Династия Люксембургов процветала при императоре Карле IV, но ее губили пьянство и безразличие старшего сына, Вацлава IV Ленивого (правил в Богемии в 1378–1419 годах). Смещенный с престола империи в 1400 году за леность, Вацлав уцепился за власть в Богемии, потому что его бездействие играло на руку дворянству. В последний год его правления Богемия погрязла в хаосе: группы гуситов захватывали церкви, требуя права проповедовать «закон Божий». Когда в июле 1419 года совет пражского Нове-Места приказал местным церквям вернуться к католичеству, в зал ратуши ворвалась толпа, выбросила семерых магистратов из окна и на улице забила до смерти. Эти новости стали тяжелым ударом для Вацлава – у него случился первый из нескольких инсультов. Через две недели он умер [1].

Богатства Люксембургов были спасены младшим братом Вацлава, Сигизмундом. Сигизмунд стал правителем Венгрии в 1387 году, был избран королем империи в 1411-м, унаследовал от брата титул короля Богемии в 1419 году и в 1433 году наконец добрался до Рима и был коронован как император – почти через 80 лет после того, как императорскую диадему получил его отец, Карл IV. Однако его детское прозвище, Рыжий Лис, намекает, что Сигизмунд всегда был амбициозным. Один современник описывает его так:

[Он имел] достойный внешний вид, был подобен рыцарю, однако сердце его было лживым, и сотворил он много недостойных дел. <…> Его речь была мягкой, успокаивающей и прекрасной, но деяния его были резкими, жалкими и мелкими. Монарх был мастером слова, умел говорить то, что хотели слышать окружающие; он говорил, давал и не стесняясь обещал многое, чего не исполнял [2].

В оправдание Сигизмунда стоит отметить, что свои ранние годы он провел в жестокой школе жизни венгерской политики, где нельзя было выжить без обмана. В 1385 году, когда Сигизмунду было 17, он женился на правящей королеве Марии I, дочери и наследнице короля Венгрии, Людовика I Великого. Как ее сестра Ядвига, ставшая «королем» Польши год назад, Мария столкнулась с оппозицией в связи со своей половой принадлежностью. Прибытие неаполитанского претендента с неким подобием претензий на трон подтолкнуло Венгрию к гражданской войне, заставив королевскую пару бояться за собственную жизнь. Тем не менее Сигизмунду удалось сменить статус мужа и «первого человека» (antecessor) на статус короля. После коронации в 1387 году он принялся мстить врагам Марии, прибегая к необычным методам казни (один из них задействовал раскаленные клещи), и убивать без разбора, чтобы утвердить их совместное с Марией правление как суверенов Венгрии [3].

Мария умерла после десяти лет брака, в результате падения с лошади. Ее смерть оставила Сигизмунда политически незащищенным. В 1401 году он на короткое время был заключен под стражу, пока совет, состоящий из его врагов, правил королевством, странным образом издавая указы от имени Священной короны Венгрии. Но Сигизмунд был проницательным и целеустремленным. После освобождения он продолжил собирать преданных соратников, попросту раздавая им участки королевских земель. Он также рекрутировал иностранных рыцарей, военных экспертов и финансистов, которые были в долгу перед ним и никак не мстили лордам, свергнувшим его, позволяя им прозябать в своих замках.

В 1405 году Сигизмунд женился второй раз – на Барбаре Цилли (Целе – город в Словении), дочери одного из его самых сильных и громких соратников. Беременность Барбары и болезнь, перенесенная им во время недавней кампании, заставляли Сигизмунда волноваться о будущем. Внезапно в декабре 1408 года Сигизмунд основал новый рыцарский орден. Названный орденом Дракона, в честь мифического змея, убитого святым Георгием, орден должен был стоять на защите христианского мира. Но, как было указано в хартии основания ордена, его главной задачей была защита Сигизмунда, а в случае его смерти – защита его вдовы и детей. Основатели, которых насчитывалось 21, были самыми важными венгерскими лордами того времени. Они собрались вместе, чтобы основать общество, которое всегда будет защищать королевскую семью, отпевать усопших товарищей, носить на плечах знак ордена и славить Христа [4].

