Книга «Приключения сэра Джона Мандевиля» была одной из самых популярных и распространенных в Центральной Европе. Сочиненная приблизительно в середине XIV века либо на английском, либо на французском (историки не могут установить точно, какая версия была раньше), книга в течение первых десятилетий была переведена на немецкий и чешский, а также обзавелась потрясающими иллюстрациями, созданными неизвестным пражским художником. Личность автора неизвестна. Он мог быть, как он пишет, рыцарем из Сент-Олбанса в Англии, и с тем же успехом он мог быть французом. Но одно можно утверждать точно: он никогда не был в большинстве описываемых им мест, как он утверждает; на самом деле он взял описания из более старых работ и собственного богатого воображения [1].

«Сэр Джон» переплюнул даже Марко Поло. Он, по его словам, был повсюду, от Вавилонской башни и Китая до легендарного царства пресвитера Иоанна, встречал на своем пути песьеголовых людей, кентавров, сциоподов и грифонов. Он рассказывает, что был на севере Европы, на Руси, в Литве и балтийской соседке Литвы – Ливонии. Его география вызывает сомнения, но ему известно, что восточное побережье Балтийского моря болотисто и что лучше дождаться снегопада, чтобы комфортно передвигаться на санях. Также он думает, что люди, живущие там, – не христиане, что было правдой на момент написания книги. Но он называет их сарацинами, то есть мусульманскими тюрками, которыми они однозначно не являлись [2].

Подобная путаница оказала влияние на саму идею крестовых походов. С крестовыми походами на Ближний Восток все было понятно: они собирались с целью освободить Иерусалим и святые места от мусульманского господства. Но к XIII веку крестовые походы против иноверцев на родной земле Христа расширились и направились против предполагаемых еретиков на юге Франции и Боснии, ненадежного английского короля Иоанна и политических противников пап. Балтийские «сарацины» на краю Центральной Европы были легкой мишенью, и папа Целестин III объявил о первом походе на них в 1195 году. Это положило начало дюжине экспедиций в течение следующих 20 лет, которые папы либо благословляли, либо инициировали. В ожидании приведения этих северных земель в лоно христианства преемник Целестина, папа Иннокентий III, посвятил регион вокруг Рижского залива матери Христа, назвав его в 1215 году Терра Мариана, или Земля Девы Марии (Terra Mariana).

Но Земля Девы Марии была лишь частью огромной территории, населенной язычниками. От устья реки Вислы и дальше на восток языческие племена занимали территорию шириной в 500 километров, которая в какой-то момент сливалась с территориями, где правили русские князья и преобладала православная вера. Эта земля была непростой для путешественников, так что неудивительно, что язычество продержалось там так долго. Березовые и еловые леса сменялись болотами, песчаными пустошами, торфяными болотами; а в самих лесах жили рыси, волки и зубры. Медведей к XIII веку охотники практически истребили, потому что лесные жители считали жареные медвежьи лапы деликатесом. Вместо них путешественники из других краев столкнулись с росомахами. Их описывали как нечто среднее между кошкой и собакой – росомахи выходили за рамки традиционных категорий [3].

Даже в то время чужестранцы называли разные племена, населяющие восток Балтики, чем-то обобщающим: пруссы, ливонцы, литовцы и так далее, не обращая внимания на их политическую раздробленность. Многие говорили на языках, принадлежавших к балтийской группе, и почти все эти языки сейчас относятся к мертвым. Сохранился лишь один коротенький отрывок на древнепрусском, помимо религиозных текстов. Его записал в учебнике некий пражский школяр конца XIV века; текст, что неудивительно, о пиве: Kayle rekyse, Eg koyte poyte («Эй, господин, выпить не хотите?»), однако далее следует замечание, что платит каждый сам за себя. В Голливуде пруссаков изображают как самых тупоголовых из немцев, хотя первые пруссы вовсе не говорили на немецком [4].

Древние пруссы жили в основном в деревушках, как правило, огороженных заборами, которые венчали звериные черепа – для отпугивания злых духов. Они почитали рощи и дубы, представляли богов, которые навещали их, в виде огня, грома, змей и призрачных фигур в лесу. Они также практиковали человеческие жертвоприношения и предписывали вдовам убитых воинов вешаться. Одним из их погребальных обрядов было захоронение лошадей живьем или сожжение целых конюшен. Даже многое повидавшие рыцари, приехавшие в Пруссию прямиком с поля боя в Священной земле, приходили в ужас. Один из них называл Древнюю Пруссию «страной ужасов и дикости» [5].

