Купцы были легкой мишенью. Они путешествовали, привязывая товар к мулам и вьючным лошадям, выстроенным вереницей – для перевозки того, что в наши дни влезло бы в средний грузовик, требовалось 70 таких животных. На караваны часто нападали. Несмотря на 150 сопровождающих, при отправке золотых монет из Польши в Рим в 1328 году около Павии было украдено полслитка. А без защиты вооруженных сопровождающих ограбление было просто неизбежно. Один странствующий немецкий рыцарь запек свои ценные вещи в буханке хлеба, чтобы скрыть от посторонних глаз. Другой носил двухстороннюю куртку с камуфляжной подкладкой, чтобы путать тирольских бандитов. Не жалели даже беззащитных: были годы, когда почти половину паломников, направлявшихся в Рим, убивали по пути [1].
На море риски были не меньше. Датские проливы между Ютландией и Швецией в XIV веке просто кишели пиратскими кораблями – их было несколько сотен. Пираты также укрывались на острове Готланд в Балтийском море, используя его в качестве своей базы, пока в 1398 году их не изгнал Тевтонский орден. Существовало и пиратство, спонсируемое государством. Всего за последнее десятилетие XIV века немецкие моряки из Пруссии, по их рассказам, 22 раза были обмануты англичанами, включая шесть случаев пиратства и четыре случая, когда корабль был захвачен агентами английского короля. В ответ прусские города в порту конфисковывали товары английских купцов, оставляя груз себе. При герцоге Барниме VI (годы правления 1394–1405) Померания стала убежищем для корсаров, чьи нападения на балтийские суда и побережье помогали наполнять герцогскую казну [2].
Грабить можно было и легально, через пошлины. К середине XIV века главные улицы в городах Центральной Европы сделали мощеными, расчистили, добавили тротуары, но в мелких городах и деревнях зимой дороги превращались в море грязи. Деревянные доски, облегчающие проход, были обычным делом. В деревне на состояние дорог часто указывали названия: «глиняная дорога», «земляная дорога», «травяная дорога», «каменная дорога» и так далее. Землевладельцы часто взимали пошлины за поддержание состояния дорог и мостов, хотя ничего не делали для их улучшения. Даже на тропинках брали пошлины – их было не менее 40 в горном Форарльберге к востоку от Боденского озера. В соседнем Тироле посты сбора пошлины стояли на дорогах через каждые 10–20 километров. В дополнение ко всем тяготам пути на многих таких постах под угрозой штрафа торговцев вынуждали продавать свой груз [3].
До XIX века реки редко превращали в каналы и ограждали. Они были медленными, широкими и грязными из-за отбросов, которые туда скидывали со скотобоен. В Вене Дунай состоял из постоянно меняющейся системы каналов и илистых отмелей шириной шесть километров. Неподалеку трясина поглотила римский город Карнунт, оставленный в V веке. Затонувшие рыболовные запруды и водяные мельницы стали дополнительным препятствием для судоходства. Чтобы обеспечивать работу мельниц, землевладельцы нередко перенаправляли течение, делая реки несудоходными. В 1590-х годах один амбициозный предприниматель за одну ночь высушил целый участок реки Бодрог на северо-востоке Венгрии, оставив русло открытым [4].
И на реках были посты для сбора пошлины, за которыми следили патрульные лодки, а также вдоль рек в тех местах были натянуты цепи от берега к берегу. В середине XIII века на отрезке Рейна длиной в 180 километров между Майнцем и Кельном было 12 постов, но мы можем прибавить незаконные сборы пошлин, которыми промышляли бароны-разбойники, чьи разрушенные замки все еще возвышались над рекой. Позднее было подсчитано, что треть стоимости груза предстояло потерять на оплате сборов на пути всего в 70 километров по Рейну между Бингеном и Майнцем. Дунай также был уставлен постами сбора оплаты, которых в конце XV века насчитывалось не менее 77 в одной лишь Нижней Австрии. Епископы Пассау были главными бенефициарами.