Сигизмунд всегда стремился быть не только королем Венгрии. Когда турки стали наступать на Венгрию, он в 1395 году инициировал мировой крестовый поход, собравший цвет христианского рыцарства. Кампания закончилась поражением под Никополем (город в современной Болгарии), после чего турецкий султан устроил пир в заброшенном павильоне Сигизмунда. Но в 1410 году королевский трон Священной Римской империи внезапно оказался пустым. Сигизмунд выдвинул свою кандидатуру, однако его назначили королем лишь в следующем году, после многочисленных споров и фальстартов.

Теперь Сигизмунд заполучил ту власть, о которой мечтал. Он мог спокойно забыть о венгерской политике и стать господином всех христианских стран, или, как говорили его современники, «светом мира» или даже «королем всего мира». Он неустанно следовал этой цели, разъезжая по всей Европе, от Пиренеев до Луцка в Литве (сегодня это территория Украины) и от Лондона до Константинополя через средиземноморский остров Родос. На самом деле, за ним было трудно угнаться. Однажды миссия, направленная избирателями, пробиралась через всю Венгрию к Сигизмунду и через несколько недель нашла лишь его спутников, чтобы узнать, что теперь он уехал на охоту и придется подождать еще денек [5].

В 1412 году, всего через год после получения императорского титула, Сигизмунд провел большое собрание в Буде. То, что историки мрачно называют «конгрессом», скорее, по словам самого Сигизмунда, было «особым поводом для танцев, празднований, радостей». Главной целью этого события было разрекламировать Сигизмунда перед международной аудиторией – для этого были приглашены короли Польши и Боснии, деспот (правитель) Сербии, а также 19 князей, 3 архиепископа, 11 епископов, графов, лордов и более тысячи рыцарей. К недоумению гостей, на празднике также были евреи из Иерусалима и даже, согласно одному свидетельству, несколько «жутких язычников с длинными бородами, толстыми животами и высокими шляпами» [6].

В самый разгар праздника Сигизмунд решил пересмотреть организацию ордена. Он стал принимать новых членов из других стран, включая королей Арагона и Неаполя, а также румынского господаря соседствующей Валахии. Последний был так этим доволен, что взял себе имя Дракон, или Дракул по-румынски, которое позже взял себе его сын Влад III по прозвищу Цепеш (буквально – Колосажатель) (ок. 1430–1476), адаптировав его в форме Дракула. Каждому новому члену ордена Сигизмунд подарил по дюжине жетонов, которые те могли выдавать в качестве наград. Очевидно, символ дракона имел некое значение. По всей Центральной Европе разбросаны мраморные саркофаги и щиты с гербами, на которых изображены драконы, хотя нет никаких других свидетельств, что их хозяева были как-либо связаны с орденом [7].

Позже Сигизмунд заявил, что миссия ордена Дракона – освобождение Святой земли; это помогло ему заполучить обещание папы римского, что всем, кто сражается против турок, отпускаются все прошлые и будущие грехи, то есть их души не будут томиться в чистилище. Однако в первую очередь задачей теперь огромного ордена было возвеличить Сигизмунда. Как он сам объяснял, чем больше был орден, тем более великим был его трон и правление как монарха Священной Римской империи. Космополитическое сообщество рыцарей, для которых он был господином, подчеркивало международный характер имперского офиса Сигизмунда [8].

Сигизмунд видел себя сверхмонархом, стоящим над всеми правителями и князьями. Но дипломатичностью Сигизмунд не страдал: по словам одного историка, Сигизмунд-правитель был словно «дракон в посудной лавке» [9]. Он был невероятно груб, напивался на людях, любил приударить за чужой женой. В одном венгерском стихе XVI века раскрывается его посмертная репутация:

Не помогало и то, что Сигизмунд свободно говорил на шести языках, ибо это только увеличивало количество людей, которых он мог оскорбить. Посещение Парижа в 1416 году прошло типично для него – ужасно. Он испортил пир, устроенный в его честь, пьяными песнями, но в этот раз хотя бы не разделся у всех на глазах. (Это он сделал позже, в Страсбурге.) Затем, посетив здание суда парижского парламента, он всем дал понять, что считает свой авторитет верховным. Он сидел в королевском кресле, влезал в судебные процессы, а когда обнаружил, что одна из сторон ущемляется из-за недостаточно благородного происхождения, посвятил того в рыцари прямо на месте. Это было вопиющее нарушение протокола, но типичное для Сигизмунда, поскольку он был убежден, что, как правитель империи, он выше всех других монархов. Потому неудивительно, что, как только он прибыл к берегу Англии в Довере, его встретил герцог Глостерский, который тут же потребовал от Сигизмунда до того, как он ступит на землю, отказаться от всех имперских притязаний на английские территории [11].

