 1382 по 1506 год только один венгерский король оставил наследника мужского пола, так что парламенту все время приходилось решать, кто должен стать новым правителем или регентом. Единственным исключением был зять Сигизмунда, Альберт II Габсбургский (годы правления 1438–1439), но его ребенок умер в раннем возрасте в 1457 году, вновь – без наследника. Парламент вновь взялся за работу, назначив королем сына Яноша Хуньяди (годы жизни 1406–1456), великолепного военного командира, который годом ранее разбил тюрков под Белградом. Сын вошел в историю как Матьяш Корвин (годы правления 1458–1490), или Матьяш Ворон – как изображение на его гербе.

Матьяш был парвеню. Его отец был румынского происхождения и прославился как доблестный воин. Хоть его скромные писари и утверждали, что Матьяш происходит из древнеримского рода Корвини, даже внутри Венгрии на Матьяша смотрели снисходительно, как на «мелкого румынского принца», не уважали из-за скромного происхождения. Ни император Фридрих III, ни польский король Казимир IV (годы правления 1447–1492) не захотели предоставлять ему невесту. Вместо этого они строили интриги, чтобы свергнуть Матьяша и заменить его Габсбургом или поляком. Как объясняет современный историк Антонио Бонфини, всю свою жизнь Матьяш воевал за границей, как Геракл в его годы, с той лишь разницей, что он спокойно мог жить дома [1].

Военная сила Матьяша держалась на крупной армии наемников, в основном немцев и чехов: около 20 тысяч наездников и 8 тысяч пехотинцев плюс огромная артиллерия. С такой поддержкой Матьяш завладел Богемскими землями в 1470-х годах, победил недавно избранного польского короля Владислава Ягеллона (сына Казимира IV) и захватил Моравию, Лужицу и Силезию, а также титул короля Богемии. Затем он пошел против Фридриха III, который все время плел интриги против него. Он вытеснил императора из центра Габсбургских земель – Штирии и Нижней Австрии – и захватил столицы Фридриха, Вену и Винер-Нойштадт. К моменту смерти в 1490 году Матьяш Корвин успел завладеть большей частью Центральной Европы, от Бранденбургской границы в 50 километрах к югу от Берлина до берегов Адриатики и более тысячи километров на восток до Трансильвании.

Такая армия – дорогое удовольствие. Матьяш в пять раз увеличил налоги крестьян и конфисковал собственность мятежников и землевладельцев, оставшихся без наследников: к его счастью, многие богатейшие венгерские семьи вымерли в период его правления. В дополнение ко всему он придумал схему, по которой брал деньги под залог земли, а затем продавал по праву выкупа, получая еще сумму. (Маловероятно, что партии, согласившиеся на эти транзакции, сделали это по доброй воле.) Матьяш ловко играл и с городами, меняя названия налогов, от которых город уже откупился, с тем чтобы освобожденные от этого налога оплатили еще раз. В начале правления Матьяша прибыль королевского двора в Венгрии превышала 600 тысяч флоринов в год, 2/3 которых уходили на поддержание королевской армии наемников.

Проблема была в том, что южным соседом Венгрии была Оттоманская империя: доходы султана превышали 3 миллиона флоринов, а завоевательские амбиции соответствовали его богатству. Матьяш стремился избегать военного противостояния с турками, насколько было возможно. Он бездействовал, когда турки прорвались через защитный кордон, установленный Сигизмундом на Балканах; вместо этого он выстроил линию крепостей вдоль Дуная. Но он спокойно позволил турецким войскам пройти через Венгрию, чтобы разграбить австрийские земли, при этом рекламируя себя и Венгрию как оплот, защитника, щит христианского мира [2].

В детстве образованием Матьяша занимался один из величайших умов Венгрии – Янош Витез, ставший епископом Оради (Надьварада), а позже – предстоятелем всей Венгрии. Витез был знатоком классической литературы, математиком, алхимиком и астрономом. В Ораде он построил новую епархию, всю из мрамора, по последней моде Ренессанса, вдохновленного классической Античностью. Там была обсерватория и огромная библиотека, а земли вокруг были обустроены сложными водными сооружениями, террасами висячих садов, в самом дворце в апартаментах епископа был водопровод с горячей водой – первый в Центральной Европе со времен римлян [3].

