Парламенты помогали строить королевства и княжества. Либо через личное присутствие, либо с помощью представителей парламенты помогали собираться политическому сообществу в той или иной местности, что помогало укрепить в сознании его территорию. Они не только обозначали физические границы, внутри которых распространялась власть, но и сами обладали частичкой власти, участвуя в принятии решений о налогообложении, назначении на высокие должности и даже (если это вызывало споры) определении идентичности правителя. Политика становилась менее личной и более организованной. Если раньше все держалось на близких личных отношениях и верности между правителем и вассалом, то постепенно институты становились связующим звеном в этих отношениях. Структуры укреплялись, все четче проявлялась государственность. При всех конфликтах и соперничестве, которыми сопровождались встречи, заседания становились частью организационного устройства, на котором держались королевства и герцогства [1].

Протекающие процессы были примерно одинаковы в западном христианском мире, от Скандинавии до Сардинии. Но если мы сосредоточимся на парламентах, то упустим многие уникальные для Центральной Европы моменты. В парламентах Центральной Европы доминировало привилегированное духовенство и вассалы правителя. Их больше интересовала собственная выгода и установление взаимных прав и обязательств в отношениях с правителем. Таким образом, оставалось пространство для более низких с точки зрения социальной иерархии групп, чтобы формировать свой круг, организовывать свои объединения и ассамблеи, устанавливать почти независимую власть. Средневековая Центральная Европа была домом общественного правления, республиканских экспериментов и инициатив снизу, которые идут вразрез с историей государства как формирования, навязанного сверху, и результата объединения территорий.

Во всей Центральной Европе города и гражданство были тесно связаны. Каждый год горожане в тысячах городских центров избирали канцлеров и магистраты; как правило, это происходило на открытых собраниях на центральной площади, после чего избранные давали клятвы, проводилась церемония передачи жезла власти и шествия вдоль городских улиц. Но на выборах не работала система, в которой один человек имел один голос. Гражданство, как правило, зависело от владения домом и, таким образом, касалось, как писал современник, «благоразумных людей с приличным имуществом и достатком», тогда как в большинстве городов власть была в руках малой группы олигархов, называемых патрициями. В Нюрнберге она могла принадлежать исключительно членам нескольких дюжин семей, у которых было право танцевать на городских балах. В других местах право на участие во власти зависело от богатства, брака, дома, если он стоял на центральной площади, и даже герба и членства в правильном питейном сообществе или «клубе богатых мужчин» (Richerzeche) [2].

Городские патриции были, как правило, купцами или жили на выручку с аренды. Были и, как говорили тогда, Müssiggänger, или «бездельники», у которых было время на дела совета. Их соперниками были члены гильдии, которые в основном содержали магазины и часто конфликтовали с поставщиками. Конфликты были частым явлением и провоцировали мятежи, в которые члены гильдий вовлекали городскую бедноту. Но гильдии также были ассоциациями, с выборами лидеров, общественными обрядами, которые часто были связаны с почитанием определенных святых или обороной куска городской стены. Городское общество было повязано узами принадлежности и общинными организациями. Проститутки также формировали свои сестринства, часто участвуя в процессиях с изображениями святых блудниц, Марии Магдалены и Афры. Ведь у них, в конце концов, тоже было свое ремесло [3].

Для упрощения торговли и физической защиты города объединялись в союзы. Первые упоминания об этом начинаются с середины XIII века, в союзы регулярно входили лорды и епископы, также заинтересованные в поддержании порядка. В 1250-х годах в Рейнский союз входила сотня городов, от Ахена до Цюриха, вместе с архиепископами Майнца, Триера и Кельна. Союз, имеющий собственный организационный комитет, пустил по Рейну около 600 вооруженных судов в качестве защиты от пиратства и для избавления от незаконных поборов. Не менее многочисленным был Швабский союз, основанный в 1487 году, в который входили более 500 членов: рыцари, города, духовенство, преимущественно с юга и юго-востока империи. Они создали ассамблею городских делегатов и местных лордов, а также постоянный комитет, который действовал как управляющий орган, и суд для рассмотрения споров внутри союза [4].