Купцы вступали в альянсы, чтобы договариваться с правителями и лордами насчет пошлин, борьбы с разбоем и даже насчет постройки новых городов. Многие из них развились в настоящие сообщества или гильдии, члены которых давали священные клятвы поддерживать друг друга, помогать друг другу в тяжелые моменты и исполнять свои обязательства. В местах, где не было даже самых варварских средств, обеспечивающих выполнение обязательств, их роли исполняли институты общественной солидарности. В большинстве центральноевропейских городов были купеческие гильдии, в которые входили только состоятельные крупные торговцы. Некоторые одновременно становились представительскими организациями: например, Общество Святой Троицы в Любеке для верности закрепило за собой право на место в городском совете [5].
Вскоре некоторые купеческие гильдии превратились в настоящие предприятия – их члены делали взносы и в обмен на это получали часть прибыли. Великая Равенсбургская компания, основанная на юге Швабии в конце XIV века, насчитывала до 90 членов, которые вкладывались в предприятия в таких дальних местах, как Антверпен, Барселона, Милан, Вена, Буда и Вроцлав. Торговала она в первую очередь специями, вином, оливковым маслом, бумагой и железной рудой. Также она давала беспроцентные займы своим членам и высокопроцентные – церковникам. Годовой доход инвесторов в среднем составлял около 7 %. Другие торговые общества занимались оптовыми поставками тканей, руды и большей частью бились за контроль в своих уважаемых городских советах, чтобы с помощью законодательных норм избавиться от конкурентов. Но по меньшей мере внутри организации предписывалось добропорядочное поведение, запрещалось (например, в Гданьске) оскорблять буфетчиков, хвататься за ножи в случае спора и швырять стаканы и кружки во время еды [6].
Ганза, или Ганзейский союз, начиналась как купеческое сообщество, но выросла в союз городов. (В немецком Hansa означает «общность», «собрание».) В период расцвета в XIV и XV веках она доминировала в Северной Европе, в основном на берегах Балтики, и в современной Северо-Западной Германии, но с форпостами в Англии, Норвегии, Новгороде и Исландии (для коробейников). Однако организация была непрозрачной. Как объяснили послы лиги в 1469 году после того, как английский суд потребовал объяснить строение лиги, это была не компания, не партнерство, не совместное предприятие, не корпорация, а «соглашение и альянс множества городов <…> крепкая конфедерация множества городов, городков и сообществ, цель которой – следить, чтобы у деловых предприятий на море и на суше был приятный и желаемый исход» [7].
На самом же деле Ганзейский союз был бизнес-лобби, вооруженным боевыми кораблями. В зависимости от того, как и за какой период считать, в союз входило от 70 до 200 городов, однако кто-то был полным членом и участником организации, а кто-то лишь наслаждался бонусами, совершенно никак при этом не участвуя в затратах. Даже высокопоставленные члены Ганзейского союза утверждали, что не смогут назвать всех, кто в него входит. Тем не менее союз брался за княжества и королевства, продавливая выгодные торговые соглашения для своих членов под угрозой блокады. Его флот, в основном обеспечиваемый главным городом, Любеком, сражался против Дании в 1360-х годах и против Англии в 1470-х годах. Тогда союз заблокировал английское побережье, пока король Эдуард IV не согласился и не пошел на уступки.
Союз вел переговоры с королями и правителями, чтобы добиться уменьшения таможенных платежей, юридических льгот для торговцев, прав на спасение и уничтожения судов, разрешения на устройство фабрик или таможенных складов, где можно было бы бесплатно держать товары для последующей отправки. Типичный пример – лондонский Стальной двор, Steelyard. (Название происходит от Stahlhof или Stapelhof, что означает «место товарообмена»). Сегодня он скрыт станцией Каннон-стрит. На Стальном дворе были свои склады, большой зал, бухгалтерские конторы, кухня и прочие удобства. Он находился в 150 метрах от Темзы, но работал в соответствии с правилами и практикой Ганзейского союза и не подчинялся законам Англии [8].