Матьяш копировал Витеза: сначала собрал собственную библиотеку, затем, в 1470-х, перестроил королевский дворец в Буде. Королевская резиденция в Буде и без того впечатляла: Сигизмунд роскошно обставил ее зал, который назвал в честь себя. Зал Сигизмунда размером 70 на 18 метров был больше, чем Вестминстерский зал в Лондоне. К югу от него расположена башня Стефана. Построенный в середине XIV века, он представлял собой каменную крепость 30 метров в высоту, увенчанную башенками и шпилями. Между этими монументами Матьяш и построил свой новый дворец.

Дворца Матьяша уже нет: в XVIII веке на его месте был построен новый, в стиле барокко, который стоит сейчас. Сохранился только фундамент, но итальянец Бонфини оставил описание:

Матьяш перестроил Будский дворец, особенно его внутреннюю часть, где, помимо великих построений Сигизмунда, нет ничего достойного внимания. Он построил часовню над Дунаем с водяным органом и купелью из серебра и мрамора. Над ней он построил библиотеку, полную совершенно роскошных собраний на латыни и греческом. Перед ней находился зал, выходящий на юг, с изогнутым потолком, на котором можно было разглядеть все небо целиком. Дворцы, которые он строил, могли сравниться роскошью только с дворцами Рима. Просторные залы для пиров, великолепные комнаты для приемов, спальни с потолками, обшитыми разнообразными панелями и повсюду украшенными золочеными гербами. Створки дверей украшали инкрустации по дереву, а печи со всех четырех сторон были расписаны зарисовками из римской старины [4].

С его роскошными садами, галереями, фонтанами, расписными потолками и мебелью из красного мрамора, дворец Матьяша превосходил Орадю Витеза как в масштабах, так и в великолепии. Витез предал Матьяша, восстав против него в 1471 году, когда король конфисковал часть богатств венгерской церкви – ему было нечем оплачивать начатую войну. Матьяш простил Витезу его восстание, но все же прибрал к рукам его имущество, в том числе книги. К ним он добавил рукописи, украшенные миниатюристами Флоренции или королевской мастерской в Буде. Женитьба Матьяша на неаполитанской принцессе Беатриче в 1476 году усилила культурные связи между Венгрией и средиземноморской Европой [5].

На момент смерти у Матьяша хранилось 2000–2500 рукописей; его библиотека была в то время второй крупнейшей коллекцией книг в христианском мире (после Ватиканской библиотеки). Библиотека, по словам Матьяша, предназначалась для удовольствия разума и прославления королевства, она действительно была всеобъемлющая по содержанию и при этом хорошо смотрелась из тронного зала – подходящий фон для дворцовых церемоний. И это была рабочая библиотека. В спорах со своими главными приближенными Матьяш мог указать тома, в которых содержалась информация по теме, и укорял дворян за невежество и грубость. Но и внешняя сторона имела значение, поскольку демонстрировала мировой престиж Матьяша. Как писали итальянские ученые, посетившие Матьяша, он был одним из величайших собирателей древностей и был окружен великолепием, «подобно римским императорам».

Матьяш не оставил законных наследников. Однако он надеялся, что его бастард, Янош Корвин, сможет унаследовать престол, и обязал лидеров королевства поддержать Яноша. Но, как он сообщил своему родственнику, герцогу Калабрии, в 1489 году, «власть избирать короля принадлежит народу королевства, и они могут избрать не того, кого мы желаем или на кого надеемся, ибо лишь Господу известно, что таится в сердцах подданных». Матьяш оказался прав. После его смерти бароны лишили юного Яноша всех богатств и политически изолировали его. Вместо Яноша они уговорили парламент избрать правителем Венгрии короля Владислава (Ягеллона) Богемского, потому что, по их мнению, он был «королем, чьи косы они могли крепко держать в кулаках» [6].