Помимо этого, города во всей Центральной Европе собирались в юридические объединения. Они заимствовали кодексы друг у друга и принимали их либо полностью, либо частично. Закон Любека был распространен больше остальных и покрывал почти все сферы городской жизни, от формы правления до порядка наследия, взвешивания, измерения и пошлины. Эти законы использовались сотней городов, в основном на балтийском побережье, включая такие далекие города, как Таллин (ранее – Ревель, сейчас столица Эстонии) и Новгород в России. Законы Магдебурга также были широко распространены, их приняли около 80 городов империи, и они повлияли на городские законы Польши, Венгрии и Трансильвании. В 1490-х годах эти законы принял даже далекий Киев: в XIX веке в честь этого события там был возведен памятник в форме белого столба, возвышающегося над Днепром. Более мелкие юридические кластеры сложились вокруг Ульма, Ингельхайма, Кёльна, Брно в Моравии и Буды в Венгрии [5].

С тех пор, если перед городским магистратом вставало спорное или трудное дело, он мог обратиться за советом к городу-матери, откуда эти законы позаимствовали. Тогда совет города-матери или, чаще, группа экспертов при совете (Schöffen, «ассессоры») изучали дело и делились своим мнением, как правило, в присутствии магистратов города-дочки и участников разбирательства. Законы наследования и собственности фигурируют чаще всего в десятках тысяч судебных решений (Schöffensprüche), дошедших до нас. В XVI веке городские судьи и истцы также часто обращались за взвешенным решением к экспертам в юриспруденции в университеты [6].

Альпийские долины Швейцарии и холмистые луга к северу от них стали родиной самых известных таких союзов: здешние сообщества были связаны воедино договорами о взаимной поддержке, а к XV веку слились в свободную конфедерацию. В сердце конфедерации находились имперские города между Женевским и Боденским озерами: Люцерн, Берн и Цюрих, которые держали в своих руках сухопутную дорогу от Италии до торговых ярмарок Франции и Фландрии. В середине XIV века эта троица вступила в союз с пятью самоуправляемыми деревенскими сообществами лесных долин, которые раньше отвергали правление средней степени подавляющих графов. Соглашение было необычным, потому что, как они сами сказали, оно объединило «города и деревни, горожан и крестьян», но тем не менее оно процветало. Силой как убеждения, так и оружия восемь изначальных подписантов набрали новых союзников и включили в свое свободное объединение другие союзы городов и деревень [7].

Конфедерация была устроена сложно, но в этом была ее сила – она была гибкой. К началу XVI века основу лиги составляли 13 «мест» (Orte), или, как их стали называть потом, кантонов. Их объединяли не меньше дюжины договоров и сотни письменных соглашений по общим вопросам, хотя первый документ, подписанный всеми, датируется только 1513 годом, остальные были между отдельными кантонами или даже частями кантонов. Вдобавок имелись «общие владения», которыми управляли несколько кантонов, либо купив, либо завоевав эту землю, и были территории, которые заключали союз только с одним или несколькими кантонами, – Граубюнден или Гризон на востоке и Женева на западе попадали в эту категорию, как и древнее аббатство Святого Галла.

В середине XIV века центральный парламент объединил представителей кантонов, все голоса были равноценными, но в кантонах был разный политический состав. В деревенских кантонах народные собрания обладали лишь видимостью власти, их проводила и всем заправляла горстка богатых семей. В кантонах, где преобладали города, власть была в руках богатых торговцев или гильдий. Деревни, торговые города, долины – везде было свое собрание, на которые обычно сходилось «все общество товарищей и свободных людей, и много имущих». В основном они встречались, чтобы одобрить вынесенный судом вердикт, политические союзы и решения кантонов, но также чтобы убедиться, что соглашения поддерживают их собственные традиции. Однако это была не крестьянская демократия – мелкие землевладельцы почти всегда исключались из деревенских собраний, и мнение богачей, как правило, брало верх [8].

