Если всякая крупная государственная или общественная работа и при нормальных условиях вызывает критику, то естественно, что в условиях гражданской войны деятельность командования Добровольческой армии и Особого Совещания (правительства) вызывали постоянную, как доброжелательную, так и недоброжелательную критику.

В работе как командования Добровольческой армии, так и Особого Совещания, конечно, было много крупных ошибок. Но, как мне представляется, если в настоящее время для беспристрастного критика и возможно правильно разобрать и указать ошибки политические, правильно оценить еще не возможно.

Ни один добросовестный политический деятель, к какой бы он партии ни принадлежал, не может еще сказать, какой политический лозунг, какая линия поведения были нужны и нашли бы отклик в массе русского народа, чтобы он за ними пошел.

Необходимо иметь в виду, что на юге России до конца 1918 г. рабочие и крестьяне еще не испытали на себе полностью всех прелестей большевистского режима. В казачьих областях иногороднее, не казачье население, во время владычества большевиков в конце 1917 и в 1918 гг. было, в массе, на их стороне и при богатстве края также не испытало серьезных лишений.

При этих условиях лозунги «земля и воля», «диктатура пролетариата» и самоуправление через «советы рабочих и крестьянских депутатов» – для массы знаменовали еще истинное народоправство, избавление от помещиков и правительственной администрации, право на казенные монастырские и помещичьи земли, право устраивать жизнь по собственному желанию, а главное – безнаказанно грабить и распоряжаться награбленным, как своей собственностью.

Всякое возвращение к государственному порядку для значительной массы населения знаменовало собой стеснение прав и страх ответственности за те грабежи и насилия, в которых был повинен громадный процент населения. Только испытав на себе ужасы советской власти, крестьяне и рабочие стали сознавать необходимость возвращения государственного порядка.

Если теперь, в 1922 г., судя по сведениям, поступающим из России, крестьянство в своей массе мечтает о «хозяине», то в 1918 и 1919 гг. провозглашение монархического лозунга не могло встретить сочувствия не только среди интеллигенции, но и среди крестьянской и рабочей массы. Угар после «революции-бунта» 1917 г. был еще слишком силен, и этот лозунг знаменовал бы явную «контрреволюцию», возвращение к «старому режиму», «городовому», «помещику» и другим жупелам.

Провозглашение же республиканских лозунгов не дало бы возможность сформировать мало-мальски приличную армию, так как кадровое офицерство, испытавшее на себе все прелести революционного режима, за ними не пошло бы.

Надо было идти по пути, который был приемлем для главной массы населения и для офицерства.

Будущий историк подробно разберет причины неуспеха «белых армий». Теперь это преждевременно, а нам, участникам борьбы с советской властью, совершенно и не под силу.

Я остановлюсь лишь на главнейших нападках на деятельность командования Добровольческой армии и Особого Совещания, которые приходилось слышать и встречать в печати.

Программа Добровольческой армии (политическое лицо армии; партийный флаг).

Впервые о необходимости объявить программу Добровольческой армии, открыть свое политическое лицо – заговорил в Новочеркасске, в декабре 1917 г., Б. Савинков. Он убедил тогда генералов Алексеева, Корнилова и Каледина заявить с целью опровергнуть слухи о реакционных замыслах, что Добровольческая армия имеет целью, свергнув большевиков, довести Россию до Учредительного Собрания.

Генерал Деникин, в своей программной речи, на открытии 1/14 ноября 1918 г. Кубанской краевой рады, заявил, что «армия не преследует никаких реакционных целей и не предрешает ни формы будущего образа правления, ни даже тех путей, какими русский народ объявит свою волю».

Но это не удовлетворило – ни правых, ни левых. Правые говорили: «Без монархического лозунга вам не создать мощной армии. Офицеры должны знать, за что они проливают кровь, и вы должны это определенно сказать».

Левые, наоборот, указывали, что неопределенность политического лица армии – отталкивает от нее симпатии массы; что надо провозгласить чисто демократические лозунги, подтвердить, что возврата к старому нет.

Генерал Деникин твердо стоял на своем мнении, указывая, что никто из нас не может предрешать ни будущей формы правления, ни того, будет ли собрано учредительное или национальное собрание, или земской собор, или, наконец, может быть воля народа выльется в такой форме, которую мы теперь и не предвидим.

Впоследствии, в значительной степени по настоянию представителей союзного командования, была составлена и подписана генералом Деникиным и членами Особого Совещания (правительства) политическая программа Добровольческой армии; в ней было указано, что армия должна довести Россию до национального собрания.

Представители «демократии» уверяли, что только определенное указание на республиканскую форму правления привлечет сердца народа к Добровольческой армии; другие не менее подлинные демократы (как писатель Наживин) указывали, что народ жаждет только порядка, ждет «хозяина земли русской», т. е. Царя.

В казачьих хатах при первом господстве большевиков с риском для жизни казачки сохраняли под половицами портреты Царской Семьи. Махно (разбойник и народный атаман, действовавший в районе Екатеринославской, Полтавской и Харьковской губерний), по доходившим до нас слухам, то провозглашал лозунг «земля и воля народу», то «земля крестьянам, а Царь народу». Из центральных губерний шли разнообразные сведения; в одних районах мечтали о «Хозяине земли русской», а в других провозглашали тот же лозунг, который был объявлен и восставшим Кронштадтом против советской власти (в марте 1921 г.): «Против коммунистов, но за советы».

Наконец, лицам, обвиняющим командование Добровольческой армии в неправильном направлении политики, надо вспомнить, что были «белые армии» и с определенными политическими лозунгами.

Армия Учредительного Собрания, созданная на Волге Самарским правительством, имела чисто демократические – социалистические лозунги, но успеха никакого не имела. Самарское правительство было заменено сначала Уфимской директорией, а затем адмиралом Колчаком.

Савинков, формируя части для борьбы с большевиками, провозглашал чисто демократические лозунги. Правительства генералов Миллера и Юденича были также достаточно демократичны. Южная армия и Астраханский корпус, формировавшиеся на германские деньги на территории Дона, имели чисто монархические лозунги. Но ни одна из этих армий и ни одно из их возглавлявших правительств успеха не имели. Добровольческая армия оказалась все же наиболее жизнеспособной.

Все это показывает, что горе не в том, что генерал Деникин не провозгласил того или иного лозунга, а, скорее, в том, что наши политические партии, преследуя свои партийные программы, не объединились для достижения первой и главнейшей цели – ниспровергнуть советскую власть.

