У правителей всегда были свои советы, составленные из значимых и высокопоставленных людей. На протяжении почти всех Средних веков правительства по-прежнему были небольших размеров, так что королям и князьям приходилось привлекать влиятельных людей, просто чтобы чего-то добиться. Поскольку правитель считался верховным судьей в стране, советы также исполняли судебные функции, играя роль последней инстанции в вопросах закона. До XIII века, а в некоторых местах и позже, в совет входили почти все те же люди, что в королевский двор, дом и церковь – особенно важным было последнее, поскольку во времена повсеместной безграмотности именно духовенство было основным поставщиком людей, умеющих писать и способных вести учет.

В Центральной Европе совет стоял во главе всего, но его состав легко менялся. Как правило, в него входили государственные чиновники, придворные, высшие церковники, важные гости. Иногда присоединялись и менее важные личности – аристократы из провинции, которые были проездом, или кастеляны со срочными советами. Каждый раз, когда правитель куда-то уезжал, совет уменьшался, потому что кто-то его сопровождал. Герцог Краковский возвышался над остальными правителями в Польше XIII века. Когда его совет собирался в Кракове или Сандомире, в него, как правило, входило около 12 лордов и клириков, однако, когда он куда-то отъезжал, его сопровождала свита лишь самых доверенных офицеров и писцов. Именно к советам этих немногих он прислушивался, и именно их он объявлял свидетелями своих решений [1].

На протяжении почти всех Средних веков правители и советы старались избегать каких-либо абсолютных утверждений о содержании закона. После бурного законотворчества, направленного на уничтожение язычества, правители прекратили создавать законы таким образом. Судебные решения и постановления стали спонтанными, создавались в ответ на специфические обстоятельства. Общие толкования законов звучали редко и не приветствовались, поскольку могли повлечь за собой обязательства, исполнение которых оказалось бы впоследствии чересчур обременительным. Правители были только рады сохранять размытость. Как император Генрих III отметил примерно в 1040 году, «у закона, как часто говорят, нос из воска, а у короля – длинная железная рука, чтобы крутить этот нос, как ему вздумается» [2].

Но к XIII веку такая правовая система уже не устраивала подданных. Центральная Европа менялась под влиянием потока переселенцев с запада, возникновения рыцарства и дворянства, постоянной смены династий и возведения новых дворцов и городов. Лидеры в провинции и великие мужи в составе совета требовали гарантий, что их права не будут ущемлены, а потому они должны быть прописаны, дабы не остаться преданными забвению; как говорили в те времена: «Смертная память коротка, но написанные буквы вечны». Самая ранняя такая хартия свободы – так называемая Штирийская Магна Карта (или Санкт-Георгенбергский договор 1186 года), названная в честь места ее заключения. В ней Отакар IV, маркграф Штирии, подтвердил, что рыцари герцогства имеют право решать споры в суде, а не в бою, передавать имущество по наследству и неприкосновенны для произвола чиновников [3].

С тех пор письменные гарантии стали набирать популярность в Центральной Европе. В Венгрии (1222), Богемии (1229), Тироле (1289) и Баварии (1293) правители публиковали законы, перечисляющие традиционные права (или то, что ими называлось) зарождающегося класса дворянства – их свобода от тягостного налогообложения, произвольных арестов и ордалий (испытание «огнем, водой и чудом»), право передавать свои земли родственникам и так далее. В Священной Римской империи императоры и лорды в основном выпускали общие «хартии мира», чтобы сгладить наиболее распространенные причины конфликтов, описывали, как должны работать суды, и обещали «оберегать все права, звания, свободы и честь». Тем не менее в 1231 и 1232 годах император Фридрих II и его сын король Генрих издали «Постановление в пользу князей». Постановление, как подсказывает название, утвердило определенный набор прав, на которых настаивали лорды и князья империи, позволяя им свободно самостоятельно управлять княжествами внутри империи [4].