Наиболее близкая к Швейцарии параллель была в Трансильвании. Это были территории без выхода к морю, в горах, полных пастбищ, и обе располагались вдоль торговых путей. Швейцария и Трансильвания были в одинаково уязвимом положении, и каждая сохранила необыкновенную военную архитектуру. В Швейцарии она состояла из густой сети замков по контуру, в Ааргау, Во и Граубюндене. Раньше они были домами рыцарей, а в XIV и XV веках стали форпостами швейцарских городов или роскошными жилищами богатых купцов. В Трансильвании это отражено в 150 церквях-крепостях, за крепкими стенами которых прятались местные жители во время нападений. Страх перед тюркскими и татарскими налетчиками настолько глубоко засел в Трансильвании, что даже в 1930-х годах в церковных кладовых все еще были полны запасами сыров и окороков [9].

В Средние века Трансильвания была частью Венгрии, но имела собственное правительство, которое возглавлял воевода, назначенный монархом, вместе с элитой землевладельцев – в основном это были венгерские аристократы. Население Трансильвании было разнообразным, как и его привилегии. В XII и XIII веках поколения венгерских королей размещали германцев, которых называли саксонцами, на юге, где те построили фермы и небольшие города. Самый важный из них дал Трансильвании ее германское имя: Зибенбюрген (Siebenbürgen), или «семь городов», с центром в Сибиу (Германштадт). К востоку от основного места саксонского расселения разместилась совсем другая народность, так называемые секеи. Секеи предоставляли легкую конницу, которая охраняла границу, и обладали правом иметь свое собственное правительство и законы. Несмотря на то, что секеи говорят по-венгерски, их происхождение неясно, но по традиции их считают потомками гуннов Аттилы. Усилим таинственность: вплоть до XVIII века секеи продолжали использовать собственную руническую письменность. Секейские руны, восстановленные недавно энтузиастами в разных частях Трансильвании, теперь сообщают водителям названия деревень, через которые пролегает их путь.

В остальной Трансильвании преобладали венгерские аристократы, которые организовывали собственные местные собрания. Более того, воевода собирал парламент не менее раза в год, в основном чтобы выслушать сложные судебные дела по вопросам имущества и составить списки преступников – леса Трансильвании были печально известны как пристанища грабителей и разбойников. В парламент входили избранные депутаты различных регионов, а также любой аристократ, которому не лень было приехать. Но членство в парламенте было меняющимся и ни в коем случае не ограничивалось дворянами. Лидеры саксонского и секейского сообщества также могли присутствовать на собраниях, как и, до XIV века, лидеры румынских православных деревень. К концу Средних веков румыны, скорее всего, составляли подавляющее большинство населения Трансильвании и однозначно были древнейшими его представителями, так как произошли от легионеров, осевших в старой римской провинции Дакии еще во II–III веках н. э. Но из-за православной веры их часто исключали из принятия решений относительно управления Трансильванией [10].

Однако после принятия католичества перед румынами больше не было никаких препятствий, и многие великие трансильванские династии имели румынское происхождение. Наиболее примечательна семья Хуньяди, из которой произошел венгерский король Матьяш I Корвин (годы правления 1458–1490). Также многие румыны участвовали в военном деле как гарнизон замка. Привилегии позволяли им иметь собственный двор, проводить собственные собрания и решать дела по своим собственным законам под присмотром кастелянов. По всей Трансильвании было несколько дюжин округов. В сельской местности румынские предприниматели также основывали города и управляли ими, передавая власть по наследству, как князья. Они часто объединялись и назначали местного предводителя, воеводу, который координировал военную и налоговую политику, вершил суд в случаях, которые выходили за рамки города, и выносил вердикты во имя «сообщества богатых и бедных» [11].

В 1437 году по Трансильвании прокатилась огромная волна мятежей, объединившая крестьян и аристократов, венгров и румын. Причиной мятежа стало требование архиепископа Трансильвании повысить оплату десятины и его агрессивное рвение обратить православных румын в католическую веру. Религиозная жизнь в Трансильвании, если можно так выразиться, находилась в упадке. Современники сообщают, что многие священники забросили свои церкви и проводили дни за азартными играми, деревенскими развлечениями и распутной жизнью, а покинутые ими прихожане переняли радикальные убеждения, например богемскую ересь гусизма. Но требования мятежников разрастались и уже включали общее облегчение крестьянского бремени, в знак чего они поджигали дома дворян и даже оккупировали город Клуж (Клаузенбург) в Центральной Трансильвании [12].