Однако поездка в Англию завершилась политическим триумфом для Сигизмунда. Король Англии Генрих V оказал ему роскошный прием, с множеством роскошно одетых дам, и провозгласил Сигизмунда рыцарем ордена Подвязки в капелле Святого Георга в Виндзоре. Сигизмунд, в свою очередь, сделал Генриха рыцарем ордена Дракона и подарил ему меч и ножны с его символикой. (Сейчас они хранятся в Мэншен-хаусе в Йорке.) Затем Сигизмунд попытался примирить Англию с Францией, но вместо этого заключил соглашение с Генрихом, которое значительно ослабило французское влияние на континенте. 20 лет спустя Сигизмунда все еще тепло вспоминали в Англии. После его смерти в 1437 году о его душе молились во всех английских соборах [12].

Переговоры Сигизмунда о мире между Англией и Францией отражали его убеждение, что имперский титул – это больше, чем управление Германией, он делает его главой всего христианского мира. В знак своего высокого звания Сигизмунд председательствовал в церковных советах, которые заседали в Констанце (1414–1418) и Базеле (1433–1437), чтобы определить, кто из нескольких пап был истинным преемником святого Петра, и чтобы посодействовать союзу католической и православной церкви. Он скоординировал международную защиту Дуная, продвигая себя как защитника веры и от турок, и от гуситов, избавился от опасного короля Боснии, Твртко II, и собирался сделать великого князя литовского королем. Столкнувшись с недовольством по этому поводу, он сказал, что имеет полное право возвысить литовского правителя, ведь он – монарх Священной Римской империи [13].

В мае 1433 года, более чем через 20 лет после избрания королем Германии, Сигизмунд был коронован императором папой в Риме. Вскоре после он сделал новую печать, которую придумал почти 20 лет назад. На передней стороне изображался он, сидящий на троне, окруженный символами Священной Римской империи, Люксембурга, Богемии и Венгрии. На другой стороне был двуглавый орел – довольно популярная тогда геральдическая эмблема, которую Сигизмунд превратил в символ империи. Однако печати были не просто инструментами, утверждающими документы, но и способом «прорекламировать» ее владельца и его власть. На всех хартиях и привилегиях, выпущенных от имени Сигизмунда, стоит его печать, где он изображен со своей фирменной раздвоенной бородой. На дереве, фресках, украшенных рукописях тщательно воспроизводился и по всему миру распространялся его портрет, что сделало его лицо самым известным во всем христианском мире [14].

Более глубоких мыслей Сигизмунда о том, что есть для него власть, сохранилось совсем мало. Наиболее интригующая из них – в таинственной надписи вокруг орла на его печати: «Орел Иезекииля – невеста, посланная небесами. Он летит, неукротимый, выше провидцев и пророков». (Или это могли быть просто строчки из гимна, которые нравились Сигизмунду.) Другие искали всевозможные фантастические значения в правлении Сигизмунда: что ему было предначертано очистить церковь, сразиться с дьяволом, вернуть единство христианского мира и так далее. Но от самого Сигизмунда мы почти ничего не узнаем. Его представления о собственной власти он продемонстрировал в парижском парламенте, и они были такими же грубыми и неотесанными, как и он сам.

Сигизмунд умер в результате долгой болезни, оставив после себя лишь одну дочь. Она была замужем за Альбрехтом Габсбургским, самым видным воином того времени, громогласным преследователем евреев и избранным наследником императора. Альберт с радостью – через жену – выразил притязания на трон Богемии и Венгрии, но отказался от титула императора Священной Римской империи. Избиратели все равно выбрали его, и Альберт узнал об этом по прибытии кипы бумажной работы. Однако через полтора года после его избрания, в 1438 году Альберт умер от дизентерии, которую подцепил во время кампании в Венгрии. Он так и не добрался до Ахена, чтобы получить корону Германии, о Риме не было и речи.