В новизну был не только сам факт сотворения писаных законов, но и то, как именно они творились. Император Фридрих II мог бы с тем же успехом опубликовать свое «Постановление в пользу князей» в форме указа, выданного «прямиком с первого трона империи», и написать там, что «оспаривать суждения, планы и предприятия короля сродни богохульству», но даже его сына это не убедило бы. В сестринской хартии король Генрих провозгласил, что «никто из князей или кого-либо еще не может выдвигать законопроекты или законы, не получив заранее согласия „от лучших и великих земли“». Этот запрет касался императора в той же мере, что и всех остальных. Правительство на всех уровнях было уведомлено, что требуется обсуждение, а не незамедлительное исполнение прихоти правителя [5].

Разумеется, получив практически абсолютный контроль над своими территориями, лорды и князья могли спокойно игнорировать все требования, но принципы, заложенные Генрихом, утвердились. Последующие законы повторяли их, а одобрение «лучших и великих» с тех пор обозначало построение решений на принципе согласия. Но это было еще не все. Участие, обсуждение и согласие были частью нового политического словаря, который видел политические сообщества как организм, выстроенный из взаимосвязанных и взаимозависимых частей. Как сказал король Рудольф в 1274 году, «не в природе вещей, чтобы телом управляла лишь голова без помощи конечностей». Другие отсылали к принципам, взятым из римских законов: «Что касается всех, должно быть одобрено всеми». Так или иначе, власть уже не виделась исключительным правом правителей, но стала тем, чем правители теперь должны были делиться [6].

В Центральной Европе дело усложнялось идеей о «придворном». Как неоднократно повторялось в хартиях, придворный был частью дома или семьи правителя до такой степени, что, как сказано в одной из хартий, он может быть приглашен в «дом и жизнь господина, деля с ним один стол». Придворный помогал господину, давал ему советы, а в обмен получал защиту и продвижение по карьерной лестнице. Важно, что он имел право быть выслушанным, и это было одним из ранних требований придворных в Центральной Европе – чтобы к их мнению было особое отношение и чтобы оно напрямую передавалось правителю. Так что они были не очень рады, когда правители требовали предоставить их запросы в письменном виде. Простые придворные, не отличающиеся доверием к великим лордам, которые вечно что-то нашептывали правителю на ухо, настаивали, что их тоже должны выслушивать [7].

Один из наиболее ранних примеров этой практики обнаруживается в Венгрии XIII века. В 1222 году недовольства среди недавно зародившегося дворянства привели к мятежу прямо перед королем и к презентации петиции, которая содержала целый список жалоб, начиная от найма евреев и мусульман для работы на королевском монетном дворе и заканчивая долгом гостеприимства перед королевскими конюхами, охотниками и сокольничими. Дворяне доказывали, что их права определены свободами, пожалованными первым венгерским королем святым Стефаном (годы правления 997–1038), и среди них было право ежегодного собрания у монарха. Король Андраш II пошел на уступки и опубликовал хартию, где перечислялись права придворных. Это была первая из шести хартий свободы в Венгрии XIII века, она установила принципы совета и согласия как основы королевского правления [8].

В других местах заставлять правителей не требовалось. Они по собственной воле уступали часть власти, рассчитывая, что смогут использовать простых дворян в противовес знатным лордам, которые нередко бросали им вызов, даже в королевском совете. Дискуссии в польском королевском совете были особенно напряженными, поскольку наиболее скандальные церковники и другие давили на короля, обвиняли его в пренебрежении и безразличии к установленным правам и в продвижении недостойных. Примерно то же самое творилось и в Венгрии, где действия знатных лордов периодически доводили короля до слез, а то и до драки, когда однажды он ударил прелата по лицу. Если местным правителем был епископ, он мог с помощью своих рыцарей задержать главу собора, если тот воспротивится его решениям. Расширение участия часто было оправданным [9].

Не было правил, регулирующих дальнейшее развитие событий. Где-то придворные присоединились к совету правителя и стали частью его правительства, но в основном они держались в стороне, собирая советы без его участия. Часто эти встречи проводились одновременно с собраниями церковников и горожан, где каждая группа собиралась по отдельности в так называемые курии, или сначала обсуждали все вместе, а решение принимали отдельно. В других местах придворные делились на великих лордов и рыцарей, так что всего выходило четыре курии. В Венгрии и Польше королевский совет постепенно трансформировался в верхнюю палату знатных лордов и королевских чиновников, а собрание дворян стало нижней палатой.