В страхе за свою жизнь лидеры секеев и саксонцев сформировали в том же году военный альянс и «братский союз» с аристократами против мятежников. Совместными усилиями они вскоре одержали победу, и предводители восстания понесли типичное наказание: пытки, казнь, увечья, ослепление. Казалось бы, добившись своего, братский союз должен быть распасться, но нет. В середине века тюрки продвигались в Трансильванию, и королевские налоговые притязания становились все более обременительными, так что обновленный союз был вполне оправдан. В новом договоре, заключенном в 1459 году, было подчеркнуто, что теперь все три группы представляют собой «цельное и единое сообщество» (universitas et communitas adunata) [13].

В последующие десятилетия лига, или «союз трех наций», как ее называли, переняла обязанности воеводского собрания и стала парламентом Трансильвании – секеи, саксонцы и аристократы делили власть между собой с помощью назначенных делегатов. К началу XVI века представители союза также заполучили фиксированные места в суде воеводы. Однако каждое сообщество продолжало собирать собственные советы, а под ними – более мелкие собрания для городов, отдельных секейских кланов и аристократов в их областях. Три нации также посылали делегатов в венгерский парламент, поскольку, как объяснялось в королевском приглашении, они часть королевства и им следует знать, какие принимаются решения [14].

Хоть обе они находились по краям Центральной Европы, Трансильвания и Фризия были далеки друг от друга, буквально и фигурально, насколько это возможно. Основная часть Фризии, Великая Фризия, пролегала вдоль длинного берега, от Зёйдерзе (сейчас – территория Нидерландов) до устья реки Везер к северу от Бремена. Был и второй регион с поселениями, на западном побережье Ютландии, туда входил архипелаг Хельголанд, находящийся в 50 километрах от берегов Немецкой бухты в Северном море. Обе народности говорили на общем фризском языке, который даже сегодня ближе к английскому, чем к немецкому или датскому, а в некоторых ситуациях даже различимый для англоговорящих. К сожалению, для большинства британских путешественников Фризия остается безымянной землей, над которой пролетает их самолет.

Начав с искусственных насыпей поверх болот, за несколько веков фризы отвоевали у моря землю под пастбища и выращивание капусты. Но от периодических голодных эпидемий это не спасало. В описаниях обычаев Фризии, датированных приблизительно XIII веком, есть душераздирающие положения о заботе о голодающих детях. Но почти все фризские законы были на тему компенсации за физический урон, из-за чего кровная вражда между семьями могла не прекращаться поколениями. В случае убийства неотмщенный труп убитого мумифицировали и оставляли в углу семейного дома, в качестве напоминания, что нужно сравнять счет. Фризский закон признавал более 400 возможных ранений, от ампутации кончика пальца до пугающего перечня увечий, которым могут быть подвергнуты мужские гениталии [15].

Согласно фризским обычаям, «все фризы, нарушившие мир и покой, могут искупить нарушение деньгами или имуществом», но не у всех была такая возможность, потому что они были слишком бедными. Более того, были преступления, которые считались непростительными: поджог под покровом ночи, ограбление, осквернение церквей. В таких случаях виновников изувечивали и вешали, а их трупы поднимали на колесах, прицепленных к столбам. Казненные преступники, привязанные к колесам, присутствуют на картинах Иеронима Босха и Питера Брейгеля – старшего, которые работали в Нижних землях в XV и XVI веках соответственно. Более 30 этих виселиц-колес было выставлено лишь вдоль одной 40-метровой дороги в Великой Фризии; их устанавливали на перепутьях в качестве жуткого предупреждения случайным прохожим [16].