Самостоятельные экспедиции в виде крестовых походов редко чего-то добивались. Как только солдаты уходили, пруссы разграбляли церкви, срезали колокола и убивали священников. Крестоносцам тоже не всегда можно было доверять, они не слишком хорошо разбирались в разновидностях религий. Одно свидетельство начала XIII века рассказывает, как после захвата ливонского города Кокенгузена[11] (сейчас – Кокнесе, город в Латвии) крестоносцы «собрали множество трофеев со всех краев города: одежду, серебро, пурпурные ткани и много скота. Они вывезли их вместе с колоколами, иконами, иными украшениями, деньгами и горами всякого имущества, которое они вынесли из церквей, благословляя Бога». Очевидно, что они только что разрушили и ограбили форпост православного христианства [6].

Для успеха операции по завоеванию и обращению требовалась дисциплина и долгосрочные обязательства. Это обеспечивали военизированные ордена, в которые входили монахи, чья идея служения вере заключалась в постоянной войне против неверия. Сразив язычников на поле боя, они оставляли завершение Божьего дела священникам. Хоть они и не постригались, рыцари ордена, несомненно, были монахами. Они жили в коммунах, ели в трапезных и спали в казармах, давали обеты бедности, целомудрия и повиновения, носили облачения поверх кольчуги и не уклонялись от чтения молитв, бормоча «Отче наш», патрулируя окрестности верхом на конях.

Символом первого военного ордена, ступившего на балтийский берег, были красный меч и крест, олицетворявшие слияние рыцарства и христианской миссии. В Ливонское братство воинов Христа, более известное как орден братьев меча, входили немецкие рыцари, которых завербовал Рижский епископ около 1201 года с целью обращения ливонцев. Как ни странно, они оказались весьма успешны, до такой степени, что в 1213 году польский князь Конрад Мазовецкий попытался их скопировать, создав собственный военный орден – братство армии Христа, чтобы бороться с пруссами на окраине владений, но рыцарей ордена всегда было слишком мало, чтобы значительно изменить картину. Когда в начале 1220-х годов пруссы напали на мазовецкую Хелминскую землю (Кульмерланд) и продвинулись к редуту Конрада в Плоке, Конрад взялся за дело, которое изменило форму Центральной Европы, – обратился за помощью к Тевтонскому ордену.

Тевтонский орден, или, если точнее, орден братьев Немецкого дома святой Марии в Иерусалиме, был основан на госпитальном судне, пришвартованном у города Акко (на севере современного Израиля) во время Третьего крестового похода (1189–1192). Хотя монашеский орден вскоре стал военным, приняв устав рыцарей-госпитальеров, его изначальная миссия заботы о больных и раненых не была забыта. Однако, поскольку турки-мусульмане постепенно вытесняли христиан с Ближнего Востока, назревала необходимость в новой миссии. После неудачной попытки основать мелкое государство в Киликийской Армении (сейчас – юг Турции) командующий рыцарями, или великий магистр, в поисках нового пристанища обратил взор на окраины Центральной Европы [7].

Первой остановкой ордена в Центральной Европе стала окраина Трансильвании, Цара-Бырсей (на немецком – Бурценланд), в наши дни эта территория окружает румынский город Брашов. В 1211 году Андраш II, король Венгрии, позволил нескольким рыцарям Тевтонского ордена построить в Трансильвании крепости, чтобы защищать местных от набегов кочующих половцев. Рыцари привлекли поселенцев и возвели шесть опорных пунктов из дерева и камня. Но Андраш вскоре передумал и решил отправить священников обратить половцев в свою веру мирно, так что в присутствии рыцарей больше не было нужды. Отношения быстро и сильно испортились, Андраш стал утверждать, что рыцари его обманули и на самом деле хотели возвести там свое независимое княжество. Как жаловались послы Андраша папе римскому, рыцари были «словно угли на груди, мышь в кармане, змея на чреслах». К 1225 году все рыцари покинули эти земли, успев, однако, предъявить Андрашу требование о возмещении расходов [8].