Владислав запустил библиотеку Матьяша. Одни рукописи он раздавал дипломатам в качестве подарков; другие одалживал, но никогда не просил вернуть. Королевский библиотекарь Таддео Уголето занимался покупкой книг в Италии, когда скончался Матьяш; когда он вернулся, то обнаружил, что коллекция практически исчезла. Отчаявшись, он уехал домой в Парму, и замену ему не назначили. Оставленные без присмотра книги разворовывались, в беспорядке с трудом можно было отыскать какую-то конкретную книгу, их грызли мыши и черви. Захват Буды турками в 1526 году и разорение дворца ознаменовали конец библиотеки. Все, что не успели уничтожить или разграбить солдаты, было упаковано и отправлено в Стамбул в подарок султану. До наших дней сохранилось немногим более 200 томов [7].

Историки часто представляют разрушение библиотеки Матьяша Корвина символом, отмечающим культурную регрессию Венгрии – «единичная инициатива в условиях сравнительной отсталости». Так что, когда король умер, с ним умерли и искусства, и образование. И это несправедливо, ибо Ренессанс в Венгрии не был феноменом, существовавшим лишь внутри королевского двора. Библиотека Матьяша основывалась на старых венгерских собраниях, которые вошли в нее; библиотека Витеза – лишь один пример. Нам также известно о других обширных коллекциях, не последней из которых является библиотека Георга Хандо (ок. 1430–1480), архиепископа Калочи; его коллекция насчитывала около 300 книг, в том числе работы Платона, Катулла, Горация, Тита Ливия и Витрувия. Библиотека Матьяша была исключительным явлением в Венгрии не из-за содержания, а из-за масштабов и роскоши [8].

Имитировался и ренессансный стиль дворца Матьяша. Красные мраморные скульптуры дворца послужили вдохновением для монументальных надгробий по всей Венгрии и для великолепной капеллы архиепископа Томаса Бакоца в Эстергоме. Капелла Бакоца была заложена в 1506 году и стала первым строением к северу от Альп, спроектированным полностью в стиле Возрождения. В других местах патроны-аристократы и городские советы заказывали у архитекторов фасады в стиле Ренессанс для дворцов и ратуш, уточняя, что для них нужны новые «итальянские окна». Для более скромных потребителей моды копировались и продавались зеленые и многоцветные глазурованные изразцы, предназначенные для оформления печей королевского дворца, формируя стиль по всей стране, от Трансильвании до Хорватии [9].

Дизайн, навеянный Италией, процветал наравне с традиционной готической архитектурой. Летний дворец Матьяша в Визеграде, построенный в 1470-х, имеет типичные для Ренессанса лоджии и галереи, но со стрельчатыми арками и ланцетовидными окнами. В Польше было то же самое: королевский двор предоставил работу итальянским архитекторам и скульпторам, оставшимся без дела после смерти Матьяша. Франческо Фьорентино переехал из Буды в Краков в 1490-х годах, чтобы заняться реставрацией дворца при Вавельском замке. Трехэтажная галерея дворца с закругленными арками – совершенно итальянское явление, но ее венчала крутая нависающая крыша, типичная для поздней готической архитектуры к северу от Альп. Усыпальница польского короля Яна Ольбрахта (годы правления 1492–1501), расположенная внутри собора по соседству с дворцом, объединила оба стиля. Стиль Фьорентино, с триумфальной аркой, пилястрами и кессонными потолками, совершенно итальянский. Но гробница из красного мрамора со стилизованными доспехами и украшениями относится к поздней готике, и почти наверняка это работа второго скульптора, обученного старинному ремеслу.