Конструкция власти. Генерал Деникин в своей программной речи 1/14 ноября 1918 г. заявил: «Должна быть единая русская армия, с единым фронтом, единым командованием, облеченным полной мощью и ответственным лишь перед русским народом в лице его будущей законной верховной власти». «Нужна единая временная власть и единая вооруженная сила, на которую могла бы опереться эта власть…»

В своем последнем наказе «Особому Совещанию» (14/27 декабря 1919 г.) накануне краха и коренного изменения своей программы главнокомандующий определенно указал на необходимость проведения военной диктатуры.

В первый период после занятия Екатеринодара, т. е. в течение второй половины 1918 г., генерал Деникин не допускал и мысли, чтобы рядом с его правительством (Особым Совещанием) был какой-нибудь орган с законодательными или законосовещательными функциями (законосовещательный орган намечался лишь в случае достижения соглашения с казачеством и образования единого правительства).

Первым поднявшим вопрос об образовании при генерале Деникине законосовещательного органа был бывший председатель Государственной Думы – М. В. Родзянко. Он несколько раз просил генерала Деникина согласиться образовать такой орган, в состав которого вошли бы члены четырех Государственных Дум и Государственного Совета.

Генерал Деникин эти предложения отклонил, указывая, что бывшие члены прежних русских законодательных учреждений не могут считаться правомочными представителями народа; а относительно других предложений представителей различных политических партий образовать при нем законодательный орган – ответил, что образовавшиеся на юге России различные политические союзы – являются опять-таки выразителями взглядов отдельных партий, относящихся нетерпимо к программам других политических партий, не вошедших в состав их союза, и не могут претендовать быть выразителями мнения страны. Все эти проекты отвергались в надежде достигнуть соглашения с казачеством и создать «южное объединение».

На поднятый мною вопрос о желательности, не дожидаясь соглашения с казачеством, образовать при Особом Совещании, первоначально из состава членов Государственного Объединения, Государственного Совета и Государственных Дум, законосовещательный орган, генерал Деникин запиской от 24 октября / 6 ноября 1918 г. мне ответил: «Добровольческая армия отнюдь не может стать орудием политической партии, особливо с шаткой ориентацией. Строить «южное объединение» и бросить его на полпути, чтобы начать новую комбинацию, – нельзя. То, что предлагают теперь, было предложено Родзянкой еще в Мечетке, строилось ими в Киеве, но неудачно. Противополагать эту комбинацию всем другим – нецелесообразно. Вооруженная сила никогда не «останется в одиночестве (это последнее выражение взято из моего доклада). Ее всегда пожелают! Во всяком случае, до решения вопроса об «южном объединении» нельзя разрешать вопрос о новой комбинации, которая может только затруднить соглашение. Если же эта комбинация возникнет сама собой, без нашего участия, если она действительно будет иметь нравственный авторитет в стране и поддержит идеи и цели, преследуемые Добровольческой армией, то тем лучше для всех нас, а паче всего для России».

В начале 1919 г. явилась надежда добиться скорого соглашения с казачьими войсками и образовать общее правительство. Предполагалось в состав его привлечь по одному представителю от казачьих войск и при главнокомандующем образовать законосовещательный орган, члены которого выбирались бы как населением казачьих областей, так и других районов государства, освобождаемых от большевиков; предполагалось, что часть членов законосовещательного органа будет назначаться главнокомандующим.

В течение всего 1919 г. велись переговоры с представителями казачьих войск, но ни до чего договориться не могли. И только в декабре 1919 г., в период серьезных неудач на фронте, соглашение было близко к осуществлению; но разразившаяся катастрофа, как мною уже было отмечено в одиннадцатой главе, повлияла на полное изменение взгляда генерала Деникина на конструкцию власти.

Нападок на генерала Деникина и на состоявшее при нем Особое Совещание было много; указывали, что законодательная работа ведется в замкнутом небольшом кружке членов Особого Совещания людьми, недостаточно понимавшими окружающую обстановку, и что издаваемые законы не жизненны и не отвечают интересам населения.

Трудно, конечно, сказать, насколько более жизненна была бы работа Особого Совещания при существовании законосовещательного органа, но несомненно, что если б он существовал, то работа Особого Совещания была бы более на виду, и оно, вероятно, не стало бы столь «одиозно».

Работой Особого Совещания были недовольны все – и правые, и левые; это надо признать откровенно. Если б существовал законосовещательный орган и была бы кафедра, с которой раздавалась бы критика законопроектов или деятельности начальников управлений, а последние могли бы давать свои объяснения или разъяснения, то работа Особого Совещания от этого только бы выиграла.

Особое Совещание (правительство). Представители левых партий обвиняли генерала Деникина в том, что он сформировал чуть ли не черносотенное правительство, которое не могло вызвать доверия народной массы. Представители правых течений, наоборот, указывали на то, что деятельность Особого Совещания, при разрешении некоторых вопросов, носила слишком левое направление.

Генерал Деникин неоднократно говорил: «Во главе правительственных учреждений должны ставиться люди по признаку деловитости, а не по признаку партийности. Недопустимы лишь изуверы справа и слева».

Включать в состав Особого Совещания социалистов признавалось недопустимым; они и в период борьбы с большевиками пытались неоднократно продолжать свою разрушительную работу, начатую с первых дней революции.

Из членов Особого Совещания к партии к. д. принадлежало пять-шесть человек, т. е. половина из числа гражданских членов совещания. Но правда, что к их голосу прислушивалось главное командование, а потому и было распространено мнение о якобы «кадетском» засилии. Летом 1919 г. некоторые члены «кадетской» партии несколько раз возбуждали вопрос о слишком правом составе Особого Совещания.

При рассмотрении однажды в заседании Особого Совещания вопроса о привлечении в состав Совещания кандидата из более правого крыла один из видных представителей партии к. д. сказал: «Нас и так упрекают, что состав Особого Совещания слишком правый; ничего не возражая против предложенного кандидата, которого я знаю как безукоризненно чистого и высокопорядочного человека и отличного работника, я только позволяю себе поставить вопрос: не слишком ли мы сильно перегружаем наш правый борт?»

Но в начале декабря 1919 г. тот же представитель партии к. д. сказал: «Я пришел к убеждению, что нам надо вести более левую политику, но более правыми руками». И после этого представители партии к. д. просили генерала Деникина о включении в состав Особого Совещания А. В. Кривошеина.

В январе 1920 г., когда разразилась катастрофа, генерал Деникин, надеясь спасти положение и устранить все бывшие трения с представителями казачества, согласился на образование национального министерства и на образование при себе законодательного органа. Но это, конечно, положения не спасло и, вероятно, если бы это было сделано раньше, то и тогда пользы не принесло бы; а раскол в армию внесло бы наверное, так как и без того Особое Совещание за свою якобы левизну не пользовалось популярностью среди офицерства.

Очень многие (в том числе и некоторые видные военные деятели) объяснили неудачу борьбы на юге России прежде всего тем, что мы вели слишком правую политику.