Великий магистр Герман фон Зальца не собирался повторять своих ошибок. Так что после длительных предварительных переговоров в 1226 году он добился официального приглашения со стороны Конрада Мазовецкого и гарантий для рыцарей на случай, если тот в будущем передумает. По этому договору они должны были получить всю Хелминскую землю и имели право оставить себе любую захваченную территорию. Более того, Герман получил письменное подтверждение и от папы римского, и от императора, что орден не подчиняется никому, кроме великого магистра, который получал титул князя империи. Гарантии императора Фридриха II, прописанные в 1226 году в Золотой булле Римини (названо по месту выдачи), уместились менее чем в двух дюжинах строк. Гораздо большее значение имели свидетели: 20 наиболее влиятельных лордов и священников империи; их могущество могло быть пущено в ход в случае, если Конрад начнет строить козни [9].

Первые рыцари прибыли в Хелминскую землю в 1228 году и тут же принялись строить деревянные опорные пункты вдоль Вислы. Потом их заменили характерные для ордена крепости из красного кирпича в Мариенбурге (Мальборке), Мариенвердере (Квидзыне), Кенигсберге (Калининграде) и Гданьске. К 1300 году у рыцарей было не менее 23 опорных пунктов в Пруссии. Поскольку почти все ресурсы ордена все еще были в Святой земле, вначале там была лишь пара десятков рыцарей, так что они сильно зависели от польских войск и добровольцев, которые присоединялись к ним в походе. Сначала борьба шла легко. Пруссы быстро покидали поле боя под натиском вооруженных рыцарей, а их хлипкие оборонительные сооружения рушились под огнем катапульт. Но пруссы использовали леса как укрытие и вскоре научились создавать собственную осадную артиллерию и использовать арбалеты. Даже в спокойных регионах время от времени вспыхивали восстания – разрушали крепости и деревни, а рыцарей захватывали и сжигали заживо прямо в кольчугах.

Тем не менее к 1273 году Пруссия была подавлена, а ее последний языческий лидер, Геркус Монте, повешен на дереве. С того момента власть полностью находилась в руках рыцарей. Они разделили землю на равные куски, завербовали агентов, чтобы те нашли немецких переселенцев, и стали заманивать новичков всем, чем обычно заманивали: землей для возделывания, свободой от налогов, ограниченным самоуправлением. Иммигранты, являющиеся представителями дворянства, получали имения в обмен на военные обязанности для ордена. Вокруг крепостей ордена стали возникать новые города, населяемые опять же иностранцами, которые жили под версией Магдебургского закона (также известного как Хелмнский или Клюмский закон). Они имитировали архитектуру германских городов на западе, но за неимением камня здания приходилось строить из красного кирпича. Были и новые епархии, с церквями, набитыми рыцарями – чтобы убедиться, что будут избраны правильные епископы. Церкви, монастыри, процессии с реликвиями (у ордена была горстка обломков Животворящего Креста, которые они могли раздавать) и места паломничества превратили некогда языческие земли в священные христианские [10].

За этим последовала германизация. Ненамеренная, поскольку орден позволил прусским деревенским жителям сохранить свой совет старейшин и следовать своим законам, а также не поощрял смежные браки. Но масштабы иммиграции оказались слишком серьезными для коренных пруссов. Одна история повествует, что последний прусский бард пел песни при дворе великого магистра в 1350-х, но там не было никого, кто понимал бы его слова, поэтому его попросили уйти, кинув в него тарелку гнилых грецких орехов. Однако это не более чем история – рыцари нуждались в переводчиках для общения с пруссами вплоть до XVI века. После этого язык и фольклор древних пруссов были потеряны. Все, что сохранилось от древних пруссов до наших дней, – их странные каменные статуи забытых воинов, вооруженных мечами и рогами для питья, около метра в высоту, возведенные в полях и вдоль деревенских дорог. (Почти все сейчас находятся в музеях.) [11]

В 1239 году пал тот самый орден братьев меча. Разбитый альянсом балтийских племен и находясь в сложных отношениях с номинальным предводителем, епископом Рижским, орден слился с Тевтонским. Хотя меченосцы по-прежнему были отдельным отрядом, теперь ими командовал великий магистр. Однако тевтонские рыцари сохранили традиционные экспансионистские амбиции братьев меча, направленные на русские княжества на востоке и на богатый город Новгород. Александр Невский и его защита Новгорода на заледеневшем Чудском озере в 1242 году положили конец этим амбициям. (Битва, известная как Ледовое побоище, в частности изображена в знаменитом фильме Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» 1938 года.) Река Нарва, соединяющая Чудское озеро с Финским заливом, послужила границей католического продвижения на восток от балтийского побережья.