Называться эти собрания могли по-разному. Например, общее собрание или торжественное собрание (conventio solempnis), коллоквиум, сход, земельная община (Landschaft, Landding), слушания (placita), место для речей (parliament – «парламент») или, чаще всего, «день» (Tag), поскольку участники приглашались на собрание в определенный день – от латинского «день» (dies) происходит и слово diet (dieta), что означает первоначально четкий распорядок, однодневное заседание. В Богемии и Польше ассамблеи также называли «снемы» (Sněm) или «сеймы» (Sejm), что означало «созыв» или «призыв».

Парламенты, как мы теперь будем их называть, вскоре стали законодательным корпусом, однако законотворчество было лишь малой частью их изначальной деятельности, и правители нередко по-прежнему издавали законодательные акты, не утруждая себя согласованием. Основной их деятельностью было улаживание кейсов о земле и наследстве, но они перемежались со взбалмошными речами и спорами о правильной рассадке или пьянстве. Танцы и турниры оживляли действо, как и периодические казни прославленных злоумышленников. В парламенте решались дела, но он также олицетворял силу, иерархию и содружество. Если кто-то уходил раньше срока или опаздывал монарх, это было серьезным оскорблением, поскольку таким образом нарушалось единство, которое должны были демонстрировать ежедневные церемонии.

Тем не менее у парламентов была двойная роль. С одной стороны, они стояли за королевство, княжество или территорию, за которые они могли вступиться в случае, если правитель захочет разделить эти земли для своих наследников, настаивали на праве определять наследование, если возникали споры, или выбирать опекуна для несовершеннолетнего наследника. Понемногу они заполучили и контроль над назначением служителей на высокие должности, и право назначать налоги. В Богемии парламент заполучил эту власть к середине XIV века; вскоре за ней последовали и остальные королевства. Поскольку финансовые потребности правителей увеличились в XV веке из-за затратного ведения войн, парламенты также утвердили свое право на суждения по вопросам налогообложения, по этому поводу они все чаще собирались, чтобы проголосовать за (реже против) денежные сборы. В те времена говорили: «Дни сходов – дни расходов» (Landtage sind Geldtage).

А с другой стороны, в парламентах собирались вассалы правителя. Все придворные и рыцари, получившие землю прямо «из его рук», были его вассалами и имели право на встречу с ним. Города также были во владениях правителя и поддерживались хартиями, так что тоже заслуживали свое место. А церковники, хоть и важные сами по себе, в качестве епископов и аббатов, также владели землей, полученной напрямую от правителя, и потому также считались его вассалами. В Тироле многие мелкие фермеры были свободными людьми и обрабатывали собственные земли. Над ними никто не стоял, корме герцога, а потому их также приглашали принять участие в тирольском парламенте, и они формировали собственную курию. То же самое было в провинции Кемптен (сейчас находится на территории Баварии), где правителем был аббат Кемптенского монастыря. К XV веку почти все рыцари аббата ушли со службы и отправились пытать удачу в других местах, оставив парламент в руках крестьян-арендаторов аббата [10].

В Центральной Европе феодальная пирамида была простой. Почти все землевладельцы имели прямую связь с правителем их территории, получив территорию непосредственно от него, минуя посредников, известных в других странах как главные арендаторы или лорды-посредники (mesne). Всякий раз, когда к власти приходил новый правитель, его вассалы должны были пройти торжественную церемонию посвящения, принести клятву верности и пожать ему руку. Часто это происходило в парламенте, на открытии сессии, и повторялось каждый раз, когда владения переходили к наследнику. Это была церемония высочайшего порядка, и буквально единственный раз художник запечатлел происходящее: правитель сидит в окружении своих детей, у его ног любимая собака, а его лорды сгрудились вокруг и повторяют клятву, которую им зачитывают. Наиболее драматичная версия этого была в Каринтии. Нового герцога «короновали» на церемонии, которая сопровождалась множеством шествий, пощечин и переодеваний, после которых он садился на место, выточенное в камне, и вассалы приносили ему клятву верности, а он утверждал их владения [11].