Смешение (или «гибридизация») Ренессанса и готики встречается повсюду в Центральной Европе, и в каждом регионе оно имеет свой уникальный вид. В Литве и дальше по балтийскому побережью так называемый «кирпичный Ренессанс» сочетал итальянские мотивы в кирпичной кладке и глиняных украшениях с высокими дымоходами и крутыми крышами, необходимыми в более холодном и влажном климате. Везерский ренессанс на северо-западе Священной Римской империи отдавал предпочтение симметричным формам, высоким фронтонам, часто украшенным каменным или кирпичным полукругом, или фахверковым фасадам. В скульптуре прослеживается тосканское влияние, но некоторые мастера, вроде Тильмана Рименшнейдера из Нюрнберга, развивали традиционные формы, исключая все остальное. Тем не менее южно-германские скульпторы создавали из липы изысканно-трогательные фигуры, а за счет того, что статуи часто не раскрашивали, а оставляли в простом коричневом оттенке, детали фигур становились еще выразительнее [10].

Эклектику в стиле Ренессанса Центральной Европы, как и его заимствования у итальянцев, некоторые историки искусства снисходительно описывают как поверхностный бриколаж, где «формы, созданные для выражения определенного наполнения, перенимаются средой, в которой утрачена связь с оригинальным содержанием». Где-то так и было. Но контраст между готикой и Ренессансом никогда не был четким. То, что называется «великим столкновением» стилей, требовало приспособления, ассигнования и в итоге – слияния; результат стал чем-то новым и уникальным для Центральной Европы [11].

Центральная Европа уже приняла натурализм и реализм в искусстве задолго до того, как встретила итальянский Ренессанс. Первые тому доказательства – алтарные картины и портреты фламандских художников Яна ван Эйка и Рогира ван дер Эйдена, на которых лица и одежда писались не как на стилизованных иконах, а как на живых людях. То же делалось с природой – леса и сельские пейзажи воспроизводились на полотнах зачастую с поразительным вниманием к деталям. В конце концов это привело к появлению жанров, которые сделали искусство Центральной Европы таким самобытным: пейзаж, натюрморт, студийный портрет. Их зрительная сила была умножена новаторством в использовании масла в Центральной Европе, которое обеспечивало более яркие цвета и более точную работу кисти.

Техника гравюры, а также печатный пресс появились именно в Центральной Европе и обеспечили мировое распространение ее стиля и жанров. Одним из первых художников, который использовал новые средства, был Альбрехт Дюрер (1471–1528). Уроженец Нюрнберга, Дюрер посетил Италию и привез оттуда техники композиции, пропорций и перспективы. Хотя эстетика Дюрера сочетает в себе итальянский и готический стили, содержание его работ подчеркнуто центральноевропейское. Гротескные персонажи, искривленные и болезненные изображения человечества, апокалиптические видения все частично позаимствованы у алтарных картин к северу от Альп. В гравюрах по дереву и чеканках, которые он делал для императора Максимилиана, переданы триумфальность и монументальность форм, свойственных Милану и Мантуе, но тут же он нам показывает травинки на газоне, усики на мордочке кролика, а затем и мрачные предчувствия разрушений и смерти. Его произведения микроскопически точны во всех деталях и совершенно огромны, так как способны передать падение человечества, неминуемое приближение Судного дня и опасности, угрожающие душе каждый день.

Главные темы творчества Дюрера часто встречаются в искусстве Центральной Европы, они воспроизводятся в горных и лесных пейзажах Альбрехта Альтдорфера и в работах ученика Дюрера, Ханса Бальдунга Грина с его деревянными гравюрами с изображениями резвящихся ведьм, бешеных коней и смертельных чар. Преобладает религиозная тематика, настолько, что даже художники многочисленной антверпенской школы (на самом деле некорректное название: туда входило несколько сотен художников из Рейнской области, Нидерландов и Пикардии во Франции) специализировались на теме религии, часто производя практически идентичные работы для неразборчивых покупателей. Излюбленным сюжетом было поклонение волхвов, поскольку позволяло художнику продемонстрировать свои умения в портретной живописи, изображениях драпировки, пейзажей и руин. Рождественские вертепы антверпенской школы по сей день сохраняют популярность на рынке элитных рождественских открыток [12].