На востоке земли Тевтонского ордена и земли братьев меча граничили с литовскими. Литовцы были последним балтийским племенем, принявшим христианство. Современники воображали, что они не просто сарацины, но и сражаются со звездой Давида на щитах, то есть, получается, как-то связаны и с иудаизмом. Проблема была в том, что Литва была лидирующим балтийским государством. Ею правил один дом, во главе которого стоял великий герцог, который назначал родственников управлять теми или иными территориями. Во время монгольского нашествия и разрушения русских княжеств великие герцоги прибрали к рукам значительные территории этого региона. К середине XIV века они оккупировали то, что сейчас является Беларусью и севером Украины, и наступали на Смоленск и Киев. К 1375 году Литва занимала не менее 700 тысяч квадратных километров, что делало ее крупнейшим государством Европы.

При этом в Великом княжестве Литовском была самая низкая плотность населения во всей Европе: около двух человек на квадратный километр. С экспансией пришло православное русско- и украинскоязычное население. Великие герцоги ловко переняли западнорусский язык, написанный модифицированной кириллицей, в качестве способа коммуникации, а также они защищали православные конгрегации. (Мы используем термин «западнорусский» намеренно: даже в наши дни этот язык называется и украинским, и белорусским, и русинским, в зависимости от того, чье националистическое мнение превалирует в разговоре.) Католицизмом они тоже баловались: было разрешено построить церковь и францисканский монастырь в Вильнюсе, столице Литвы, и также герцоги часто выставляли недавно принявших веру дочерей на брачный рынок в Польше, Богемии и других местах. В 1382 году Анна Чешская[12], принцесса с литовскими корнями, даже стала английской королевой, выйдя замуж за Ричарда II Плантагенета, к ужасу церковных законников [12].

В 1291 году Тевтонский орден лишился последнего форпоста в Священной земле, после чего перебрался в Мариенбург в Пруссии. Теперь орден полностью посвятил себя крестовым походам на литовцев, и эта война продлилась 130 лет. Но орден был малочисленным – в лучшем случае в Пруссии и Ливонии сражалось около тысячи рыцарей, большинство из которых сидели в гарнизоне. Так что все зависело от постоянного потока волонтеров с запада, которые приезжали на сезон, бороться с тем, что рыцари называли «дикостью». А их всегда хватало. Князья и рыцари первыми записались в добровольцы, в том числе король Иоганн Люксембургский; возможно, из-за отражения ультрафиолетового света на снегу он и лишился зрения. За ними последовали десятки тысяч более скромных рыцарей, сквайров и искателей приключений [13].

В Литве была первая международная охота, и «экспедициям» (Reysen) была нужна крупная добыча – языческие князья были совершенно не против пировать по 12 часов или забивать по сотне зубров в день. Награда была не только духовной. Такая поездка гарантировала новые знакомства и возможность пожить в фантазии рыцарского романа. Да, женщин было не очень много, поскольку члены ордена давали обет безбрачия и рыцари «обручались» с Девой Марией. Тем не менее обеды бывали роскошными событиями, где под музыкальное сопровождение менестрелей рыцари делились историями о своей отваге, а поэты пересказывали легенды о короле Артуре и старогерманские легенды, представляя Ливонию Нифлантом, или «землей Нибелунгов» [14].

Генрих Болингброк, будущий король Англии Генрих IV (годы правления 1399–1413), посетил Литву довольно поздно, отправившись туда лишь в 1390 и 1392 годах. Сохранились его записки об этом периоде, они повествуют об огромном частном богатстве, которое состоятельные воины распределяли среди рыцарей, и значительная его часть уходила в казну ордена. За свою первую поездку Генрих потратил более 4300 фунтов – в то время за такие деньги можно было бы приобрести несколько тысяч хороших лошадей. Его отец, Джон Гонт, был вынужден оказать ему финансовую помощь по пути обратно, но герцогству Ланкастерскому денег было не занимать [15].