Чтобы их планы не сорвались, выборщики единогласно проголосовали за наследника Альберта – выбор пал на следующего лучшего Габсбурга, коим являлся Фридрих, герцог Штирии. Как правитель Священной Римской империи, Фридрих III (годы правления 1440–1493) выглядел соответствующе. У него были длинные светлые волосы; он унаследовал красоту матери, Кимбурги, наполовину польки, наполовину литовки, а также ее репутацию (говорили, она забивала гвозди в дубовые столы голыми руками). Он делал все как надо – вступил в лучшие рыцарские сообщества, осуществлял паломничества и был посвящен в рыцари на Масличной горе возле Иерусалима. Имя у него тоже было подходящим – согласно пророчествам, должен был явиться император по имени Фридрих, которому предстояло сразиться с Антихристом в Святой земле и ускорить приход Судного дня.

С такими завышенными ожиданиями Фридрих не мог не разочаровать окружающих. Он и сам прекрасно это понимал, даже взял два месяца, чтобы решить, готов ли принять кабинет государя. В отличие от предшественника, Фридрих вовсе не был воином, напротив, он был скрытным, тихим по своей природе – на протяжении 27 лет он никуда не выезжал, кроме австрийских городов: Вены, Винер-Нойштадта, Линца. Скупой и суеверный, он путешествовал с собственными курицами (чтобы не покупать яиц), которых приобрел на рынке под прикрытием (чтобы с него слишком много не содрали), и внимательно изучал мышиный помет, как последующие поколения стали изучать чаинки и кофейную гущу. Один посол той эпохи, описывая его, не скупился на нелестные эпитеты: «Ленивый, угрюмый, тяжелый на подъем, мрачный, унылый, скупой, жадный, подозрительный», а историки обычно описывают его как беспомощного фантазера [15].

Но Фридрих действительно понимал, как работает власть, в отличие от большинства. Вместе с сыном Максимилианом (годы правления 1493–1519) он изменил вид Священной Римской империи и объединил ее с загадкой династии Габсбургов. Во-первых, он понимал, как работает бюрократия. В эпоху, когда другие правители путали работу в правительстве с рыцарскими турнирами, Фридрих продвигал новые пути расширения своей власти, но на бумаге и через делегирование полномочий. Во-вторых, он понимал, что власть монарха определяется харизмой. Поскольку ее ему до боли не хватало, он поставил рядом с собой предков, настоящих и мифических. Карл IV Богемский сделал то же самое в предыдущем веке, но Фридрих разместил свою родословную в самом сердце программы пропаганды. Его сын Максимилиан пошел еще дальше, мифологизируя свой род с фантастическим тщеславием и создав настолько же невероятную мифологию о самом себе.

Но все это было проделано плохо. Фантазии Максимилиана нередко были комичными (он вообще планировал сделать себя папой римским), а административных улучшений Фридриха было недостаточно. Однако у Фридриха была реальная проблема – эпидемия междоусобиц и локальных войн, которая делала жизнь большинства людей невыносимой и лишь для немногих открывала щедрые возможности. В споре, будь то о земле, приданом или каком-то воображаемом оскорблении, все же были свои правила: заблаговременное предупреждение, несколько дней на молитвы и искупление, запрет убивать пленников. Но рыцари-разбойники и наемники, нанятые для запугивания, не заморачивались правилами этикета. Одноглазый воин, дипломат, последний из немецких трубадуров (или миннезингеров) Освальд фон Вонкенштейн (ум. в 1445 году) был типичным их представителем. В его стихотворениях воспевались жуткие разрушения, причиной которых был он сам: мозг, вытекающий из разрубленных голов его жертв, свист стрел, мыши, зажаренные среди бревен сгоревших домов [16].

На протяжении трех с лишним веков монархи стремились уменьшить масштабы вражды, приказывая местным комитетам герцогов и графов следить за миром. Фридрих передал основную работу по обеспечению правопорядка в суды и королевскую администрацию. Когда ему сообщали о некоей вспышке, он назначал местного комиссара и поручал ему наладить перемирие либо с помощью переговоров, либо через суд. За период его правления было учреждено около трех тысяч подобных комитетов. Смутьяны, игнорирующие комиссаров или выносимый ими приговор, сталкивались с различными наказаниями по нарастающей – последним было военное вмешательство и конфискация имущества. Потерпевшие стороны могли заявить иск в апелляционный суд правителя, в судебную палату, но в основном с этими делами управлялись комиссары, поскольку их решения рассматривались так, «словно они вынесены нашим всемилостивейшим господином императором Рима» [17].