Безусловно верно, что Особое Совещание в общем и начальники отдельных управлений в частности, не справились с задачей. Но думаю, что «политика» в этом отношении менее всего виновата. Обстановка была слишком сложна, работу приходилось вести в неимоверно тяжелых условиях, и конечный неуспех явился следствием целого ряда других причин.

Отдел пропаганды. Для широкого распространения среди населения идей, проводимых командованием армии, для привлечения симпатий населения на свою сторону, для освещения вопросов в желательном для командования смысле было образовано летом 1918 г. осведомительное отделение, преобразованное потом в осведомительное агентство («Осваг»). Оно должно было вести работу при посредстве прессы, выпуска отдельных брошюр, театра и кинематографа и, наконец, устной пропагандой. Для ориентирования заграницы постепенно открывались заграничные осведомительные пункты. Кроме центрального управления, по мере освобождения районов Государства от большевиков, открывались осведомительно-агитационные пункты в городах и крупных селениях.

16/29 января 1919 г. осведомительное агентство было преобразовано в отдел пропаганды, и во главе его стал донской общественный деятель Н. Е. Парамонов. Центральное управление отдела открыло свою деятельность в Ростове. Средства на деятельность отдела пропаганды были отпущены большие, и надеялись, что дело будет поставлено хорошо.

К этому времени деятельность осведомительного агентства («Освага») вызывала уже много нареканий: одни указывали на привлечение к работе совершенно неподходящих лиц, которые стали вести чуть ли не большевистскую пропаганду; другие указывали на погромное направление, проводимое некоторыми местными агентами «Освага»; представители кубанского правительства указывали на то, что на Кубанской территории агенты «Освага» проводили идеи, которые находились в резком противоречии со взглядами кубанского правительства.

Надежда на то, что новый начальник отдела пропаганды наладит работу, не оправдалась; да и взгляды на работу отдела у главного командования и у Парамонова были различны. Парамонов считал необходимым сильный уклон «влево» и не желал особенно считаться с Особым Совещанием, полагая, по-видимому, что он должен иметь дело с генералом Деникиным. 24 февраля / 9 марта, в письме на имя генерала Деникина, Н. Е. Парамонов писал: «Я очень огорчен, что у меня туго подвигается набор видных сотрудников, стоящих теоретически в рядах социалистических партий. Окружение себя сотрудниками из кадет и направо будет коренной ошибкой. Привлечение видных более левых элементов – необходимое условие успеха…»

Генерал Деникин, в ответном письме от 25 февраля / 10 марта, между прочим, написал: «Вашу программу – вести дело пропаганды с излишним уклоном влево считаю опасной. До меня начинают уже доходить сведения, крайне волнующие армию, что подбор Ваших сотрудников далек от идеала…»

Вследствие принципиальных несогласий между Особым Совещанием и Парамоновым относительно направления деятельности отдела пропаганды и некоторых трений, возникших на почве взаимоотношений, Парамонов 4/17 марта отказался от должности, и профессору К. Н. Соколову было предложено стать во главе отдела пропаганды.

К. Н. Соколов согласился принять эту должность временно, с тем что после своего ознакомления с деятельностью отдела и с постановкой дела он сделает подробный доклад Особому Совещанию и только после этого решит, может ли он принять на себя руководство отделом пропаганды.

Примерно через месяц Соколов сделал Особому Совещанию более чем безотрадный доклад. Приведя целый ряд фактов, иллюстрирующих совершенно неправильную постановку дела, он доложил, что исправить работу отдела пропаганды невозможно, что выход один: немедленно совершенно расформировать весь отдел пропаганды со всеми его местными отделениями и поставить дело наново. «Но на это потребуется, вероятно, 1–2 месяца», – добавил Соколов.

Генерал Деникин и Особое Совещание признали невозможным на такой срок оказаться без органа пропаганды. К. Н. Соколов сказал, что брать на себя безнадежное исправление совершенно испорченного дела он не может и просит его от этого назначения избавить. После настояний генерала Деникина К. Н. Соколов принял должность, но предупредил: «Я определенно заявляю, что вполне исправить дело нельзя. Постараюсь сделать – что могу, но заранее прошу быть готовыми к тому, что из этого ничего не выйдет».

Он оказался прав. Нападки на отдел пропаганды не только не прекращались, но все более и более усиливались. Начиная с самого начальника отдела, все видели и сознавали, что дело идет более чем неудовлетворительно, и исправить его не могли. В декабре 1919 г. генерал Деникин даже хотел совсем закрыть отдел и перестроить его наново; т. е. сделать то, что предлагал сделать К. Н. Соколов в начале 1919 г.

Надо откровенно признаться, что с делом постановки «пропаганды» и правильного осведомления населения мы совсем не справились и наша «пропаганда» пользы никакой не принесла. Состав же сотрудников на местах был так слаб и так не подготовлен к работе, что их деятельность часто была явно вредна.

Земельный вопрос. Вокруг земельного вопроса страсти разгорались. Одни считали, что генерал Деникин и Особое Совещание ведут слишком левую политику и разоряют прочные помещичьи хозяйства, что, с государственной точки зрения, преступно; другие, наоборот, указывали, что политика командования Добровольческой армии слишком правая, «помещичья», которая отталкивает от армии крестьянское население.

Многие указывали, что получается совершенно ненормальное положение: генерал Деникин через Особое Совещание проводит земельный закон для неказачьих районов иной, чем законы, проводимые на Дону, Кубани и Тереке; что это подрывает значение вырабатываемого закона и вызывает на него нападки масс как на «контрреволюционный». Последнее указание было совершенно справедливо, но командование Добровольческой армии и Особое Совещание не считали возможным базироваться на законы, проводимые казачьими правительствами, а последние, считая себя независимыми от командования Добровольческой армии, в проведении своего законодательства не находили нужным считаться с законопроектами, вырабатываемыми Особым Совещанием.

В основание земельного закона, разрабатывавшегося особой комиссией при Особом Совещании, были положены следующие указания генерала Деникина (23 марта / 5 апреля 1919 г.), данные председателю Особого Совещания:

«Государственная польза России властно требует возрождения и подъема сельского хозяйства. Полное разрешение земельного вопроса для всей страны и составление для всей необъятной России земельного закона будет принадлежать законодательным учреждениям, через которые русский народ выразит свою волю.

Но жизнь не ждет. Необходимо избавить страну от голода и принять неотложные меры, которые должны быть осуществлены незамедлительно. Поэтому Особому Совещанию надлежит теперь же приступить к разработке и составлению положений и правил для местностей, находящихся под управлением главнокомандующего Вооруженными силами на юге России.

Считаю необходимым указать те начала, которые должны быть положены в основу этих правил и положений:

Обеспечение интересов трудящегося населения.