К XII веку в Великой Фризии правление, передаваемое от графа к графу по наследству, сошло на нет. Графов либо изгнали, либо они продали свои права правителям Голландии или епископам Утрехта, которые, соперничая, подавляли друг друга. В промежутке самоуправляющиеся республики, или «морские земли», обладали практически полной властью. Эта власть, как они утверждали, была дарована им еще Карлом Великим и прописана в особой концессии. По словам автора XIII века, они превозносили «свободу фризов со времен императора Карла Великого и до сегодняшнего дня» и чеканили монеты с надписью: «Деньги свободы Фризии». В Ютландии, где фризской независимости препятствовали датские короли, идея свободы сохранялась с помощью легенды о фризском пирате Питере Люнге (Высоком Питере), историях о датском сборщике налогов, который утонул в капустном супе, песнях, превозносящих свободу морей, и неизменного мотива виселицы и колеса [17].

Юридические решения во Фризии принимались местными собраниями, деревенскими или приходскими, или их объединениями в округах, а над ними – несколько дюжин советов, состоящих из так называемых консулов; эти советы выполняли и роль апелляционных судов. Совет также имел право проводить судебные заседания по самым серьезным преступлениям и выносить смертный приговор. В краткие периоды в XIII–XIV веках проводились ежегодные собрания консулов Западной Фризии; они собирались под раскидистым деревом в Упстальсбуме, чтобы решать общие дела. Раздираемый соперничеством, этот институт вскоре увял, оставив ведение дел приходам, округам и советам. Тем не менее по сей день Упстальбум занимает особое место в представлениях фризов как символ свободы народа и собственной исключительности, зажатой сегодня между нидерландской и немецкой идентичностью.

Как Швейцарская конфедерация и Трансильвания, фризское самоуправление основывалось на неравенстве. Большинство фризов были свободными людьми, возделывающими собственные поля, но крупные землевладельцы монополизировали власть, поскольку за большие землевладения в собраниях полагались дополнительные голоса. К XIV веку некоторые из них взяли себе титул капитана (haudling), передающийся по наследству, и стали подражать стилю жизни аристократов, с гербами и замками. Капитаны создавали собственные сети клиентов и обрабатывали свои земли с помощью крестьян, не владеющих собственной землей, и рабов. К XV веку социальные отношения почти во всей Фризии дегенерировали в анархию, в борьбу Толстых и Серых (отсылки на откормленный скот и грубую домотканую одежду). Гражданские распри открыли дорогу для внешнего вмешательства, и герцог Альбрехт III Саксонский разбил то, что оставалось от фризской независимости, в конце XV века [18].

Фризская вольница, пока она существовала, была свободой от внешнего контроля и от правления графов и герцогов. Ее риторика опиралась на республиканизм городов-государств Северной Италии и классического Рима. Труды Цицерона и Саллюстия были любимым чтением образованных фризов – благодаря распространению монастырских школ Фризское королевство было неожиданно образованным государством. Но исключительность Фризии состояла лишь в уровне самоуправления и хорошем пиаре. Во всей Центральной Европе народные институты власти были нормой. Деревнями и округами управляли избранные консулы – члены местного сообщества. Они регулировали пастбища, выбирали, какое домохозяйство возьмет на себя временно быка (дорогое, но периодически необходимое приобретение), решали вопросы севооборота на общих полях, разбирали нарушения. Совет собирался раз в неделю или раз в две недели и отчитывался на общих собраниях, которые проводились как минимум раз в год [19].

Собрания в Центральной Европе проводились на открытом воздухе или в церквях, амбарах или танцевальных залах. Начало возвещал церковный колокол, и нередко это были праздничные события с барабанщиками и трубачами. Алкоголь лился рукой, и не всегда получалось избежать насилия, поэтому оружие было, как правило, запрещено, а хулиганство жестоко наказывалось. Но в основном деревенские собрания были скучными мероприятиями, на которых глава объявлял о смене собственников, если таковое имело место, сообщал о новых постановлениях, следил за выборами на должности и отчитывался о деревенских финансах. Учитывая занудство мероприятия, неудивительно, что в некоторых местах в награду за посещение можно было получить полбочки пива [20].