К XIV веку у Ганзейского союза появился собственный парламент (ганзетаг), съезды которого обычно проводились в Любеке. Они должны были происходить каждые три года, но на деле собирались чаще. Парламент взимал налоги с входящих в союз городов, решал, где необходимы блокады или военные действия для поддержки союза, занимался принятием новых членов и разбирался со спорами. Решения парламента были обязательными и принимались якобы единогласно, но часто считались неприменимыми по отношению к городам, не пославшим делегаций, так что многие города держались в сторонке, избегая общих действий. Также союз так и не учредил единого органа, который занимался бы морским правом. Морские дела попросту рассматривались в соответствии с законами города, где изначально возник спор. В этом плане союз был не более чем суммой своих составляющих [9].
Союз был посредником. Он создавал условия для торговли и процветания своих членов. Но при этом он также развивал чувство общей идентичности. Города, входящие в союз, подражали Любеку, строя кирпичные церкви по образу любекской церкви Святой Марии и высокие дома со шпилями, достаточно большие, чтобы вмещать подобие склада. Любек славился марципанами с насыщенным миндальным вкусом, и этот рецепт повторяла вся Балтика. Входящие в союз купцы, вечно пекущиеся о социальном статусе, подражали аристократам, создавая собственный ганзейский шик, в котором переплетались артуровские романы, эпосы и истории об их собственных семьях и городах. Рыцарские залы, новые гербы из лепнины, огромные статуи легендарного спутника Карла Великого – Роланда Ронсевальского были так же характерны для этих первых центров капиталистических экспериментов, как для сегодняшних бизнесменов – тяга к закрытым загородным клубам и роскошным поместьям.
Однако величайшее достижение союза было более практичным – солидный объем технических знаний о навигации северных морей, которыми обменивались и которые совершенствовали члены союза. Руководства и путеводители содержали информацию об ориентирах по пути, преобладающих ветрах, навигационном оборудовании и глубине моря. С помощью отвеса моряки могли следовать ложу морского дна до самого пункта назначения, выстраивая маршрут относительно подводных возвышений и впадин. А кроме того, покрыв отвес воском или клеем, ганзейские шкиперы могли определить по налипшей смеси песка и грунта, насколько близки устье реки или берег. Фра Мауро, величайший картограф XV века, так сказал о Балтике: «На море ходят не по карте, не по компасу, а по лоту» [10].
Главный торговый путь Ганзейского союза пролегал с запада на восток. Несмотря на то, что они торговали и предметами роскоши вроде янтаря, специй и меха горностая, в основном купцы союза продавали товары оптом: древесину, руду, пиво, текстиль, сельдь в бочках, соль. Ось ганзейской торговли пролегала примерно от русского Новгорода до Любека, Брюгге и Лондона. Но к XIV веку на ганзейский торговый путь стала давить другая ось, южная, соединяющая Краков и Вроцлав с Лейпцигом и городами на юге Германии, главным образом с Нюрнбергом и Аугсбургом. Купцы, занимающиеся торговлей там, также продавали оптовые товары, привозя ткани из Нижних земель и Англии. Это были соперники союза, и интересовала их железная руда.
Карпаты были богаты драгоценными металлами. Главным их производителем была Венгрия: в XIV веке ей принадлежали 2/3 мировых запасов золота. По запасам серебра в Европе ее опережала только Богемия. Короли Венгрии монополизировали свою торговлю. Медная руда никак не пострадала, хотя нередко дорого стоила. Повышался спрос на медь для производства, кровельных работ, а позднее и для кораблестроения. При смешении с оловом она давала бронзу для литья пушек и колоколов. Медь также была ценным экспортным товаром для насыщения рынков Ближнего Востока, где из нее чеканили мелкую монету [11].
К началу XIV века привычный источник меди в Центральной Европе, находящийся в горах Гарц, иссяк в результате истощения и проникновения дождевой воды в шахты, что привело к затоплению. Купцы из южных германских городов в связи с этим повернули свои торговые пути к Венгрии, скупая медную руду и продавая ее для внутреннего производства и на экспорт через Венецию. Вначале у них были соперники в лице ганзейских купцов, у которых покупали Тевтонский орден и семья Медичи во Флоренции. Однако благодаря искусному политическому маневрированию и огромному объему капитала купцы из Нюрнберга смогли обойти соперников и построить картель, который заправлял торговлей медью в Венгрии. Они усилили контроль, объявив медь королевской монополией, а себя – ее эксклюзивными поставщиками [12].