Образы смерти были достаточно привычными для христианской Европы, не только для поминовения, но и для укрепления идеи династий и их существования сквозь времена. В капелле Сигизмунда в Кракове (Польша) находится самый впечатляющий мавзолей XVI века к северу от Альп. Он был создан флорентийскими мастерами в 1520-е годы и представляет собой полулежащие мраморные скульптуры короля Сигизмунда Старого (годы правления 1506–1548), который заказал их, а также его сына и невестки. Часовня, соединенная с собором, задумывалась в лучших традициях итальянского стиля, с медальонами, роскошными пилястрами и кессонным куполом. Есть и менее известные, но не менее потрясающие скульптуры спящих детей, установленные в польских церквях для выражения скорби по умершим младенцам. Это уникальный для Польши феномен, выполненный с поразительным пафосом. Ребенок изображен во сне, иногда – положив подбородок на руку, а рядом – череп, сломанное дерево или песочные часы, но также и некий символ возрождения – цветок, фигура Христа, дельфины, несущие душу в рай. В Польше обнаружено более 330 таких детских скульптур и рельефов, посвященных памяти более чем 400 детей [13].

Лица имели большое значение, так как позволяли заглянуть в душу. Умиротворенные лица детей на польских склепах отражают, как они сейчас умиротворены на груди Всевышнего. Но в остальном искусстве Средней Европы лица почти везде другие. Они часто измученные, испуганные, искривленные, иногда даже деформированные. Можно увидеть ужасные сцены распятия с ухмыляющимися солдатами и теряющей сознание Девой Марией или изможденные, морщинистые лица святых, обреченных на мученичество. Однако богатые клиенты, заказывающие свои портреты, наверняка рассчитывали на более мирное и лестное изображение. И если это были германские художники XVI века, как, например, оба Гольбейна или Кранах, то на картинах часто появлялся неожиданный элемент – жуткий скелет на самом краю картины, спрятанный на заднем плане череп или дальний пейзаж, визуально давящий на изображенного, делающий его меньше [14].

Используемая как литературный и изобразительный средневековый прием, в XV–XVI веках смерть стала главной заботой Центральной Европы. Danse Macabre, или «пляска смерти», была популярнейшей темой не только для фресок и панелей, но и для скульптур, гобеленов и каменной кладки в церквях, а также для ряженья и театрализованных зрелищ. Отпечатанная коллекция гравюр Ханса Гольбейна – Младшего «Пляски смерти» (Базель, 1525) стала одной из самых продаваемых книг в XVI веке. Однако смерть прокралась и на страницы литературных произведений и наиболее активно проявилась в анонимной польской версии XV века изначально германского «Разговора магистра Поликарпа со Смертью». Поликарп ее описывает (Смерть почти всегда была женского рода или бесполой, пока Дюрер не внес свою лепту):

Она была тощей и бледной, желтое ее лицо блестело, как умывальник. Кончик ее носа отвалился; из глаз ее сочилась кровяная роса. У рта ее не было губ. В руке она держала косу, которой стучала [15].

Смерть во всех своих выражениях объединяла высокую культуру с низкой единой идеей воскрешения, которая завораживала все общество, но для аудитории позднего Средневековья и Возрождения это было еще и зрелище, охватившее все визуальные средства [16].

Историки часто говорят о Возрождении севернее Альп как о явлении пессимистичном, ведомом «темным видением» бессилия, разрухи и морального разложения. Однако в его основе лежали совсем другие настроения. Они видны в первых строчках польского «Разговора магистра Поликарпа со смертью»:

Господь Всемогущий! Тот, кто все создал! Помоги мне сочинить эту работу, чтобы мог я бережно раскрыть ее миру во славу Твою и во имя совершенства человечества!

Человеческая низость и неизбежность смерти противопоставлялись величеству божественного. Встречая младенца Христа на фресках и алтарных картинах, простые смертные отворачиваются, неспособные осознать Его совершенство. Но лица младенца и Марии всегда умиротворенные, спокойные. Это тот же покой, что написан на лицах детских скульптур и барельефов в Польше, это означает, что истинный покой невозможно обрести в этом мире, только в ином, с Всевышним и безмятежным сонмом ангелов, где нет пороков и беспокойства. В мрачности центральноевропейской духовности заключалось и послание надежды.