Генрих прибыл в Гданьск в сопровождении сотни мужчин, в том числе 13 рыцарей, 18 сквайров, 6 менестрелей и 1 трубача. Через месяц он уже был у Вильнюса, столицы Литвы, помогая осадить город и замок, пока его не изгнало литовское подкрепление. Заплатив выкуп за нескольких своих воинов, взятых в плен, Генрих отправился в безопасное место – Кёнигсбергский замок, где и провел следующие несколько месяцев за охотой, рыцарскими турнирами и обменом роскошными подарками. Тем временем его прислуга тратила безумные суммы на еду, топливо, корм, пиво, вино из Гаскони и Рейнской области, сахар и меха для нарядов Генриха. Живя там, Генрих должен был платить за себя сам, как и за перемещение своей команды на корабле и за ремонт лодок. Жизнь а-ля король Артур требовала определенных затрат [16].

Нам неизвестно, что Генрих думал о литовцах во время своих сражений, но к концу XIV века они уже не вселяли того ужаса, что раньше. Литовские герцоги и представители дворянства по одеянию и поведению практически не отличались от немецких. Их подчиненные уже не казались жестокими язычниками, они представлялись такими же скромными людьми, как другие европейцы. Как рассказывал один французский рыцарь, сражавшийся с орденом через 10 лет после Генриха, литовские мужчины отличались волосами по плечи, а женщины – простыми домашними платьями до такой степени, что походили на французских крестьян Пикардии. Но, судя по описанию литовских епископов и новых кирпичных церквей, к тому времени как француз делал эти записи, литовцы уже тоже были христианами [17].

Один из самых поразительных аспектов литовского крестового похода заключается в том, что он продолжился даже после того, как литовская правящая династия приняла католичество. Великий князь литовский сделал это по политическим причинам. Раньше в язычестве был смысл, потому что оно позволяло литовцам настраивать их православных и католических соседей друг против друга, однако к концу XIV века обе стороны угрожали раздавить Литву. Москва на востоке не только отряхнулась от татарского завоевания, но и стремительно расширяла свои владения. На западе Тевтонский орден продвигался вперед с новыми силами, в середине XIV века совершив более сотни набегов на Литву менее чем за 40 лет. Христианство было неизбежным, и католичество казалось более уместным, чем православие, поскольку помогло бы найти союзников против Москвы и смутить орден.

Но инициатива шла из Польши. В первые десятилетия XIV века Владислав I Локетек (годы правления 1306–1333) возродил польскую монархию, забирая польские княжества, когда они оставались без правителя из-за отсутствия наследника, и подстрекая население других княжеств к мятежам, чтобы те изгнали правителей. Его сын Казимир III Великий (годы правления 1333–1370) продолжил его дело, разумно отказавшись от польских претензий на Силезию – потери превысили бы выгоды. Он вернул потерянные королевские имения, заполнил пустующие земли, поощряя иммиграцию и предоставляя переселенцам те же права, которые у них были на западе, и оживил польские города, разрешив евреям и армянам жить там. Он приказал возвести 40 замков и оградить города каменными стенами, а также основал в Кракове второй самый древний университет в Центральной Европе после пражского.

Однако Казимир не исполнил своих королевских обязанностей в одной критично важной сфере: не стал отцом сына, хотя нельзя сказать, что он не старался. Казимир отказался от двух жен, решив, что они его подвели. Вместо того чтобы разбираться с официальными разводами, король просто дважды снова женился. Однако его старания не принесли плодов: когда Казимир скончался, у него так и не было сыновей, лишь пять дочерей. Согласно прежнему уговору, корона перешла к его племяннику, анжуйскому королю Людовику (Лайошу) I Венгерскому. Однако, как и Казимир, Людовик также не смог сделать главного, то есть оставить наследника мужского пола, успев стать отцом двух девочек до своей смерти в 1382 году. Опасность была в том, что без законного правителя появляются незаконные, которые начинают делить королевство между собой.