Поскольку в основном дворянство состояло из вассалов правителя, все они могли посещать парламент. Так, в Богемии и Баварии тысяча придворных имели право присутствовать, но лишь несколько сотен этим пользовались. В Венгрии, где придворных было огромное количество, присутствовать могли более 10 тысяч, и в конце XV–XVI веке они действительно иногда являлись тысячами, что создавало невыносимое напряжение для политического руководства. Когда собирался столь многочисленный венгерский парламент, приходилось размещаться на улице в огороженном пространстве, которую охраняли вооруженные мужчины. Ассоциация с концертом какого-нибудь поп-исполнителя неслучайна: король и совет располагались на деревянной сцене в передней части арены, а придворные выкрикивали оскорбления и жалобы из толпы, время от времени поднимая виселицу или плаху в качестве предупреждения для предателей. Эти буйные венгерские парламенты, как правило, собирались на Ракошском поле неподалеку от Пешта, и благодаря этому в польском лексиконе появилось новое слово – rokosz, «рокош», то есть бунт, мятеж против дворянства [12].

Но большинство парламентов принимали некий вид репрезентации, когда группы дворян делегировали одного или нескольких из их числа действовать от их имени. Города посылали от себя магистратов, а крестьяне отправляли старейшин деревни. Епископы и аббаты сами представляли свои интересы. Исключение составлял императорский парламент, или рейхстаг. Парламент Священной Римской империи возник лишь в конце XV века – из встреч вассалов при королевском или императорском дворе. Поскольку это считалось его собранием, только правитель решал, кого приглашать, однако ответить отказом на приглашение было самым страшным оскорблением, равным ереси, поскольку уязвляло Его Величество, данное Богом. Количество участников варьировалось по желанию правителя от почти 5 тысяч в 1397 году до менее чем 100 в 1431 году [13].

Серия реформ в конце XV века усовершенствовала работу императорского парламента, число его членов сократилось примерно до 300, были установлены процедуры принятия решений, а повестка согласовывалась заранее. Когда речь заходила о спорных темах, правитель и выборщики, контролирующие поток бизнеса, обычно перекладывали их на плечи комитетов. Но, несмотря на слова о том, что он стоит за империю, германскую нацию и весь христианский мир, императорский парламент всегда оставался собранием вассалов: нескольких сотен герцогов, графов, церковников и городских представителей, напрямую общающихся с королем или императором. Таким образом, представители дворянства в австрийских землях не имели права участвовать в императорском парламенте, поскольку получили свои владения от герцогов Штирии, Каринтии, Тироля и так далее, а не от короля или императора. То же было и с дворянами, которым достались земли от герцогов Померании, Мекленбурга, Саксонии и прочих, поскольку все они оказались в числе не императорских вассалов, а герцогских [14].

Но даже при этом никакой особой последовательности не было. Императорские рыцари, которым принадлежали земли в основном во Франконии, Швабии и Рейнской области, были вассалами императора, но к XV веку их уже исключили из императорского парламента. Их было слишком много, и почти все служили вышестоящим лордам и церковникам, что компрометировало их положение. Придворные, посещающие императорский парламент, как правило, к городам относились с презрением, хотя те получили хартии от императора и на своих плечах несли основное налоговое бремя. Императорский парламент включал три курии: лордов, священнослужителей и городов. Они собирались вместе, но голосовали раздельно, причем голоса были неравными. Курия городов имела лишь право совещательного голоса, и ее депутаты не могли блокировать решение двух других курий, даже если оно шло вразрез с их интересами. Императорский парламент также полностью исключал около сотни императорских деревень (Reichsdörfer), где не было никакого лорда, кроме самого императора [15].