Современники полностью осознавали контраст стилей и содержания произведений Италии и севера Альп. Микеланджело (1475–1564) считал северное искусство более набожным, привлекающим «женщин, в особенности очень старых и очень молодых, а также монахов с монахинями и некоторых аристократов, не умеющих чувствовать истинную гармонию». Отчасти он был прав в том смысле, что в искусстве Центральной Европы преобладала религиозная тематика. По крайней мере клиенты, заказывающие картины, как правило, хотели такие произведения, в которых сразу же считывалась благочестивость и преданность Богу. Но этим дело не ограничивалось. Центральная Европа действительно была более набожной: там было больше придорожных часовен, больше пилигримов, больше канторий для проведения службы, больше дней поста, чем где-либо еще в Европе. Также там было больше братских сообществ мирян, живших в религиозных коммунах, и больше монастырей, в которых было принято созерцательное служение без лишних ритуалов [17].

Благочестие лежало в основе не только искусства, оно влияло на преподавание в университетах, постепенно сводя на нет широкое классическое образование, на котором основывалось все обучение. В поздние Средние века в Центральной Европе стали стремительно появляться университеты. В Праге, Кракове, Вене, Эрфурте, Хайдельберге и Кельне это произошло в XIV веке. На территории Священной Римской империи в течение следующего столетия было основано еще девять университетов – больше, чем где бы то ни было в Европе. В Венгрии университета не было, хотя правители несколько раз пытались его основать. Некоторые венгры получали образование за границей, в основном в Вене и Кракове, но было более чем реально получить высшее образование в Буде, поскольку там были учреждения, предоставляющие похожую учебную программу [18].

В отличие от Италии, где преобладали юриспруденция и медицина, университеты Центральной Европы сосредотачивались на системе гуманитарных наук, известной как тривиум (лат. Trivium), что означает «три»; туда входили латинская грамматика, логика и риторика. Однако начиная с XV века университеты Центральной Европы стали делать акцент исключительно на риторике; ее суть заключалась в сочинении элегантной прозы и поэзии на латыни, без уделения особого внимания грамматике. Грамматика и логика отошли на второй план как, по словам одного критика-современника, просто «болтовня и бормотание, бессмысленный шум, заполняющие день непонятными и сомнительными разговорами, которые только уводят в тупик» [19].

Чтобы научиться писать, студенты знакомились с literae humaniores, или «мирской литературой», названной так для отличия от «божественной литературы» – Библии и других религиозных текстов. Мастера, преподающие literae humaniores, были известны как гуманисты. Они вдохновлялись Италией и Древним Римом, подстегиваемые поэтами, которые посетили полуостров и делились своим энтузиазмом в лекционном зале. Они писали учебники для студентов и отправляли их типографам для публикации. Проблема была в том, что печать финализировала написанное слово; раньше, когда зачитывали манускрипты для записи, этого фактора не было. Таким образом, гуманисты стали принимать активное участие в редактуре, поиске манускриптов и соединении зачастую совершенно разных текстов. Им хотелось иметь на руках для распространения «финальные» версии текстов.

Конрад Цельтис (1459–1508) был первым знаменитым академиком Центральной Европы. Цельтис был родом из Франконии, учился и преподавал в Риме и на севере Италии, после чего пересек Центральную Европу, чтобы вести занятия в дюжине университетов и соборных школах. Чтобы привить молодому поколению любовь и интерес к классической литературе, он основал в Кракове, Вене, Буде и Хайдельберге «содалии», или ученые сообщества, направленные на развитие литературы и других искусств. Не теряя времени даром, он совершал набеги на библиотеки в поисках манускриптов, редактировал то, что удавалось найти, и собирал любовниц, которым впоследствии (опережая песню Фрэнка Синатры It Was a Very Good Year) в своих стихотворениях приписал определенные периоды своей жизни [20].