За бразды правления взялась группа аристократов из Малопольского воеводства вокруг Кракова, громко действуя во имя «сообщества лордов и граждан». На польский трон было множество достойных претендентов – один Габсбург, один Люксембург и несколько весьма амбициозных польских лордов. Однако с биологической точки зрения первыми в очереди были дочки короля Людовика, и младшая, 11-летняя Ядвига, не была обременена мужем. Так что в 1384 году ее короновали, наградив титулом короля – как и Английские острова, где ныне покойная королева Елизавета II была титулована как герцог[13], Польша не признавала верховного правителя – женщину. Однако поиски мужа для Ядвиги возвращали проблему к начальной точке. Польские лорды прекрасно понимали, что Ядвига будет слушаться того, кого они ей выберут, но они также осознавали, что этот человек неизбежно будет пользоваться королевскими правами от имени девочки.

Неизвестно, кто первым решил, что Ядвига должна выйти замуж за великого князя литовского Ягайло, но идея имела свои основания. Литовский народ искал способ выйти из стратегического застоя. Поляки тоже пострадали от Тевтонского ордена. В 1311 году рыцари захватили Гданьск и окружающий его регион Померелию, после чего войны по поводу границ стали вспыхивать все чаще. Дошедшие до нас источники рассказывают, что рыцари ордена разрушали церкви, сжигали деревни, отрубали врагам головы и пальцы, насиловали польских женщин и девочек. Полномасштабная война конца 1320–1330-х годов нанесла серьезный удар по Гнезно, хотя его собор остался нетронутым. Даже после заключения мира в 1343 году орден продолжал создавать проблемы, заключая союзы с недовольными польскими лордами. Под давлением ордена интересы Польши стали совпадать с интересами их литовских соседей [18].

Сделка была заключена в литовском Кревском замке в 1385 году (Кревская уния). Ягайло согласился принять католичество и крестить своих подданных. После этого польские лорды сделают его королем и мужем Ядвиги. В начале следующего года Ягайло прошел через три церемонии: крещение, свадьба, коронация. Историки часто описывают Ягайло «волосатым», однако дело лишь в том, что он носил длинные волосы, согласно литовской традиции. Впрочем, он стремился развеять страхи поляков перед язычеством, поэтому перед свадьбой пригласил камергера Ядвиги взять у него «интервью» в его ванной комнате. После камергер отчитался, что Ягайло был «элегантным, в хорошей форме, имел радостный вид и длинное лицо без единого увечья». Вступив в брак, Ядвига стала достойной спутницей, выведя армию в оспариваемую пограничную провинцию Червонной Руси. Также она одарила Краковский университет нормальным зданием (вместо всего нескольких кабинетов, которым он довольствовался ранее) и в целом демонстрировала непоказное благочестие до своей скоропостижной кончины в 1399 году [19].

Конституционные отношения Польши и Литвы были неясными. В Кревской унии говорилось о двух странах, которые готовы «слиться воедино навсегда» (лат. perpetuo applicare) – необычная формулировка, которая, возможно, специально была оставлена неясной. Союз Польши и Литвы просуществовал 400 лет, подтверждая изречение Наполеона о том, что лучшие конституции – короткие и неоднозначные. Однако нет никаких сомнений, что Тевтонский орден потерпел поражение. Кревская уния указывала, что Ягайло должен захватить отнятые территории Польши и Литвы, но он с этим не спешил. Лишь в 1409 году он взялся за оружие и пошел на Пруссию, осадил Мариенбург и разбил рыцарей ордена в Грюнвальдской битве (или битве при Танненберге) в 1410 году, после чего опозоренные рыцари были вынуждены подписать мирное соглашение.

Сразу после крещения Ягайло был запущен процесс христианизации Литвы. Сначала он вывел на первый план лидеров и литовских аристократов (бояр). Затем приказал разрушить языческие храмы, а алтарь в Вильнюсе заменил на собор. Дальше последовали приходы и епархии. Разумеется, во многих случаях обращение было поверхностным, и это вполне мог быть случай Ягайло. Несмотря на то, что при крещении Ягайло взял себе имя Владислав, он, согласно одному современному источнику, сохранил «старую языческую традицию, которую соблюдал всю жизнь, – ходить в лес, чтобы послушать его волшебные звуки и песни соловья». Именно это общение с природой и погубило Ягайло: в 1434 году он подхватил пневмонию после ночи, проведенной в одиночестве в лесу. Однако на смертном одре он исповедался, причастился и отдал свою душу христианскому Богу [20].