Комиссары и судебная палата насаждали свою волю в неравной степени. В основном их вмешательства проходили на юге и юго-западе империи, но они активно участвовали и в решении проблем на балтийском побережье, в Мекленбурге и Померании, даже в отдаленной Ливонии, где из-за дальнего расстояния власть правителя всегда ощущалась слабо. Также важно, что комиссары и судебная палата судили по одному закону, игнорируя местные обычаи и устои. Если дело касалось великих мира сего, землевладельцев, городских чиновников, закон Священной Римской империи становился все более унифицированным. А на вершине иерархии судов и комиссаров был Фридрих III. За 50 с лишним лет правления канцелярия Фридриха выпустила около 50 тысяч писем и уставов, многие из которых помечены буквой «П», то есть были составлены под непосредственным руководством Фридриха [18].

Австрийские территории были землей легенд. Там были написаны ранние версии «Песни о Нибелунгах», а также огромные хроники, в которых говорится, что Австрия еще в античные времена выделялась как настоящая наследница Рима. Пошло это от предшественников Габсбургов, Бабенбергов, которые правили Австрией с X по XIII век. Бабенберги вступали в брак с родственниками императоров и Византии, и Священной Римской империи и были уверены, что им судьбой уготовано величие. Габсбурги построили свою репутацию на мифологизации: они выдумывали истории о своем славном происхождении, вплетая свою линию в родословную Бабенбергов, чтобы прихватить святых и покровителей их предков, а также подделывали документы, утверждающие, будто Юлий Цезарь и Нерон провозглашали Австрию самой великолепной из всех их земель. На основании подобных фальсификаций Габсбурги заявляли, что являются «эрцгерцогами», имеющими право носить диадемы.

Фридрих III во все это верил. Историки обращают внимание на его монограмму, акростих AEIOU, высеченный на стенах его замка и встречающийся в его книгах. Существует несколько сотен вариаций расшифровки акростиха, как на латыни, так и на немецком: «Избранный орел по праву завоевывает все» (Aquila Electa Iuste Omnia Unicat) или «Вся слава принадлежит Австрии» (Aller Ehren ist Österreich voll). Самым популярным было грандиозное «Австрия будет править всем миром» (на латыни – Austria Est Imperare Orbi Universae, на немецком – Alles Erdreich Ist Österreich Untertan). Но за этой бравадой скрывался символизм, встроенный в геральдику и генеалогию.

В 1440-х годах Фридрих заказал геральдический манускрипт с тем же акростихом. На первый взгляд, манускрипт ничем не отличается от других коллекций гербов, но при более близком изучении становится очевидным, что бо́льшая часть коллекции выдумана. Иллюстратор рассказывает, что это «древние гербы Австрии, которые принадлежали ее языческим, еврейским и христианским принцам». Конечно же, в Австрии никогда не правили еврейские принцы, уж тем более обладающие собственным гербом. Но этот сказочный шедевр не пылился в библиотеке, доступный для изучения лишь знатокам геральдики и антикварам. Около 1450 года Фридрих заказал строительство «геральдической стены» (Wappenwand) с изображением всех этих гербов на западном фасаде капеллы Святого Георгия рядом с его дворцом в Винер-Нойштадте. Внизу Фридрих распорядился изобразить его портрет и ангелов, несущих акростих AEIOU [19].

Книга гербов и стена в Винер-Нойштадте отсылают нас к одному из самых невероятных манускриптов позднего Средневековья. «Хроника 95 лордов», составленная незадолго до 1400 года, была несуразной историей Австрии. Начинается повествование с Великого потопа и вымышленного Авраама Темонарийского, который прибыл в Австрию из Страны чудес (Terra Amirationis). Далее в хронике перечисляются ранние правители Австрии, среди которых 26 еврейских князей и княгинь, правящих в первые века до Рождества Христова. Потом хроника переплетает истории пап и императоров с выдуманными в основном биографиями оставшихся 95 правителей Австрии, заботливо описывая их гербы и повторяя пророчества. Вопреки (или благодаря) ее странному содержанию, хроника пользовалась популярностью: сохранилось около 80 изданий манускрипта [20].