Одной из основных обязанностей главы было объявлять решения споров, чтобы использовать их в дальнейшем как прецедент в аналогичных случаях. Важные решения принимались совместно с советом и заседателями, которым приписывали знание законов. В тяжелых случаях предводители обращались за советом к магистратам соседних городов (Schöffen). Закон сообщества должен был подчиняться традиционным нормам и обычаям. Но что-то всегда ускользало, забывалось или намеренно опускалось, когда сообществам приходилось сталкиваться с непредвиденными обстоятельствами в попытке добиться справедливости. Таким образом, закон в деревнях и местных судах никогда не находился в статичном состоянии – он был, как выразился один историк, «первобытным лесом, постоянно обновляющимся, который через сотню лет будет совсем другим лесом, хоть внешне и будет выглядеть как тот, старый» [21].

Тем не менее некоторые серьезные различия можно наблюдать сразу по всей Центральной Европе. Самоуправление было сконцентрировано в основном на западе, где были более древние поселения, как правило, построенные благодаря инициативам крестьян. Там старост региона, как правило, выбирали местные, а самосознание было настолько глубоким, что в некоторых деревнях имелись собственные печати, и священников себе выбирали самостоятельно. Но общество к востоку от Эльбы уходило корнями в колонизацию. Под предводительством людей вроде Альбрехта Медведя аристократы – искатели приключений и аббаты-первооткрыватели приглашали на свои земли предпринимателей для привлечения поселенцев, в обмен давая им наследственные права на правление в городах, большие участки земли и долю от штрафов, взимаемых за нарушения. Даже если поселение было основано иным образом, часто оно было устроено таким же образом, только главу назначал землевладелец [22].

С самого начала деревенские институты самоуправления в восточной части были слабее. Многие предприниматели переходили к созданию новых поселений, после чего они продавали должность старосты и полностью разрывали связь с созданным своими руками сообществом. В крупных регионах к востоку от Эльбы землевладельцы просто назначали деревенские и окружные магистраты независимо от пожеланий местного населения, и зачастую эти должности занимались пожизненно. Начиная с XV века землевладельцы все больше и больше дел, кроме наименее важных, оставляли своим судам, чтобы иметь возможность забрать себе штрафы, а деревенским властям отдавали лишь мелкие дела: выплата долгов, записи сделок, поддержание состояния дорог, ловля браконьеров.

К востоку от Эльбы самоуправление дожило до начала современного периода лишь в ослабленной форме, и часто просто как некое административное удобство, аппарат для выполнения работы, которую суд правителя считал слишком тривиальной. Как указал один лорд из Северной Богемии в начале XVII века, деревенский староста и совет должны заниматься «нечестными сделками и неважными конфликтами» и освобождать суд господина от необходимости «ждать малозначительных людишек, вместо того чтобы заниматься другими вещами». Вымышленные жалобы сварливого польского крестьянина из удостоенной Нобелевской премии книги Владислава Реймонта «Мужики» (Chłopi, Варшава, 1904–1908 годы) четко описал ничтожную и зависимую роль деревенского старосты, или солтысы (sołtys):

Мужики податей не заплатят, мост завалится, взбесится собака, кого-нибудь хватят колом по башке – кто виноват! Солтыс! С него штрафы тянут! Доходно, говорите? Немало я и писарю и в волость носил кур, яиц, гусей [23][10].

Больше всего разница между общественным устройством к западу и к востоку от Эльбы заметна в местных законах. Во всей Центральной Европе прислушивались к традиционному закону. Но сообщества к западу от Эльбы были более фиксированными. Во Фризии его содержание перекладывалось поэтами в стихотворную форму с повторами и аллитерациями, что удвоило их вес как знатоков закона в ходе судебных сессий. (В этом нет ничего необычного, в Ирландии было то же самое.) Позднее законы были записаны, но в их текстах чувствуется стихотворная речь – отсюда одно фризское описание паралича, вызванного ударом по телу: жертва «не может находиться в ванне, в кровати, на стоге сена, на телеге, на дороге, на пруду, на скользком льду, в своем доме или в Господнем, у очага или у жены» [24].