Парламенты находились во главе иерархии собраний, глубоко впечатанных в общественную жизнь Центральной Европы. С XII по XIV век Польша была разделена на самостоятельные, соревнующиеся между собой княжества. Некое подобие перемирия произошло в конце XIII века при Владиславе Локетеке (по одной из теорий, прозванном так из-за низкого роста, от слова «локоть»), который пережил всех противников и тем самым расширил свое влияние с Куявии в Северо-Центральной Польше до Великопольского и Малопольского воеводств, которые располагались вокруг Гнезно и Кракова соответственно. Его сын Казимир добавил к их владениям Львов и Червонную Русь, которая сейчас находится на западе Украины и юго-востоке Польши. Но наследие раздробленности, которое длилось 150 лет, усилило местную самобытность, что выразилось в создании от 30 до 40 окружных и провинциальных ассамблей дворян и священнослужителей под названием «сеймики». Они заменяли отсутствующий общепольский парламент, или сейм, то есть правителю приходилось вести переговоры с каждым по отдельности [16].

Сеймики посылали делегации на встречи друг с другом, чтобы договариваться между собой насчет налогов, королевских предложений и того, что они считали посягательством на традиционные свободы. Но существование такого огромного количества сеймиков только все путало. Они были помехой коллективному ответу на королевские запросы и позволяли беспринципному монарху следовать стратегии «разделяй и властвуй». Также сеймики создавали монарху проблемы, поскольку не всегда придерживались его указов и не координировали между собой политику. Единый сейм, в который вошли делегаты местных сеймиков, устроил обе стороны и стал созываться все активнее во второй половине XV века, как правило, раз в год. Хотя сеймики по-прежнему сохраняли существенную власть в своих регионах, часто (и иногда жестоко) противостояли решениям правителя и сейма, Польша потихоньку собиралась воедино.

Эти же сложности наблюдались и в Богемии, где отдельные парламенты собирались в надлежащей Богемии, Моравии, Силезии и Верхней и Нижней Лужице (которая сейчас разделена между Германией и Польшей), редко объединяясь в одно целое. Под ними были местные ассамблеи (съезды, sjezdy), которые отвечали за сохранение мира, сбор налогов, назначали депутатов в парламент. Богемский парламент добился привилегии выбирать монарха, и действительно, Карл IV вписал это право в Золотую буллу 1356 года, что позволяло парламенту до выборов навешивать на будущего правителя столько всевозможных предварительных условий, что он становился их марионеткой. Чешские придворные напомнили королю Владиславу (годы правления 1471–516): «Ты – наш король, но мы – твои повелители» [17].

Хоть парламенты и собрания часто соперничали с правителем, они способствовали солидарности королевств с княжествами. Либо напрямую, либо через представителей они собирали политическое сообщество на определенной территории, формируя идею его пространства. Они выделяли физические границы территории, на которых применялась власть, но власть принадлежала и им, поскольку они участвовали в принятии решений. Несмотря на высокое самомнение чешского дворянства, политика становилась чем-то менее личным и более организованным. Если раньше все основывалось на близкой связи и преданности между правителем и вассалом, то парламенты со все более и более сложными процедурами превратили индивидуальные отношения в индустриальные. Несмотря на конфликты и противостояния, возникающие на собраниях, парламенты в каком-то смысле были клеем, державшим королевства и княжества вместе.

Тем не менее в Центральной Европе всегда было напряжение между ролью парламента как собрания королевских вассалов и их притязанием на отстаивание интересов королевства. Язык не помогал, потому что слово «королевство» на латыни было regnum, и это было не очень удобно, поскольку оно означало всё, от королевской свиты до физических границ владений правителя. На протяжении почти всех Средних веков парламенты в первую очередь были обеспокоены описанием отношений между монархом и вассалами – каким процедурам следовать при королевском дворе, куда допускались только представители дворянства и клирики, налоги и войско, которые дворяне должны были заполучить со своих арендаторов, основные права дворян. Иногда то, как парламенты понимали «королевство», распространялось либо на его географические границы, либо на его общую оборону или сохранение порядка внутри, но только пока это касается дворянства и его обязательств.