Акростих AEIOU и «Хронику 95 лордов» объединяла одна тема: Австрия была не просто какой-то областью, а страной, народу и правителям которой было предначертано нечто великое. Да, Австрия действительно была не простой страной, а искусственной конструкцией, объединяющей империю, престолонаследие, судьбу. Другие правители могли называть себя по своей главной территории: дом Бранденбурга, дом Саксонии и так далее. Но в Австрии было по-другому: она предъявляла миру набор убеждений вне географической привязки. Когда Фридрих размышлял о том, как Австрия будет править всем миром, он думал не о военных завоеваниях, а о славе своей династии, ее мировой репутации и поддержании императорского статуса, который возносил Габсбургов выше всех других земных монархов.

Разгадывать загадки и раскрывать аллюзии предстояло сыну Фридриха III Максимилиану. В 1486 году Максимилиан был избран немецким королем и соправителем отца и совершенно мирно и спокойно принял власть, когда Фридрих скончался в 1493 году. В отличие от Фридриха Максимилиан никогда не сидел на месте, причем буквально: он едва ли задерживался где-то дольше, чем на три недели. Стиль правления Максимилиана зависел от его присутствия, а поскольку он не мог быть в нескольких местах одновременно, от присутствия его изображений – рукописных портретов, а также изготовленных с помощью новой технологии печати. Художникам было поручено передавать облик Максимилиана и его деяния наиболее эффектным образом. Альбрехт Дюрер и Альбрехт Альтдорфер были в числе граверов, которые создали две масштабные серии гравюр по дереву «Триумфальная процессия» и «Триумфальные врата», которые прославляли предков Максимилиана и их достижения. Оттиски печатали на скрепленных листах бумаги, с тем чтобы наклеивать их на стены дворцов и городских ратуш.

В ту эпоху, когда правящие семьи выращивали амбициозные генеалогические древа, Максимилиан поставил себе целю вырастить наиболее впечатляющее. Он нашел связь своего рода с самим Ноем и пошел дальше, соединяя Габсбургов с пророками, греческими и египетскими полубогами, папами, двумя сотнями святых и мучеников и всеми другими правящими семьями Европы. В его мавзолее в Иннсбруке, спроектированном еще при жизни, гробницу почтительно окружают его предки: разнообразные франкские короли, первый иерусалимский король-крестоносец и английский король Артур. Еще в проекте было 12 бронзовых скульптур, 32 бюста римских императоров и сотня статуэток святых, но изготовлено в итоге было всего несколько штук. Чтобы выставить себя эпигоном рыцарства, Максимилиан стал магистром бургундского ордена Золотого Руна, в который входил высший свет всего христианского мира. Мертвого барана на эмблеме сменил дракон как обязательный знак отличия рыцарства Центральной Европы [21].

В практической политике Максимилиан преуспел меньше. Хоть он и окружил свой склеп в Иннсбруке рельефом, изображающим его военные успехи и победы над французами, повстанцами из Нижних земель, венграми и венецианцами, в долгосрочной перспективе они ни на что не повлияли. Внутри империи он постоянно сталкивался с единодушным сопротивлением герцогов, графов и городов его власти и власти его отца. Комиссии и судебная палата Фридриха оказались слишком успешными и угрожали окончательно склонить правосудие в пользу правителя. В 1495 году Максимилиана обязали сделать суд инструментом парламента, отныне и впредь у него появилась возможность назначать своих судей. В ответ Максимилиан установил отдельный суд в Вене, который решал споры между городами и великими мужами империи.

На самом же деле эти суды скорее работали вместе, нежели раздельно, как соперники. Важно отметить, что они судили, как правило, опираясь на единый закон, что способствовало правовой интеграции империи. То же было с парламентами. Сторонники реформ провели его основательную реорганизацию, превратив его из некоего мероприятия в институт с установленным порядком, регулярными собраниями, фиксированным членством и комитетами для урегулирования сложных дел. Это устраивало Максимилиана, поскольку обеспечивало единую площадку для переговоров и заявлений. Главной его претензией было то, что «оптимизация» администрации парламента еще не приносила тех доходов, которые требовались ему для продолжения войн. Также ему не хотелось разбираться с тем, что он считал вторжением парламента в сферу его собственного влияния. Правительственный совет, которому в 1500 году парламент поручил «договариваться и принимать решения», просуществовал всего два года, пока Максимилиан не закрыл его [22].