Создание и укрепление прочных мелких и средних хозяйств за счет казенных и частновладельческих земель.

Сохранение за собственниками их прав на землю. При этом в каждой отдельной местности должен быть определен размер земли, которая может быть сохранена в руках прежних владельцев и установлен порядок перехода остальной частновладельческой земли к малоземельным.

Переходы эти могут совершаться путем добровольных соглашений или путем принудительного отчуждения, но обязательно за плату.

За новыми владельцами земля, не превышающая установленных размеров, укрепляется на правах незыблемой собственности.

Отчуждению не подлежат земли казачьи, надельные, леса, земли высокопроизводительного сельскохозяйственного назначения, но составляющие необходимую принадлежность горнозаводских и иных промышленных предприятий; в последних двух случаях – в установленных для каждой местности повышенных размерах.

Всемерное содействие землевладельцам путем технических улучшений земли (мелиорация), агрономической помощи, кредита, средств производства, снабжения семенами, живым и мертвым инвентарем и проч.

Не ожидая окончательной разработки земельного положения, надлежит принять теперь же меры к облегчению перехода земель к малоземельным и поднятию производительности сельскохозяйственного труда.

При этом власть не должна допускать мести и классовой вражды, подчиняя частные интересы благу Государства».

Приезжавший на юг России чешский профессор Крамарж указывал, что правильное и срочное разрешение земельного вопроса явится одним из способов привлечь к себе симпатии крестьянского населения и должно помочь свергнуть советскую власть. Профессор Крамарж говорил так: крестьяне должны получить землю и быть уверенными, что ее у них никто не отнимет. Но при этом нельзя вышвырнуть за борт и разорить культурный помещичий класс, который в будущем будет необходим для улучшения и развития в России культурного хозяйства.

По мнению Крамаржа, надо было при усадьбах оставить помещикам минимальное, необходимое для культурного хозяйства, количество земли, а остальную землю, дав обязательство помещикам, что она будет У них выкуплена государством на золото, немедленно передать крестьянам. При подобном разрешении вопроса помещики не оказались бы разоренными и впоследствии сели бы опять на землю. При этом профессор Крамарж указывал на то, что передачу помещичьей земли в руки крестьянства должна взять на себя правительственная власть, так как в противном случае отношения между помещиками и крестьянами еще более обострятся.

Не будучи совершенно компетентным в этом вопросе, не берусь судить о правильности того или иного его разрешения, но должен отметить, что фактически никакого земельного закона (или положения) командованием Добровольческой армии издано не было. Закон был выработан (он даже не рассматривался Особым Совещанием) незадолго до катастрофы, случившейся на фронте в декабре 1919 г.; но если бы катастрофы и не случилось, то на проведение его в жизнь потребовалось, вероятно, не менее года. А в этом вопросе, как правильно было указано профессором Крамаржем, срочность его разрешения должна была играть существенную роль.

В освобождаемых от большевиков районах крестьяне относились крайне недоверчиво ко всем указаниям, что сбор урожая за ними обеспечивается… Русский крестьянин непреклонный собственник, и крестьяне успокоились бы только тогда, когда получили бы в руки законный документ, удостоверяющий, что земля действительно принадлежит им. Пока же это не было сделано – каждый крестьянин, работавший на земле, отобранной от помещика, со дня на день ожидал, что или у него эту землю отберут, или его посадят в тюрьму как захватчика чужой собственности.

К сожалению, при продвижении армии на север, как мною уже было указано, были случаи, когда помещики под прикрытием войск и при помощи сочувствовавших им офицеров и местной администрации не только отбирали у крестьян скот и инвентарь, награбленный в их экономиях, но и расправлялись с крестьянами, мстя за свое разорение. Эти случаи обобщались, быстро распространялись между крестьянами и возбуждали полное недоверие к заявлениям и обещаниям, объявлявшимся от имени генерала Деникина.

Выборный закон. При восстановлении городского и земского самоуправлений необходимо было установить порядок производства выборов, т. е. выборный закон. Вопрос был очень серьезный, так как определение порядка выборов в городские и уездные земские самоуправления предрешал общий выборный закон.

Споров было много. Одни указывали на недопустимость применять систему выборов – всеобщих, прямых, равных и тайных, справедливо доказывая, что при этой системе будут проводиться крайние левые элементы, не исключая и большевиков. Другие признавали совершенно недопустимым идти по определенно контрреволюционному пути (многие говорили – по черносотенному пути) и вводить в выборы какие-либо ограничения. Эта группа указывала, что должно быть только одно ограничение – совершеннолетие. Все же граждане, достигшие совершеннолетия и не лишенные по суду своих прав, должны быть правомочными избирателями.

Особое Совещание решило необходимым, признавая всеобщее избирательное право, внести в него ограничение в смысле возрастного ценза (25 лет) и времени проживания в данном городе, уезде (не менее двух лет).

Отношение к новым государственным образованиям на территории России. Польша, конечно, признавалась как самостоятельное государство, но генерал Деникин категорически отвергал возможность санкционировать захват Польшей исконных русских земель и указывал, что границы с ней будут установлены впоследствии, когда в России будет законная всероссийская власть.

Польша же добивалась получить от генерала Деникина вексель вперед и определенно уклонялась оказать помощь в борьбе с большевиками до соглашения с ним относительно ее границ с Россией.

Относительно фактического признания самостоятельности правительств Грузии, Азербайджана и Армении возражений не было – до решения этого вопроса будущей всероссийской властью. Под давлением союзников такое признание пришлось сделать и относительно прибалтийских государственных новообразований.

Что же касается Украины, Дона, Кубани, Терека, то против признания полной их самостоятельности определенно высказывались генерал Деникин и Особое Совещание. Считая, что указанные части государства Российского должны будут получить широкую автономию, мы все боролись против домогательств расчленять Россию и создавать новые «суверенные» государства.

За эту политику нас многие упрекали. Даже многие из тех, которые были против расчленения России, говорили, что эта прямолинейная политика неразумна; что надо идти на соглашения лишь бы объединить все силы для борьбы против большевиков; что для возрождения России не будут опасны никакие обещания генерала Деникина и что Россия, когда придет время, во всем разберется, и каждый будет поставлен на свое место. Но генерал Деникин на это не шел, говоря, что это путь опасный, нечестный и недопустимый.

Торговля и промышленность. Что касается промышленности, то, конечно, не было ни времени, ни возможности ее наладить, как следует. Ограничились лишь тем, что все, что можно было, приспосабливали для обслуживания армии, флота и железных дорог.

Серьезные упреки делались относительно того, что не сумели добиться большой добычи угля в Донецком бассейне и подачи излишка угля к портам. Эти обвинения действительно справедливы, но финансовые затруднения не позволили идти на установление цен за уголь в том размере, как на этом настаивали углепромышленники.