Но время Цельтиса быстро прошло. Набожность Центральной Европы уходила, уступая место высшему образованию. Поскольку многие преподаватели-гуманисты считали оды Горация и Катулла слишком эротичными, поэзию Овидия – слишком женственной, а сатиры Ювенала – слишком непристойными, университеты все больше и больше изучали «безопасные» тексты: поэзию Виргилия, истории Тита Ливия, речи Цицерона и работы очевидно христианского характера. Выборка произведений для редактуры также сокращалась. Тем не менее достижения гуманистов в Центральной Европе достойны уважения: они обнаружили ошибки в текстах католической латинской Библии (Вульгате) и привели в порядок издания классической литературы, которые до сих пор составляют основу современного академического образования.

Гуманизм Центральной Европы был моральным и дидактичным. Издания, над которыми работали гуманисты, главным образом предназначались для студентов. Как объяснил один академик, они служили «для продвижения эрудиции и улучшения моральной жизни» и «в подмогу для развития речи и души». Чтобы развивать стремление к знаниям и нравственные чувства своих подопечных, лекторы и учителя часто писали собственные пьесы по образцу классических комедий и трагедий и задействовали в постановках студентов – часто это затягивалось, чтобы у всех учеников была возможность присоединиться. Большой популярностью пользовалась адаптация истории из Нового Завета о блудном сыне, переделанная под блудного студента, где образ библейской фразы «и там расточил имение свое, живя распутно»[14] был растянут на три четверти пьесы, во время которых на сцене разыгрывался весь репертуар грехов и моральных «ловушек» [21].

Первой студенческой драмой о блудном сыне был «Аколаст» (1529) Гнафеуса. В эпоху религиозной смуты в Центральной Европе Вильгельм Гнафеус (Вильгельм ван де Фольдерсграфт, 1493–1568) не мог держать свои взгляды при себе. Изгоняемый из одного города за другим, он переехал из Гааги в Нидерландах в Эльбинг в Польше, а оттуда – в Кёнигсберг на балтийском побережье, откуда также был изгнан как еретик, и наконец осел на фризском побережье в Нордене. На всех своих остановках он основывал школы и сочинял пьесы, часто сатирические и морализаторские, делая свой вклад в фонд гуманистских текстов на латыни, создаваемых в Пруссии и Польше. Одной из его жертв был польский астроном Коперник (1473–1543), главное действующее лицо его драмы «Глупый мудрец» (Morosophus, 1541). В то время общественность сходилась на том, что гелиоцентрическая система Коперника по определению своему не может быть верной. Так что Гнафеус специально включил хор крестьян, подпевающих «благородной глупости» [22].

Преступление, за которое Гнафеус был арестован в Нидерландах в 1523 году, заключалось в том, что у его жены обнаружили сосиску во время Великого поста. Преступление было тривиальным, в отличие от наказания, ибо это был ранний случай, когда городские магистраты прибегли к государственному обвинению. До начала XVI века обвинения, как правило, выдвигались жертвой как частный иск. Так, если ведьма сглазила чей-то урожай, жертва подавала на ведьму в суд и требовала компенсацию. Далее проходило слушание по делу А против Б, и суд выносил решение о виновности и соответствующей компенсации. Но теперь происходило нечто иное – общественные обвинители и уполномоченные правителя выступали как законные представители. Это тоже было делом эпохи Возрождения, и ее эффект был ощутим повсюду в Центральной Европе [23].

Как ясно из названия, римское право – свод законов, которым следовали в Римской республике и империи, в VI веке его кодифицировал византийский император Юстиниан. Он оказал влияние на ведение процессов в церковных судах Средневековья, распространился и на мирское правосудие и юридическое образование в итальянских университетах. Отдельные элементы проникли настолько глубоко, что, когда в 1430-х годах горожанина из Во (Швейцария) спросили, что представляет собой закон, он по памяти воспроизвел несколько афоризмов из текстов римского права. Но лишь в конце XV века римское право стало влиять на суть закона в Центральной Европе и менять то, как люди его воспринимают [24].