Тевтонский орден с удовольствием пользовался подобными религиозными неясностями. Чтобы оправдать крестовые походы на литовцев и получить волонтера вроде Генриха Болингброка, они заявили, что обращение литовцев недействительно и что они по-прежнему сражались на стороне иноверцев и мусульман-татар из степей. Представители ордена утверждали, что из-за близости с литовцами поляки тоже были псевдохристианами и что они доказали свое неверие, убивая пленников, насилуя, мародерствуя, сжигая церкви и растаптывая Святые Дары. Ягайло все это отрицал – он утверждал, что является хорошим христианином и, конечно же, «борцом Христа» (athleta Christi), без которого литовцы никогда не познали бы католической веры [21].

Орден обратился с жалобами к императору, а в 1415 году – к церковному совету в Констанце. В прошлом были случаи, когда правители Центральной Европы привлекали внимание к своей роли как защитника христианства. В середине XIII века король Бела IV Венгерский рекламировал Венгрию как ворота, которые необходимо держать закрытыми, чтобы защитить христианство от монголов. Век спустя Казимир III Великий оправдал захват Червонной Руси тем, что это было необходимо для защиты его королевства, которое устроилось на самом краю христианского мира. Но под влиянием Тевтонского ордена риторика, используемая в описании находящейся под угрозой христианской границы, сильно изменилась [22].

В Констанце представители рыцарей стали использовать военный лексикон для описания границы. Католическое христианство, как они объяснили, было крепостью, а рыцари – ее стенами, рвом и оплотом: они были «башней силы перед лицом врага и алмазной стеной с прочными редутами», которые сдерживали орды иноверцев, угрожающих напасть на христианский мир. Ягайло дал письменный ответ. Нет, провозгласил он, рыцари не были настоящими защитниками христианского мира, ибо они обрушали свои мечи на верующих. А вот поляки были настоящими защитниками, как и он, ибо не он ли «истинный и самый прочный защитник, доблестный щит католической веры?» [23].

Споры о том, какая сторона является более истинной защитницей христианства, длились два года, и церковный совет так и не пришел к решению. Но это полностью изменило самосознание поляков. Переняв язык рыцарей, они тоже начали говорить о Польше как об оплоте и бастионе – antemurale, как тогда говорили. С тех пор польские дипломаты все чаще вставляли в свои речи слова о Польше-оплоте. Находящееся на краю христианской Европы королевство было цитаделью и оплотом, не позволяющим потоку татар и тюрков захватить всю Центральную Европу. Но Польша не подпускала и русских из Москвы, объясняя, что так блокирует путь на запад правителю, который вовсе не был истинным христианином, а являлся азиатским тираном, богохульником и неверующим (хотя на самом деле он был православным христианином). Короче говоря, Польша была необходима для выживания христианского мира [24].

Идея Польши как вооруженной границы и antemurale широко распространилась. Иностранные поэты превозносили польскую защиту христианского мира и уже в 1460-х папские посланники использовали те же слова, говоря о Польше: «Стена, оплот христианской веры». Также нидерландский мыслитель Эразм Роттердамский в 1520-х годах хвалил польского короля за защиту пространства от Балтики до Карпат и нахваливал его победы, «защитившие границы христианского мира». Примерно в то же время итальянский дипломат и историк Никколо Макиавелли объяснял, что поляки вместе с венграми

… формируют оплот, который не позволяет скифам, живущим на границах, ни попытаться их завоевать, ни попытаться через них пройти <…> и они нередко хвалились, что, если бы не они, Италия и церковь не раз почувствовали бы на себе всю мощь татарской армии. [Скифы – традиционное обобщающее название для налетчиков с конями.] [25]

Разговоры об оплоте, или antemurale, только усилились с продвижением на Балканы и к XVI веку стали популярными почти во всей Центральной Европе. Они укоренились в Венгрии, где дворянство считало, что помогает сохранять «христианский мир в безопасности ценой собственной крови, жизни и ран». Но эти идеи нашли отклик и в Словении, и в Хорватии, и в Австрии. К концу Средних веков правители и их подданные все чаще стали воображать Центральную Европу миром пограничных крепостей, жители которых постоянно воевали, защищаясь от врага, вечного и наступающего со всех сторон, подобно людям-псам из средневековых легенд и сарацинам Джона Мандевиля [26].