В Венгрии была молодая индустрия по добыче меди, в основном в северных горах, на территории современной Словакии (ее центральный и восточный регионы), но там ощущалась острая нехватка ресурсов. Для ее процветания нужны были вложения. Шахтное оборудование было непомерно дорогим, как и строительство шлюзов для отведения воды. Более того, нужно было закупать древесину, лебедки и промышленные молоты, строить деревянные дорожные пути и телеги для галерей. Нюрнбергские купцы все это спонсировали, и примерно с 1390 по 1440 год венгерское горное дело процветало. Иногда купцы брали шефство над шахтами и работали с ними напрямую, но чаще они делали финансовые вложения в обмен на часть добытой руды. Они могли себе это позволить, потому что у них был один секрет.
Он заключался в том, что венгерская медь содержала частички серебра, и не позднее чем в 1400 году нюрнбергские купцы уже знали, как расщеплять ее на элементы. Выплавки было недостаточно, чтобы отделить медь от серебра. Для этого требовалась специальная печь, в которой свинец соединяли с серебросодержащей медью, после чего сплав переплавляли или сжижали, и свинец снимал собой серебро. Процесс требовалось повторить несколько раз, чтобы извлечь из меди все серебро и «подцепить» его к свинцу. К тому времени уже было легко отделять серебро от свинца, расплавив новый сплав в печи для купеллирования (на самом деле в большом тигле) и окислив свинец. Разжижение и купеллирование подразумевали, что медь будет чище, да еще и с бонусом в виде небольшого, но все же ценного количества серебра [13].
Сжижение было тяжелым процессом и тщательно охранялось. За пределами южногерманских городов и нескольких мест на севере Италии никто не знал, как это делается. Деловые партнеры, допущенные к производству, должны были поклясться сохранять тайну, а в руководствах для новых посвященных техника была зашифрована алхимическими символами и древнееврейскими буквами. И в этом нет ничего удивительного, поскольку расплав давал потрясающие результаты. Всего за 30 лет в XVI веке один производитель на севере Венгрии обработал 50 тысяч тонн меди, добыв при этом 500 тонн серебра. Нюрнбергский купец приобрел в 1520 году партию богемской меди, которая после расплава стоила более чем в 40 раз дороже.
Однако к середине XV века нюрнбергские купцы уже были не на пике славы. Венгерский парламент приказал разбить их монополию ровно в то время, когда открывались саксонские, в Мансфельде, и тирольские медные шахты. Место Нюрнберга заняли местные предприниматели, однако никто из них не обладал достаточными средствами, чтобы финансировать развитие. Некогда процветающие шахты пришли в упадок и были заброшены, постепенно сливаясь с сельскохозяйственными землями. Налоговые каникулы и другие бонусы никаких результатов не принесли. То же самое было с золотыми шахтами, наиболее производительные из них уже были истощены. К 1490-м годам почти все венгерские шахты пришли в запустение [14].
Члены Ганзейского союза и нюрнбергские купцы были старомодными предпринимателями, обменивающими товар на деньги, с помощью которых они покупали новый груз или предприятия. Но к XV веку на первый план вышли банкиры и бухгалтеры: они знали, как вести учет, как перемещать деньги на бумаге, а не мешками монет, как вести переговоры и делать продажи. Главными новаторами в этой сфере были члены семьи Медичи во Флоренции, которые внедряли банковское и биржевое дело в мировую торговлю и поддерживали коммерческие связи от Северных Альп до Буды и Кракова. Но семья Медичи в основном работала через временные партнерства, а не как единый бизнес и даже не как семейное предприятие. Медичи вели финансы и бухгалтерский учет довольно небрежно, воровство и бесхозяйственность были обычным делом, и Медичи часто платили проценты по долгам за счет новых долгов – опасное средство. Отчаянный налет на приданое, которое лежало на хранении в банке Медичи, предзнаменовало крушение банка в 1490-х годах [15].