Римское право сочеталось с интересом Ренессанса к классическим традициям, а также было очень академичным, написанным элегантной латынью и подробным – именно то, что нужно любому гуманисту. Учитывая римское происхождение, казалось, оно особенно хорошо подходит Священной Римской империи. Примерно к 1500 году римское право стало законом высшего имперского суда, а также было принято судами герцогств и городов, где делало первые шаги. В Польше и Венгрии его влияние было менее выраженным. Тем не менее лексикон, используемый в польских и венгерских судах, расширялся, чтобы адаптироваться к нему, осваивались категории и определения римского права, а также его упор на письменные доказательства. Самоуправления германских или саксонских коммун в Трансильвании приняли его практически полностью [25].

Римское право перевернуло знакомые юридические установки с ног на голову. Во-первых, оно требовало эрудиции и было юридически точным. Оно вводило терминологию, что позволяло мыслить в терминах, например, о преднамеренности, а отсюда следовало различие между преднамеренным убийством и непредумышленным: во время драки, в приступе ярости или по неосторожности. Новые классификации отделили право собственности от прав наследования и опеки, которой обладал опекун (и часто ею злоупотреблял). Новый словарь в вопросах собственности разделил понятия владения и временного пользования, что сделало юридически и практически возможной ипотеку. Без римского права в наши дни нельзя было бы купить дом – римское право позволяет кредитору передать собственность во владение должнику. (В средневековом праве обычно было наоборот – заемщик становился реальным владельцем собственности, которая закладывалась в счет долга.) Критически значимыми стали письменные доказательства, чтобы судьи могли изучать дела беспристрастно и вникать в язык документов [26].

Во-вторых, римское право утверждало авторитет правителей и магистратов. Раньше суды Центральной Европы не делали никаких различий между гражданским правом и уголовным правом – если тебе причиняли вред, ты судил обидчика (или обидчицу) за нанесенный ущерб. Теперь все, что относилось к уголовному праву, брал на себя прокурор, представляющий интересы города, герцога или монарха, и они часто требовали не только денежные штрафы. Если магистраты считали, что вред причинен, они также брались за гражданские иски, выдвинутые одним индивидом против другого, переводя их в уголовные дела. В эту категорию часто попадали обвинения в колдовстве, а наказания за колдовство были весьма жестокими. Новые суды римского права занимались не только рассмотрением преступлений, они и сами убивали людей. Гнафеусу в Гааге повезло, что он не поплатился жизнью за сосиску своей супруги. Его сокамернику повезло меньше.

Но главное, римское право возвеличивало правителя, или государя, как он, согласно ему, назывался, и это неудивительно, ведь право почти целиком идет из Римской империи, где воля императора стоит выше всего. Монархи давно заимствовали классический язык римской власти, говоря о себе как о восседающих на престоле высшей власти, средоточии закона и божьих избранниках. В римском праве обнаружились новые формулировки: «Что угодно государю, приобретает силу закона», это позволяло правителю устанавливать законы «по собственному повелению» и «полнотой своей власти». Наделяя государя высшей властью, римское право позволяло ему упразднять существующие законы и вводить новые, издавая указы, которые признавались полноценными юридическими инструментами, даже если шли вразрез с установленными правилами.

За прекрасным фасадом мраморных статуй, итальянских галерей и искренних академиков ренессансное государство, рожденное из римского права, взращивало деспотизм. Сначала это не было заметно, но на протяжении XVI–XVII веков многие правители Центральной Европы избавились от парламентов и ассамблей, часто цитируя римское право в свое оправдание. К востоку от Эльбы крестьяне и деревенские жители, которые не указывали своих прав в вайстрюме, все чаще и чаще замечали, что в судебных делах их права ущемляют, а самих низводят до положения крепостных. Но правители претендовали не только на законодательную власть. Все больше они вторгались в сознание и образ жизни, требовали духовного подчинения в вопросах веры и следования их собственной морали. Религиозная Реформация завершила юридический Ренессанс, и в Центральной Европе бенефициаром выступал правитель.