Великий период фризской законописи пришелся на конец XIII века, когда устные декларации записывались в виде длинных текстов, в которые входили отрывки из Библии, загадки и списки выплат за нанесение тех или иных ран [25]. С XIV по XVI век другие сообщества Центральной Европы занимались тем же, увековечивая в письме устные традиции. Эти разнообразные своды законов, которые считались традиционными и регулировали правовую и экономическую жизнь общества, часто называли вайстюмами (Weistümer, «премудрости»). Почти все они либо с запада, либо с юга империи, подавляющее большинство – с запада от Эльбы. Многие из них сохранились. В XIX веке Якоб Гримм, больше известный детскими сказками, собрал несколько тысяч из них и опубликовал в семи томах. С тех пор были обнаружены еще тысячи: почти 800 из Нижней Австрии, 600 из Эльзаса и так далее.

Якоб Гримм считал, что в вайстюме содержатся древние народные традиции, и хотя некоторые эльзасские своды законов были составлены на французском, в них раскрывалась суть германской идентичности. На самом деле включенные в вайстюм указания редко черпали вдохновение из Античности, напротив, они были продуктом переговоров деревень с господами, направленных на пресечение будущих конфликтов. Вайстюмы часто составлялись по системе вопросов и ответов, как правило, задаваемых лордом, а уважаемые и знающие жители деревни делились своими представлениями о выборах в правление, о наследовании, об организации собраний, о дарах, которые положено преподносить лорду на Рождество, о том, где устанавливать водяные мельницы, и так далее. Эти ответы записывались и становились основой деревенского права, затем переписывались так, чтобы было легче запомнить, и зачитывались вслух или даже нараспев каждый год на деревенском собрании [26].

Финальная редакция была результатом торга между лордом и сообществом, но в ней систематизировались их взаимоотношения. Как и в любом законе, его условия могли быть пересмотрены в силу новой устоявшейся практики или соглашения, но вайстюмы закрепляли договоренности и обеспечивали линию законной защиты в случае посягательств со стороны лорда. Важно отметить, что за дебрями простых предписаний стояли принципы общественного саморегулирования, решения должны быть результатом переговоров, а власть лорда ограничивается обществом. Не лорды из сострадания создавали для своих подданных вайстюмы (как некогда полагали историки старшего поколения), и это больше, чем памятные записи о древнем народе. Это описание распределения власти [27].

В XVI–XVII веках крестьянство в Центральной Европе разделилось на две половины: вдоль Эльбы и вдоль вайстюма. На западной стороне развивалось в основном свободное крестьянство, имеющее право переезжать, покупать и продавать земли с минимальными препятствиями, платить лордам ренту деньгами. На востоке ситуация отличалась. Лорды «привязывали» крестьян к земле, запрещая им перемещаться и обязуя выполнять изнурительные работы на их земле. Они на постоянной основе забирали крестьянских детей себе в качестве домашней прислуги. Хотя от региона к региону была разница, в Восточном Гольштейне, Мекленбурге, Померании, на балтийском побережье, в Саксонии, Бранденбурге, Пруссии, Польше, Венгрии, Трансильвании и многих регионах Богемии крестьяне и их семьи превратились скорее в крепостных. В одной современной записи они называются Leibeigenen – крестьяне, жизни которых принадлежат их лордам. Это преувеличение, но лорды могли изгнать крестьян со своей земли и забрать их хозяйство (как делали в Мекленбурге) или заставить их работать в мастерской или на производстве у себя в поместье [28].

Во всей Центральной Европе общественная жизнь была активной в Средние века. Она породила не только самоуправление в городах и деревнях, но и союзы городов, единые законы, новые структуры управления, практически независимые республики и даже новые страны – к 1500 году Швейцария и Трансильвания обе двигались в направлении самостоятельной государственности. Но в сельской местности организация была иной. К востоку от Эльбы деревенское самоуправление всегда было слабее, а отсутствие вайстюма лишало местных крестьян юридической защиты, которая была у провинциалов на западе. Реальные последствия этих различий станут очевидными лишь в XVI–XVII веках, с началом крепостного права, влияние государства стало шире, но первоосновы его уходят в глубь времен, когда регион только заселялся.