С правильным разрешением вопросов торговли мы совсем не справились. Обстановка была крайне сложная. Дон, Кубань и Терек окружили себя таможенными рогатками и пропускали через них беспрепятственно только грузы, предназначаемые на довольствие армии и ее надобности и все проходящие через их районы транзитом. Всё же, не предназначавшееся непосредственно для армии, правительства Дона, Кубани и Терека соглашались выпускать за свои пределы только на товарообмен.

На этой почве возникало много трений и недоразумений. Получались иногда самые невероятные положения. Кубань была полна хлебом и другими продовольственными продуктами, а население прилегавшей к ней Черноморской губернии, в некоторые периоды, буквально голодало; бывали случаи, когда нам приходилось посылать поезда с продовольствием с Кубани в Черноморскую губернию в сопровождении военной охраны, чтобы продовольствие не было задержано таможенной заставой.

Создавшееся положение особенно тягостно отражалось на правильном разрешении вопросов внешней торговли. Генерал Деникин и Особое Совещание не считали возможным допустить, чтобы каждое из казачьих правительств вело самостоятельную внешнюю торговлю. В результате же получалось то, что на их территориях имелось не использованным большое количество хлеба и сырья, а управление торговли и промышленности не могло подать к портам, находившимся в ведении командования армией, продукты, которые можно было бы направить за границу для получения столь необходимой валюты или для товарообмена.

Но, кроме того, и Особое Совещание, отвергая первоначально принцип свободной внешней торговли и желая ее монополизировать в руках правительства, с этим вопросом не справилось.

Только осенью 1919 г., убедившись, что казенный аппарат не может как следует наладить внешнюю торговлю и товарообмен, решили объявить свободу торговли, отчисляя за вывозимые товары известный процент в валюте в пользу государственной казны.

В связи с вопросом о внешней торговле неоднократно поднимался вопрос о предоставлении нашим союзникам различных концессий. Сторонники концессий указывали, что это единственный способ получить значительные средства в иностранной валюте; что это экономически затянет союзников в русские дела и они будут более решительно помогать в деле свержения советской власти и установления в России порядка.

Генерал Деникин определенно был против концессий, считая, что он не имеет права связывать будущее всероссийское правительство какими-либо долгосрочными обязательствами и заниматься распродажей России по частям. Только в декабре 1919 г. генерал Деникин, с большой неохотой, дал согласие на предоставление союзникам концессий на эксплуатации лесов в Черноморской губернии. Но это предположение, вследствие развернувшихся событий, не было осуществлено.

Гражданская администрация в тылу. Генерал Деникин постоянно требовал, чтобы на подбор администрации обращалось самое серьезное внимание. Требовалось, чтобы в распоряжении начальника управления внутренних дел были заранее намеченные кандидаты на должности начальников губерний и уездов, которых можно было бы посылать на места немедленно по освобождении районов от власти большевиков.

Но для занятия этих должностей не было много охотников, а потому выбор был очень мал. Надо признать, что среди назначенных начальниками губерний, а особенно начальниками уездов, оказалось много совершенно неподходящих и не соответствующих лиц.

Плохой подбор служащих и ничтожное жалованье, дававшееся им и обрекавшее их на полунищенское существование, привело скоро к тому, что среди младших служащих стали процветать взятки и поборы с населения. А это, естественно, способствовало развалу тыла и возбуждало население против администрации.

Контрразведка. Задача органов контрразведки, бывшей в подчинении штабу главнокомандующего, заключалась: в аресте большевистских агитаторов и видных большевистских деятелей, оставляемых большевиками в районах, которые они принуждены были очищать при наступлении нашей армии; в производстве предварительного дознания относительно тех местных жителей, которые во время господства большевиков в данной местности своей деятельностью особо способствовали укреплению советской власти; в аресте в войсковых районах вновь проникавших туда большевистских агентов. В приморских пунктах органы контрразведки обязаны были наблюдать за всеми въезжающими и выезжающими, вылавливая и передавая следственным властям большевистских агентов.

Деятельность органов контрразведки вызывала не только серьезные жалобы, но и всеобщее возмущение.

На службу в контрразведку, нормально, шел худший элемент, а соблазнов было много: при арестах большевистских деятелей обыкновенно находили много награбленных драгоценностей и крупные суммы денег; так как ответственным большевистским деятелям грозила смертная казнь, то за свое освобождение многие из них предлагали крупные взятки; за получение разрешения на выезд за границу многие также предлагали крупные суммы. Наконец, вообще характер деятельности органов контрразведки открывал широкое поприще для всевозможных злоупотреблений и преступных действий.

Многие из членов контрразведки были отданы под суд, но общее мнение было, что это дела не изменило, и грабеж, и взяточничество среди членов контрразведки продолжали процветать.

Особое Совещание несколько раз возбуждало перед главнокомандующим ходатайство о передаче функций контрразведки в уголовнорозыскную часть управления внутренних дел, состав чинов которой (преимущественно судебного ведомства) в значительной степени гарантировал честное отношение к делу.

Но штаб главнокомандующего доказывал, что без органов контрразведки он обойтись не может, и дело осталось без изменения до конца. Суровые же меры, которые генерал Деникин требовал применять по отношению к преступным элементам контрразведки, ни к каким положительным результатам не привели.

Снабжение армии. Снабжение армии производилось, главным образом, двумя способами: через союзников и заготовлением через органы снабжения. Был еще третий способ – это захват «военной добычи» от большевиков.

Союзники (привозили англичане, а французы принимали на себя половину стоимости предметов, доставляемых англичанами) доставляли предметы вооружения, снаряжения, боевые припасы, авиационное имущество, предметы инженерного снабжения и обмундирование.

По численности армии, на первое время доставляемых предметов снабжения было достаточно, но обмундирования было совершенно недостаточно; при постоянной перемене личного состава (убитые, раненые, больные, пленные, дезертиры; во время Гражданской войны, в период неудач, особенно велик процент убыли сдающимися в плен и дезертирами) армия не могла быть одета даже сносно.

Заготовление предметов снабжения на своей территории средствами органов снабжения мы наладить как следует не могли. Отчасти, конечно, это происходило вследствие неналаженности работы управления снабжения, но главная причина заключалась в недостатке денежных средств и невозможности приобретать за границей то, чего нельзя было достать на месте.

С денежным довольствием также происходили постоянные задержки, и части войск по 2, по 3 месяца не получали денег для выдачи жалованья чинам и на текущее довольствие.

Что касается так называвшейся «военной добычи», то с ней дело обстояло совсем плохо. Хотя в тылу армий имелись особые комиссии, которые должны были принимать все захваченное имущество и его сортировать (для выдачи на довольствие войск; для возвращения владельцам, у которых оно было отобрано большевиками; для продажи), но фактически в эти комиссии попадали жалкие остатки.