В Центральной Европе главными финансистами были Фуггеры, семья, проживавшая в Аугсбурге. Они не повторяли ошибок Медичи. Во-первых, они вели дела как единое семейное предприятие, все братья и племянники делали финансовые вложения. Поскольку они не торговали каждый с помощью своего личного счета, вся прибыль приходила в само предприятие. Это позволяло концентрировать капитал, с помощью которого Фуггеры монополизировали рынок займов и металлов. К концу XV века они стали банкирами императоров и епископов, включая папу римского, и главными поставщиками меди и серебра на всех континентах. Их медные слитки, отправленные когда-то на экспорт, так и лежат у берегов современных Намибии и Мозамбика, где груженые галеоны потерпели крушение [16].
Во-вторых, Фуггеры взяли себе в бухгалтеры одного из умнейших и оригинальных мыслителей того времени – Маттеуса Шварца (1497 – ок. 1574). Шварц был настоящим денди, он нанял художника для ведения архива сотни (а то и больше) нарядов, которые он успел купить за всю жизнь, каждый из которых стоил практически как пять лет работы слуги. Одежды Шварца представляли собой потрясающее собрание чулок из цветного шелка, подвязок, плащей на меху и дублетов, в которые специально были добавлены разрезы – чтобы сразу было видно дорогую подкладку. Шварц одним из первых в Европе стал праздновать свой день рождения, потому что это был лишний повод покрасоваться перед всеми в новом костюме. (Раньше праздновались только именины.) Также он отмечал важные моменты в своей жизни портретами: как он ставит штамп на книгах по окончании учебы, как едет на санях и попадает на них в аварию на рынке, как лежит в кровати, приходя в себя после инсульта [17].
Шварц присоединился к Фуггерам лишь в 1516 году, но это делает его достижения только более поразительными, ведь он взялся за дело, когда оно было в зените и уже имелись свои конвенции и свои способы вести учет. Шварц следил за работой 40 филиалов банка Фуггеров, которые охватывали всю Европу. Шварц был искусным бухгалтером, сведущим в различных региональных методиках бухгалтерского учета. Его следующей страстью стало описывать их в рукописи для внутреннего пользования, которую он периодически обновлял и дополнял, она называлась «Трехкратная бухгалтерия» (нем. Von Dreierlay Buchhaltung). Шварц объяснил итальянскую и немецкую техники бухгалтерского учета и как велся учет в главном офисе Фуггеров в Аугсбурге [18].
Шварц не был первым бухгалтером к северу от Альп, который использовал двойную запись в учетах, где каждая транзакция записывается дважды, как дебет и кредит. Но он усовершенствовал эту систему и установил единый язык для журналов, или ежедневников, что сделало возможным сразу видеть нужные цифры, чтобы заносить их потом в бухгалтерскую книгу. Шварц вел свой «крестовый поход» в ведении учета и не признавал торговцев, которые «ограничиваются собственной памятью или оборванными кусочками бумаги <…> такие люди быстро лишаются всех денег и, что еще хуже, совершенно не понимают, почему так получилось». В «Трехкратной бухгалтерии» он призывает читателей: «Ничего не забывайте и все записывайте!» Уговорами и собственным примером Шварц дал Фуггерам комплексную систему для расчета капитала, долгов и прибыли, а также способ контролировать работу местных филиалов. Он показал Центральной Европе зарождение современного управления финансами [19].
Фуггеры были парвеню: всего лишь пару поколений назад они были бедными иммигрантами из провинции, приехавшими в Аугсбург на заработки, один из них стал слугой со связями в криминальном мире. Изначально Фуггеры были ткачами, но сменили сферу деятельности, и к 1470-м успели стать одной из важнейших семей Аугсбурга, ведя, как гласит один современный источник, торговлю «огромных» масштабов, «со специями, шелками и шерстяными тканями». Однако они занимались и финансами, переводя средства по всей Центральной Европе от имени клиентов, и ссужали духовенство даже в далеком Риме и Померании [20].