Парламенты в Центральной Европе мало отличались друг от друга. Правитель представлял свое предложение церковникам, лордам и представителям нобилитета. Либо в едином собрании, либо в куриях они обсуждали текст суверена и представляли свои контрпредложения (причудливо названные «жалобами»). Комитеты, парламентские представители, влиятельные придворные, королевский совет и канцелярские служащие работали «за кулисами», чтобы добиться компромисса, и часто дело возвращалось в парламент на новое рассмотрение и для нового торга. После утверждения текста канцелярия его расписывала, получала королевскую печать и иногда тайком просовывала туда пункты, о которых ранее не договаривались. Финальный документ представлял собой сборную солянку, где налогообложение было перемешано с мельчайшими подробностями снабжения гарнизонов, со сменой судебной администрации и мелкими вопросами вроде того, какой долг должен выплачиваться достойной вдове [18].

Особой последовательности в употреблении терминов не было даже внутри одного княжества или королевства, так что финальная версия документа могла называться декретом, статутом, конституцией или договором. Но лучше всего считать ее соглашением – это продукт переговоров между правителем и его подданными, чьи интересы представлял парламент. Обе стороны считали себя равносильными и равноправными. Но, как объяснил ведущий венгерский юрист XVI века, правитель и дворянство, представленное парламентом, также имели взаимные и взаимосвязанные обязанности, ибо они «настолько тесно друг от друга зависят, что ни одна из сторон не может быть изъята и ни одна не может существовать без другой». Закон основывался на их взаимодействии [19].

Однако итог был совсем не таким, каким закон представляется нам в наши дни. В отличие от современных статутов соглашение, заключенное между правителем и парламентом, не подразумевало набор связующих обязательств. Чтобы содержание было убедительным, ему нужно следовать и вводить в повседневную практику, поскольку только основанное на опыте право или закон, который соблюдался на деле, считались обязательными к исполнению. Это может показаться странным и даже извращенным современным читателям, но тогда это имело смысл. До прихода книгопечатания все законы переписывали вручную, после чего рассылали по главным церквям, городам и королевским кабинетам в провинции. Иногда получатели делали выжимки из закона и распространяли дальше, но с такой же долей вероятности они могли убрать копию куда подальше, особенно если содержание было обременительным. Таким образом, большинство королевских подданных не имели ни малейшего представления, что там решили правитель и парламент. Они продолжали жить как прежде, пока не чувствовали необходимости действовать иначе, после чего их поведение соответствовало закону и становилось общепринятой нормой.

Предыдущие законы, поскольку их практически не распространяли, быстро забывались. Или же их перекрывали указы, выпущенные правителем без консультации с парламентом. Не было единого консенсуса о том, где королевская власть прекращалась и что король мог делать просто по своему желанию. В 1505 году польский сейм попытался ограничить королевское право создавать законы в одностороннем порядке. В знаменитом положении Nihil novi («Ничего нового») сейм, помимо всего прочего, расписал, что король не имеет права вносить какие-либо инновации, не получив согласия сейма. Однако сейм не имел представления об инновациях, поскольку не велись записи о том, о чем в прошлом с королем уже договорились. Так что королевскому канцлеру было поручено найти, что было, и напечатать найденное в качестве королевского закона, но он понимал закон так же размыто, как поистине размытый закон того требовал. То, что поляки тогда называли «путаницей законов», ярко проявилось в сборнике, составленном канцлером, – туда входили старые указы, уже не имеющие отношения к действительности, положения сомнительного уровня законности, а в приложении – своды законов, собранные где попало, включая неаполитанский текст XIII века [20].

Путаница законов была характерной чертой почти всей Центральной Европы, но не стоит недооценивать политическую сложность этого региона. Сколько бы династий ни сменяли короны и королевства, власть никогда не находилась в руках одного монарха. Она распределялась и разделялась между придворными, желающими участвовать в принятии политических решений. В Средних веках вся Центральная Европа жила активной политической жизнью, выраженной в парламентах и собраниях, которые видели свою власть как дополнение и одновременно противостояние власти правителя. Но институты дворянской власти были только верхушкой айсберга общинной организации и народного участия, которые охватывали общество Центральной Европы. Средневековое общество не было демократичным, однако в значительной части Центральной Европы народное участие в судебных разбирательствах, законотворчестве, местном управлении было распространено и очень активно. Это будет рассматриваться в следующей главе.