Части войск, захватившие то или иное имущество, прежде всего старались устроить свои собственные запасы, а часть посылали в тыл для продажи или обмена на что-нибудь другое, нужное для них. При этом, конечно, были злоупотребления, и многие чины, занимавшиеся «товарообменом» и продажей имущества, старались обогатиться сами. Все это являлось как следствие плохо организованного снабжения и попустительства со стороны командного состава.

А если к этому добавить, что командование армий совершенно не считалось с общим органом снабжения, а считало, что все захваченное на фронте принадлежит по праву «военной добычи» данной армии (Донское командование перевозило к себе на Дон даже станки с заводов не-Донской территории), то ясна будет та картина безобразия, которая происходила при продвижении армии вперед, вызывая со стороны населения и владельцев различного имущества жалобы и нарекания.

Вследствие неналаженности снабжения и несвоевременного получения всего необходимого командный состав армий и войсковые части прибегали к реквизициям у населения.

Платные реквизиции в этих случаях были вполне законными; но так как были часто случаи, что войсковые части не получали своевременно причитавшихся им денежных средств, то реквизиции производились и бесплатные. Сначала случаи бесплатных реквизиций были редкие и при производстве их выдавались населению квитанции на забранные продукты, но впоследствии, к концу лета 1919 г., они не только участились, но стали обыденным явлением. Войска называли это «самоснабжением», а фактически эти реквизиции превратились просто в грабеж, возбуждавший население против армии.

Финансовый вопрос. Между главным командованием и казачеством состоялось соглашение о необходимости образовать единый государственный банк и перейти к единому денежному знаку, но фактически это не было проведено в жизнь.

Ростовская экспедиция заготовления денежных знаков осталась в ведении донского правительства, которое согласилось часть выпускаемых денежных знаков передавать в распоряжение управления финансов Добровольческой армии, а также кубанскому и терскому правительствам. Но количество получаемых денежных знаков совершенно не удовлетворяло потребности в них.

Управление финансов Добровольческой армии хотя и оказало помощь донскому правительству по лучшему оборудованию Ростовской экспедиции, но параллельно с этим принуждено было оборудовать в Киеве, Одессе и Новороссийске (впоследствии и в Феодосии) свои экспедиции. Кроме того, в Англии были заказаны, по особому образцу, денежные знаки различных достоинств. Заграничный заказ стал выполняться незадолго до катастрофы 1919 г., и эти денежные знаки не были пущены в обращение.

Киевская и Одесская экспедиции вскоре после их оборудования должны были быть эвакуированы; Новороссийская и Феодосийская экспедиции были окончательно оборудованы к концу 1919 г.

В результате мы почти все время ощущали острую нужду в денежных знаках, и из-за этого генерал Деникин не мог своевременно увеличить содержание служащим (плохо были обеспечены не только младшие, но и старшие чины) в соответствии с вздорожанием жизни.

При первоначальном формировании Добровольческой армии в 1917 г., когда жизнь уже сильно вздорожала, оклады были приняты минимальные. Генерал Корнилов получал 1000 руб. в месяц, а ближайшие его сотрудники, генерал Деникин и я, по 700 руб. в месяц.

Разбирая документы, я нашел следующего содержания записку генерала Алексеева на имя заведующего контрольно-финансовым отделом Добровольческой армии, которая мне объяснила причину, почему семья генерала Алексеева, бывшая на Донской территории во время Первого Кубанского похода, очень бедствовала: «Лично мне за время деятельности в организации определено вознаграждение от Московского центра по 1500 руб. в месяц. Вследствие потери связи я не получаю этого вознаграждения за январь, февраль, март и апрель 1918 г. Прошу, позаимствовав эту сумму из общих запасов организации и проведя ее по отчетам, выдать мне впредь до расчета с Московским центром. Генерал Алексеев. 22 апреля 1918 г. Егорлыкская».

Значительное повышение окладов содержания последовало только осенью 1919 г. Летом же 1919 г. моя, например, семья хотя я тогда получал уже 1800 руб. в месяц, едва сводила концы с концами, и то только благодаря тому, что жена и дочь сами готовили обед и стирали белье.

Один из губернаторов жаловался мне на то, что он не только не может пригласить к своему столу кого-либо из вызванных к нему из уездов по делам службы, но и сам с семьей буквально голодает.

Недостаточное же содержание и жизнь впроголодь толкали очень многих на преступные поступки; поборы и взяточничество развивались. Конечно, нельзя говорить, что это единственная причина, развившая взяточничество и поборы, но при вообще значительно понизившемся моральном уровне за период войны и революции это было одной из главных причин.

Недостаток денежных знаков влиял на скупку зерна, на широкие угольные заготовки и на развитие работ по заготовкам всего необходимого для армии. Несвоевременные переводы денег на довольствие войск, как я уже отметил, вызывали производство бесплатных реквизиций.

Управление финансов доказывало, что делало все, что только было возможно, для получения большого числа денежных знаков, но обстановка не позволяла как следует наладить дело. Судить не берусь, можно ли было сделать больше, но все обвиняли управление финансов в неумении наладить печатание достаточного количества денежных знаков, в то время когда большевики налаживали печатание чуть ли не в вагонах.

Положение управления финансов было чрезвычайно трудное. Но думаю, что если б ему вначале и удалось наладить работу печатного станка, то надолго этого не хватило бы, и это, конечно, не было разрешением вопроса. Курс бумажных денег так катастрофически падал, что как бы много ни печаталось денег – их все равно скоро перестало бы хватать.

Заем за границей или значительный кредит получить не удалось, а наладить вывоз хлеба и сырья мы не сумели.

Из русских средств, находившихся за границей, Добровольческая армия получила право располагать сравнительно незначительной суммой, которой было недостаточно, был еще способ получить в распоряжение казны значительное количество ценностей – путем скупки золота и драгоценностей у частных лиц и в магазинах. На это несколько раз обращали внимание управления финансов; было предположено поручить это дело нескольким агентам, но, насколько мне известно, это осуществлено не было. Думаю, что если бы это было организовано и за драгоценности казна платила бы несколько выше рыночной цены, то можно было бы скупить их очень много и образовать довольно значительный валютный фонд. Надо иметь в виду, что как ни грабили большевики, но беженцы все же умудрялись провозить с собой много драгоценностей, и их на юге России накопилось немало.

Очень сложным был вопрос с признанием или непризнанием советских денег.

Население, у которого скопилось много этих денег, было недовольно отказом командования их признавать, войска при продвижении вперед, при захвате военнопленных, советских штабов и различных учреждений, насыщались этими деньгами и также были недовольны их непризнанием.