В начале XV века главой семьи был Якоб Фуггер. Все его братья умерли, а кузены, которые пытались вести свои предприятия, обанкротились. Якоб не понаслышке знал, как тяжело быть банкротом. Первые займы он давал Сигизмунду Тирольскому, эрцгерцогу из семейства Габсбургов, которому принадлежали безумно богатые Швацкие серебряные рудники. Сигизмунд тратил свои богатства на любовниц (которые родили ему не меньше 50 внебрачных детей), дорогие развлечения (например, такие, где маленькие люди выпрыгивали из пирогов) и охотничьи домики, в которых хранил трофеи. Остальное он проматывал [21].
Якобу была известна репутация Сигизмунда, но он принял решение, согласно которому Фуггеры должны были уйти из коммерции в «более крупные и прибыльные предприятия, в частности биржи и добычу полезных ископаемых». В обмен на займы Якоб взял не пустое обещание все вернуть, а почти всю швацкую горнодобывающую промышленность в залог, а также исключительное право продавать серебро для тирольских монет. Иными словами, он монополизировал как покупку, так и продажу тирольского серебра. За 10 лет после первого займа в 1485 году Якоб получил от Сигизмунда прибыль в 400 тысяч флоринов. (Хотя подобные сравнения могут запутать, золотой эквивалент указанной суммы в наши дни составляет около 7 миллионов долларов, но, учитывая покупательную способность, стоит умножить эту цифру на 10.) [22]
Якоб Фуггер хорошо разбирался в людях. Он обратил внимание на Шварца и всю жизнь был работодателем или покровителем величайших ученых и художников начала XVI века. Он покровительствовал Альбрехту Дюреру и Хансу Бургкмайру. Дюрер не только написал портрет Якоба, но и спроектировал погребальную капеллу семьи Фуггеров в аугсбургской кармелитской церкви Святой Анны, один из ранних примеров архитектуры Ренессанса в Центральной Европе. Бургкмайр работал над фресками, украшающими фасад и главные залы дома Фуггеров (Фуггерхаузер) в Аугсбурге, который иначе был бы безвкусным собранием лепнины и мраморных полов, скользких, как лед. Но, пожалуй, главный памятник Якоба – дело рук аугсбургского масона, Томаса Кребса. Кребс спроектировал и построил богадельни в районе Фуггерай, который тогда находился на окраине города. Здесь насчитывалось более сотни жилищ, и это был крупнейший подобный комплекс в Европе того времени. И он действует по сей день; жителям Фуггерай предписано молиться трижды в день за душу Якоба [23].
Якоба интересовал венгерский предприниматель и владелец литейного производства Янос Турзо. Турзо вырос в горных районах Северной Венгрии, но в 1460-х перебрался в Краков, чтобы контролировать семейное дело – продажу руды. Начиная с 1488 года Турзо стал скупать шахты вокруг Банска-Бистрицы (современная Центральная Словакия). В 1494 году он начал сотрудничество с Якобом Фуггером. В обмен на вложение капитала и 50 % с дохода Турзо согласился взять на себя управление всем производством Банска-Бистрицы. В течение 10 лет Якоб Фуггер вложил в предприятие миллион флоринов, бо́льшая часть из которых была взята взаймы. Якоб понял, что это невероятно рисковое предприятие. Он писал: «Никакое дело не разваливается так быстро, как горная промышленность. Пока один разбогатеет, десять погибнет» [24].
Обширное промышленное производство поддержало торговлю медью Банска-Бистрицы. Литейные цеха за пределами города переплавляли бо́льшую часть медной руды, которая затем отправлялась на север, к Балтике для дальнейшей поставки в Нидерланды. Остальным поставляли необработанную руду через Лейпциг на сжижение в Хохэнкирхене в Тюрингии, либо через Венгрию в Филлах в Каринтии, где работало третье предприятие по расплаву меди. Желая убедиться, что он контролирует поставку, в 1498 году Якоб Фуггер сделал вброс меди на венецианский рынок по самым низким ценам, чтобы обанкротить южногерманских соперников, которые в основном торговали через Риальто. Даже тогда методы Якоба вызвали осуждение – они показались окружающим «не братскими и не христианскими» [25].