Достижением Максимилиана стало претворение идеи первенства Австрии и Габсбургов через бракосочетания – это позволяло попутно прибирать к рукам земли и королевства. В 1477 году, после победы над Карлом Бургундским и его смерти, Максимилиан поспешил встать на защиту его дочери: женился на ней и прибрал к рукам богатые бургундские владения в Нижних землях. Для детей, рожденных от Марии, он организовал несколько «двойных» браков – брат с сестрой вступили в брак с сестрой и братом. Первый союз с правящим испанским домом Трастамара был скреплен в 1496–1497 годах, когда его сын Филипп женился на инфанте, принцессе Хуане Испанской, а его дочь Маргарита вышла замуж за брата Хуаны, принца Хуана. Второй союз не процветал, поскольку вскоре Хуан скончался, истощенный (если верить рассказам) любовным вниманием невесты. Но первый союз, брак Филиппа и Хуаны, принес Максимилиану не менее шести внуков. Когда стареющий Фердинанд Арагонский скончался в 1516 году, старший внук Максимилиана Карл стал королем Испании, обойдя мать, потерявшую рассудок.

Двойные браки были палкой о двух концах. Если бы первыми скончались наследники Максимилиана и если бы бог наградил Фердинанда живым наследником мужского пола, то династия Трастамара могла бы поглотить владения Габсбургов и стать главными правителями Центральной Европы. Но Максимилиан был человеком азартным. Он выиграл первый раунд и бросил кости еще раз. В последние годы своей жизни он успел договориться о втором двойном браке с младшей ветвью династии Ягеллонов, которая правила Богемией и Венгрией. (Имя идет от основателя династии, Ягайло, великого князя литовского; старшая ветвь продолжила править Польшей и Литвой.) Его внук Фердинанд был помолвлен с принцессой Анной Ягеллонкой, а его внучка Мария – с молодым ягеллонским королем Венгрии и Богемии Людовиком II. Помолвки превратились в браки лишь через несколько лет после смерти Максимилиана в 1519 году. Но именно таким путем после смерти в битве в 1526 году короля Людовика II Габсбурги поглотили Богемию и Венгрию, сковав союз, который продержался до 1918 года.

Максимилиан долго хотел провести коронацию в Риме, как его отец, получивший императорскую диадему в 1452 году. Максимилиан начал путь к этому в 1508 году, но ему помешали венецианские враги. Не отчаявшись, он провозгласил себя императором в Тридентском соборе, заполучив предварительно согласие папы римского. С того момента правители Священной Римской империи автоматически становились императорами после коронации в Ахене (после 1531 года – во Франкфурте). Из дополнительных плюсов – император мог сказать выборщикам назначить короля, который, по сути, становился императором-в-ожидании. Таким образом Габсбурги уцепились за власть в Священной Римской империи, где каждый император давал взятки, уговаривал или манипулировал выборщиками, чтобы его сын или наследник оказался ближе к вершине власти.

Суть императорского звания никогда не была до конца ясна. Это было престижно, поэтому многие немецкие короли отправлялись на коронацию в Рим. У всех были свои взгляды относительно того, чем должна быть империя, и многие считали, что стоила она, в общем-то, довольно мало: один современник заключил, что она была «либо ничем, либо пустяком – в зависимости от того, как на это смотреть». Большинство монархов позднего Средневековья считали титул императора в лучшем случае бонусом – нечто в дополнение к имеющимся титулам для усиления существующего авторитета. Так, для Карла IV империя означала способ прироста территорий и величия Богемии. Для Сигизмунда она подразумевала своего рода превосходство над другими королями и вседозволенность, а для его приземленного наследника, некоронованного Альберта II, титул императора уже как будто не стоил всех стараний [23].

Фридрих III и Максимилиан вывели имперскую идею на новый уровень. Объединив империю с мистикой австрийской династии, они закрепили императорство за династией и сделали Габсбургов естественными наследниками римской короны. Их видение внедрялось через акростихи, фальшивые семейные древа, древние пророчества и загадочные аллюзии. Это была не столько программа действий, сколько следование высокопарным и тщеславным устремлениям. Эти сказки приобретали убедительность, потому что позволяли другим увидеть в них то, что они хотели видеть, апологеты Габсбургов никогда не были экспансивны в своих размышлениях о правах и влиянии императорской власти. Следующие четыре века Центральная Европа жила с этим «оживленным» представлением об империи – и с Габсбургами.