Особое Совещание считало недопустимым признать эти деньги, хотя бы и временно (исключение из этого правила, в смысле временного признания советских денег, насколько помню, было допущено только для района Северного Кавказа). При временном их признании, т. е. назначении срока для обмена их на денежные знаки, имеющие хождение на освобожденной от большевиков территории, у нас не хватило бы денег для производства этой операции. Свободное же допущение в обращении советских денежных знаков давало бы в руки советского правительства слишком могучее оружие для борьбы с нами.

Генерал Деникин при объезде фронта прислал мне из Харькова (24 июня / 7 июля 1919 г.) телеграмму, в которой между прочим, указывая, что распоряжение о непризнании советских, в частности «пятаковских», денег волнует население, в которое выпущено их около миллиарда, сообщил, что генерал Май-Маевский это распоряжение приостановил, и просил дать объяснения.

В ответ на эту телеграмму я послал (23 июня / 7 июля) главнокомандующему следующий ответ:

«Вопрос о советских деньгах, в частности, «пятаковских», подробно обсуждался Особым Совещанием и с практической и с научной точек зрения. Единогласно признано, что если допустить и признать эти деньги, то мы оставляем страшное орудие в руках советской власти и ведем Россию к верному банкротству. Ведь при дальнейшем продвижении мы встретим еще большее количество миллиардов этих денег. То, что население, имеющее, конечно, и романовские и керенки, и украинские, выбрасывает на рынок именно советские, прежде всего указывает на то, что оно само сознает непрочность этих денег. Конечно, и у войск советских денег оказалось много. Характерен один из мотивов Май-Маевского, что на армию жертвуется много этих денег. Конечно, эта операция (т. е. непризнание советских денег) болезненная, но Особое Совещание и управляющий финансами другого выхода не видели. Постановлено предложить все советские деньги сдавать на текущий счет, объявив населению, что пока их судьба не решается; но выдавать можно каждому, независимо от принесенной суммы, не более пятисот рублей признаваемыми знаками (эту уступку, т. е. незначительный размен, признано было необходимым сделать, так как действительно городское население, а особенно рабочие, при полном непризнании советских денег ставились в очень тяжелое положение) с отметкой на виде на жительство. Единственно, что возможно, – это несколько увеличить выдачу, но вряд ли допустимо эти деньги признавать».

Генерал Деникин согласился с этим объяснением, и были преподаны соответствующие указания. Но эта мера, особенно среди рабочих, вызвала большое неудовольствие против «белой армии».

Вопросы организационные и оперативные. Вести правильно работу по формированию и организации армии в условиях гражданской войны, не имея устроенного тыла и не будучи хозяевами на территории казачьих войск, было крайне трудно.

В этой области ошибок было, конечно, много, но я остановлюсь только на вопросе формирования новых войсковых частей, и в частности на создании регулярной кавалерии.

От «добровольческого» принципа генерал Деникин отказался с началом 2-го Кубанского похода, т. е. примерно с мая 1918 г. Хотя армия и продолжала называться «Добровольческой», но как на территории Кубанского казачьего войска, так и в освобождаемых неказачьих районах были образованы управления уездных воинских начальников, и военнообязанные, как запасные, так и новобранцы, призывались на службу в войска. Все офицеры, находившиеся в освобождаемых районах, также обязаны были поступить на службу. Перешли, таким образом, к принципу обязательной службы.

С расширением территории в распоряжении командования армии оказался значительный контингент военнообязанных и явилась возможность приступить к значительному увеличению армии.

Увеличение армии могло производиться двумя путями: или развертыванием существующих полков в бригады, бригад в дивизии, дивизий в корпуса; или формированием новых полков и сведением их в новые более крупные соединения. У нас были применены оба способа, но первому, как обеспечивающему более прочные части, было отдано преимущественное предпочтение.

Увеличение армии путем новых формирований производилось в районах, где не было старых частей Добровольческой армии (в Крыму, в Новороссии, в Киевской области, на Северном Кавказе) и при воссоздании старых полков Императорской армии.

Эти решения не вызывали сомнения, да и других решений быть не могло; но способ формирования частей вызывал критику. Дело в том, что вследствие растерянности фронта и его слабости штаб главнокомандующего применял способ формирования новых частей на фронте. Получая укомплектование, скажем, Корниловский полк – выделял кадр и тут же на фронте формировал новый 3-й или 4-й Корниловский полк.

Вновь сформированный полк, в который на укомплектование поступали и присланные пополнения из запасных батальонов, и только что взятые в плен красноармейцы, в ближайшие же дни попадал в бой и, как недостаточно сплоченный, при малейшей боевой неудаче нес большие потери дезертирами и пленными.

Противники развертывания частей на фронте указывали и на другой существенный недостаток этой системы, а именно, начальники дивизий, желая скорее развернуть свои части, скрывали от органов снабжения число захваченных у большевиков орудий, пулеметов, винтовок и боевых припасов; образовывали свои запасы, и это при общем недостатке всяких запасов, естественно, отражалось на планомерности формирований. А захваченное имущество, без должного ремонта, который произвести на фронте было невозможно, скоро приходило в полную негодность.

Штаб главнокомандующего не соглашался на выделение кадров из действующих частей и на отправку их для формирований новых частей в глубокий тыл, указывая на невозможность ослаблять фронт.

Конечно, при формировании новых частей в глубоком тылу фронт усиливался бы новыми частями значительно позже, и это, естественно, должно было бы уменьшить темп развития операции и не позволяло бы сильно растягивать фронт. Но, по мнению многих, при формировании новых частей в глубоком тылу – усиление армии было бы поставлено более основательно и более прочно, а новые части были бы крепче.

Что касается развития формирований частей регулярной кавалерии, то на это не было обращено должного внимания. Командование Добровольческой армии отлично понимало, что в гражданской войне, при сравнительной слабости пехоты противника, конница должна играть громадную роль. Но у нас на развитие формирований регулярной конницы было обращено большее внимание лишь летом 1919 г., но и то не в достаточной степени. Между тем если б этот вопрос был правильно поставлен с осени 1918 г., то при наличии большого числа кавалерийских офицеров можно было бы преодолеть все трудности и к осени 1919 г. иметь значительную регулярную конницу.

Оперативные планы главного командования подвергались также критике.

Я остановлюсь только на тех нападках, которые, по моему мнению, заслуживают внимания.

Указывалось на то, что весной 1919 г., после очищения от большевиков Северного Кавказа, было бы более правильно, не занимая Донецкого бассейна и лишь удерживая в правом берегу Дона плацдарм у Ростова, все силы сосредоточить на Царицынском направлении и, заняв Царицын, развивать операции вдоль Волги, что нарушило бы операции большевиков против армий адмирала Колчака и дало бы возможность войти в связь с последним.