Турзо умер в 1508 году, а Якоб Фуггер – в 1525-м, но совместное дело не прекратилось; его продолжили их наследники, которые в скором времени вступили в брак. Неизвестно, сколько конкретно составляла их прибыль, но у историков есть основания полагать, что речь шла о миллионах – вопрос в том, сколько именно миллионов. Достаточно сказать, что, судя по бухгалтерскому отчету Фуггеров за 1546 год, валовая прибыль за предыдущие семь лет составляла 1,25 миллиона флоринов, и все благодаря венгерским шахтам. К тому времени Фуггеры сократили производство в Венгрии, поскольку королевство превратилось в зону военных действий, и зарабатывали деньги на ссудах испанской казне. И даже при этом доходы от шахт и литейных производств на севере Венгрии превышали доходы от испанского бизнеса за тот же период [26].
Турзо был инженером. Он был для механики тем же, чем Маттеус Шварц был для бухгалтерского дела, и нет ничего удивительного, что Якоб Фуггер захотел работать с ним. Главной проблемой горного дела были затопления шахт дождевой водой. На основе устоявшейся венгерской технологии Турзо предложил более сложное насосное оборудование, которое использовало преимущественно наземные потоки для приведения в движение водяных колес. Главным среди них было Kehrrad – массивное водяное колесо, которое могло вращаться в обоих направлениях и большими ковшами поднимать воду с глубины в несколько сотен метров. Согласно одному знатоку, это была «крупнейшая машина из всех, что отводят воду». Сын Турзо, Георг, позднее установил двигатели того же типа в Бая-Маре (сейчас – территория Румынии), где занимался добычей золота. Георга восхищали такие колеса с их «невероятно огромными ковшами <…> ничего подобного раньше не было во всем христианском мире». Это был своего рода прецедент: 200 лет спустя, около 1720 года, инженеры применили в северовенгерских шахтах первый паровой насос Ньюкомена на континенте [27].
Пример Турзо показывает, что в венгерской горной индустрии не было ничего технологически отсталого. Проблема была в нехватке капитала. Ситуация Венгрии была типичной для почти всей Центральной Европы. Купеческому капиталу нужны города, а городам нужны плотно населенные отдаленные регионы. В западной части Центральной Европы плотность населения всегда была выше. Назвать точные цифры нельзя, так как есть много способов подсчета населения, а один регион мог значительно отличаться от другого. Но в целом в германских землях на 1500 год была плотность населения примерно 20 человек на квадратный километр. В Польше и Литве вместе было около 6–7, хотя в Польше было, наверное, в два раза больше людей, чем в Литве. В Венгрии плотность населения составляла примерно 10 человек на квадратный километр [28].
Города в восточной половине Центральной Европы были крупнее, и людей в них было больше. Около 1500 года в Кёльне было более 40 тысяч жителей, в Вене и Нюрнберге – около 25 тысяч в каждом, в Ульме, Вюрцбурге и Аугсбурге – чуть меньше 20 тысяч в каждом и так далее. Но к востоку от Вены было мало городов с населением выше 10 тысяч человек. В исторических атласах Краков и Прага всегда отмечаются как города с населением в 30–40 тысяч на 1500 год; однако эти города были центрами торговли для обслуживания больших и экстравагантных королевских дворов. Это не были промышленные хабы, куда стекается капитал в поисках инвестиций [29].
Рисковые предприниматели, как Фуггер и крупные южногерманские торговцы металлом, переносили капитал на восток, но в основном их интересовало сырье. Позднее, в XVI–XVII веках, купеческие компании нуждались в крупах, чтобы прокормить стремительно растущее население. В результате восточная половина Центральной Европы, в первую очередь Венгрия, Польша и Литва, оказались заперты в состоянии практически колониальной зависимости как источник жизненно необходимых продуктов для запада. Как и плантации Латинской Америки, они стали поставщиками товарных культур на экспорт. Дисбаланс между западной и восточной половинами Центральной Европы после 1500 года только углублялся по мере того, как торговцы скупали восточное сырье, злоупотребляя разницей в ценах. Таким образом они способствовали развитию тренда, который привел значительную часть населения Центральной Европы к принудительному труду, превратил в крепостных.