Трудно сказать, конечно, насколько такая операция была бы удачна. Если бы удалось удержать Ростов и Новочеркасск, то она могла дать блестящие результаты; но если б линию Дона удержать не удалось и если б большевики, опрокинув заслон и потеснив Донскую армию, отрезали группу войск, оперирующую на Царицынском направлении, от ее базы на Кубани, то это могло бы окончиться плохо.

Затем многие обвиняли главное командование, что оно, гонясь за захватом большей территории, не сообразуясь с наличными силами, слишком продвинуло армию вперед, растянуло войска и в результате, не имея нигде резервов, потерпело поражение. Этот упрек, в связи с общим неустройством тыла, надо признать правильным.

В главе X я, может быть, излишне подробно остановился на несогласиях, существовавших между главным командованием и представителями казачьих войск. Чтобы не было никаких недоразумений – я еще раз должен подчеркнуть, что все эти несогласия зиждились на непримиримом расхождении во взглядах на государственное строительство России.

Небольшая группа политических деятелей в казачьих войсках, сумевшая влиять на большинство в собираемых представительных органах (Круг, Рада), добивались образования самостоятельных государств: Дона, Кубани, Терека; а затем уже объединения России на федеративных началах.

Главное же командование армии и Особое Совещание, нисколько не посягая на самобытный уклад казачьей жизни, говорили: вы – прежде всего русские. Вы должны составлять единое с Россией, но пользоваться самой широкой автономией.

Многие нас упрекали за нашу непримиримую в этом отношении позицию, указывая, что, в сущности говоря, безразлично как называть – «федерация» или «автономия», лишь бы было единое командование и единые – внешние сношения, финансы, контроль и таможенная политика.

К сожалению, деятельность некоторых ярых самостийников показывала, что это не безразлично, и если бы командование Добровольческой армии на эту уступку пошло, то могли получиться самые невероятные результаты.

Что же касается всего простого казачества (Донского, Кубанского, Терского и Астраханского) и всего командного казачьего состава, то они, кровно спаянные с Добровольческой армией, совместно с ней, совершенно не занимаясь политикой, которую вела небольшая кучка людей, безропотно и самоотверженно делали великое дело спасения России от ига насильников и вели борьбу до конца.

Значительный процент преступного элемента среди воинских чинов, как офицеров, так и солдат, объясняется, прежде всего, тем, что с лета 1918 г. Вооруженные силы юга России фактически перестали быть Добровольческой армией.

Ряды армии пополнялись не только идейными людьми, как это было в первый период существования армии, а также по набору, по принуждению, по повинности; много в армию попадало и из числа военнопленных и перебежчиков красной, большевистской армии. При общем понижении морального уровня за период Европейской войны и русской смуты, естественно, что и в ряды Вооруженных сил юга России попадал значительный процент преступного элемента.

Но те преступные деяния, которые омрачали деятельность Вооруженных сил юга России, тонули в геройском поведении и самоотверженной работе русского офицерства, русской молодежи (студентов, гимназистов, юнкеров и кадет) и многих простых казаков и солдат, которые, неся страшные тяготы и лишения, бесстрашно и безропотно шли на смерть ради спасения несчастной, опозоренной Родины. (Я, конечно, казачества не отделяю от русского офицерства и русской молодежи. Да для них, вопреки мнению некоторых «самостийников», это было бы и кровным оскорблением.)

Конечную неудачу так называемого «Деникинского периода» большинство приписывает тому, что руководители армии и Особое Совещание совершенно не справились с устройством тыла и не уберегли армию от развала.

Как конечный вывод – это верно. Но обстановка была так сложна, условия работы по государственному строительству были так трудны, что неудачи этого периода вряд ли можно объяснить только неправильной политикой генерала Деникина и его правительства, ошибками последнего и неудачным подбором сотрудников. Не знаю, насколько удачно, но в своем изложении я хотел очертить ту совокупность условий, которые и привели к конечной неудаче.

Что касается собственно Добровольческой армии, то, несмотря на многие теневые стороны, ее самоотверженная и патриотическая работа будет отмечена историей.

В заключение я позволю себе привести выдержки из статьи «Победа духа» (газета «Свободная Речь» от 30 марта [12 апреля 1919 г. № 71]) чистого сердцем, большого русского патриота профессора князя Евгения Трубецкого:

«Главное отличие Добровольческой армии от большевистской – диаметрально противоположный жизненный уклад… у них (добровольцев) есть то, чего нет у большевиков. Есть воинская честь и несокрушимая сила духа.

В дни всеобщего унижения и разложения Добровольческая армия явила эту силу. В этом ее заслуга, которая больше всех одержанных ею побед. В эпохи национального упадка самое ужасное – это тот духовный паралич, который наступает, когда народ утрачивает веру в себя. Сколько раз Россия переживала это мучительное состояние! С него началась русская история, когда, отчаявшись в себе, наши предки послали за варягами. Потом то же отчаяние – в дни татарщины и в тяжкое лихолетье Смутного времени.

Чем спасаются в такие времена? Конечно, не какими-либо великими делами масс, которые всегда серы, бесцветны и малодушны, а героическими подвигами избранных, лучших людей…

А народ был тогда, как и теперь, все та же колеблющаяся, изменчивая масса, которая то звереет и неистовствует, то кается в своих грехах и подчиняется национальному инстинкту, то коснеет в тупом равнодушии. Не масса делает историю, а личность. Она зажигает массы; от нее рождаются стихийные, неудержимые народные движения.

Вот почему нам так бесконечно дороги те героические подвиги, которые были явлены на Кубани и на Тереке. Они пробуждают в нас веру в Россию…

В заключение помянем еще заслугу, за которую мы должны отвесить земной поклон Добровольческой армии. Мы живем в эпоху неслыханного упадка патриотизма. Одни меняют родину на выгоду личную, другие на выгоду классовую. Третьи делают вид, что ее любят, но на самом деле делают карьеру на патриотизме.

И вот теперь, среди этой деморализации и разложения – ясный проблеск национального возрождения. Мы видим людей, которые любят Россию беззаветно и безгранично, ради нее самой, как любят бесконечно дорогого человека. Ибо какой корысти ждут от России те, кто добровольно, без принуждения, жертвуют для нее жизнью или становятся ради нее калеками.

В минуту, когда мы не знали, жива Россия или мертва, – добровольцы явили горячую, пламенную любовь к родине и тем засвидетельствовали о таящейся в ней жизненной силе.

Нет того народа, который в течение многих веков своей истории не переживал бы критические, страшные дни упадка и смуты.

Но отличие великого народа – в его способности подниматься из глубины падения на высоту, недоступную слабым и малодушным.

Теперь мы видим начало такого подъема, он засвидетельствован не словами, а делами, которые перейдут в историю и останутся навсегда предметом восхищения и гордости».