Мы с Бойко поднялись на пятый этаж и теперь плечо к плечу шли к заветной двери и молчали. Но возле двери он остановил меня, повернул к себе. После нашего разговора мне казалось это не грубостью, а криком о помощи.

В моем настоящем облике мы были бы равны ростом. Но Цини ему по плечо. И Бойко умудрялся смотреть на меня сверху вниз тоскливым взглядом брошенной собаки.

— Я должен спросить: ты понимаешь, что подвергнешь себя опасности, если выйдешь в свет?

Это хороший вопрос. Забудем Инквизицию с тюрьмой. Если появится двойник Цини, то те, кому она мешала, поспешат убить двойника, то есть меня.

— Да, понимаю, — я помедлила, выбирая слова, — но я должна сделать это, во-первых, потому что это было условием графа, во-вторых, я не знаю леди Хицинию, но Тори, Векач и ты... Вы любите Цини. Если есть надежда её вернуть, то я должна сделать это ради вас.

Особенно ради Тори и Векача. Из головы не шли помытые ботинки возле двери. Не помню, когда так обо мне заботились.

Мои безвременно ушедшие родители были хорошими людьми и любили меня, но так как я была старшей и единственной дочкой, в основном я ухаживала за семьёй, а не семья за мной.

Глаза Бойко заблестели от слёз. Больше он не отворачивал голову, наоборот, смотрел на меня пристально. Взял мои ладони в руки и сжал их.

— Граф прав, ты иде... — начал он.

И тут же отпрыгнул от меня, как кот, на которого опрокинули ведро воды.

Потому что дверь распахнулась, и нашим глазам предстал граф. С белыми волосами, очень злым лицом и почему-то без рубашки.

— Граф...

— Тебя ждёт конюшня, Бойко. Векач с утра жаловался Тори, что ты ему не помогаешь, в чистоплюи заделался.

— Не знал, что графы подслушивают конюхов, — испуг быстро сошёл с лица Бойко, он снова надел личину весельчака, — воистину, мир странное место. Может люди уже могут летать как птицы?

— А Бойко работать? — продолжил граф, — нет, такое невозможно. Иди уже.

Бойко подмигнул мне и пошёл по коридору прямо держа голову, вроде только что и не был раздавлен. Я так играть никогда не смогу.

А почему граф смотрит на меня с подозрением? Неприятно, я же ничего плохого не сделала, только поддержала парня.

У лестницы Бойко остановился и повернулся к нам, будто что-то забыл:

— А чего это Вы без рубашки? На женщин такое не действует.

И побежал по ступеням вниз. Мальчишка! Я хихикнула.

Когда поднялась в башню, граф был уже в рубашке. Почему-то все зеркала в комнате были закрыты, но на доске следующая буква: "Ф", печатная и прописью.

— Она похожа на ключ от дома, правда?

Попыталась я растопить сердце графа, но он смотрел на меня всё так же с неодобрением.

— А Бойко тоже вы учили писать? — сделала вторую попытку.

Никакой перемены.

— У вас странные отношения. Это из-за Стефки? Не злитесь, Бойко на неё не смотрит, он хороший парень.

Как-то резко граф оказался возле моей парты и навис надо мной. Я отшатнулась и чуть не упала вместе со стулом, который граф тут же заботливо придержал и поставил на все четыре ножки.

— Извини за моё настроение, оно не твоя ответственность, но...

Он отпустил спинку стула, но не отклонился от меня, голос его стал нежнее, глаза ярче, от него снова пахло розами и чем-то густым, хвойным, мужским.

— ...ты уж не ложи голову в капкан по имени Бойко.

Он протянул руку к моему лицу, но не стал трогать. Почему моё дыхание перехватило, когда он наклонился ко мне? Нет, я не кролик. Я посмотрела ему в глаза, какие же они синие, и твердо сказала:

— Начнём урок.

Он поднял бровь. Чему удивляется? И всё же заговорил о букве и о том, как писала её Цини.

Я старалась слушать, но всё же чаще просто смотрела на его тонкие пальцы, на ровные зубы, на длинные ресницы.

Ох, если бы мне хоть часть этой красоты, то никакая Казу бы со мной не сравнилась.

— На сегодня закончим, это тебе переписать до вечера, — сказал граф позже, передавая мне письма Цини, — встретимся в зале на обеде.

На обед граф не спустился.

— Опять зачитался господин, — сказала Тори, она вышла сама в обеденную, — или деревяшки в сарае скребёт. Он же не говорил, чтобы мы принесли ему обед на подносе?

— Нет, — замотала головой я.

— Ну и пусть сидит голодный, — Тори улыбнулась и сама принесла мне обед. Стефка почему-то хлюпала носом за её спиной, и вид у неё был обиженный.

Я силой воли не бросилась помогать милой женщине. К тому, что Стефка мне прислуживает, я уже привыкла, но Тори, расставляющая с поклоном еду на моем столе, это слишком.

— Можно я пообедаю с вами? — робко спросила я.

— Дядя будет недоволен, если спустится, — ответила Тори, взглянув мимолётно на дверь столовой.

Я кивнула. А когда они зашли на кухню, то услышала:

— Вот видите! Это не Леди Хициния, — завела Стефка старую песню, — та бы никогда такое не спросила, если бы захотела, то села на кухне без разговоров и плевать удобно нам или нет. И на дядюшкино мнение бы тоже наплевала.

Когда Тори вздохнула за стеной, я сжалась. И прислушалась.

— Плевать у нас ты теперь мастерица, — проворчал Тори, — а юную госпожу видимо что-то сильно подкосило в столице. Так бывает. Раны душевные меняют людей.

Когда я получила первый шрам в детстве — обожгла руку, когда воровала пирожок из печки, и кожа наросла изуродованной. Синий Нос успокоила меня. Сказала, что шрам сделал кожу толще, чтобы защитить, если в следующий раз в том же месте обожгу руку.

Я бы хотела, чтобы на моей душе тоже уже был шрам, а не открытая рана.

Не успела отставить тарелку, а возле стола нарисовался Бойко как по волшебству — только хлопнула дверь о стену, и вот стоит.

На пальцах его сверкали перстни: синий и красный, так что вполне возможно, что и правда по волшебству.

— Не хочешь по старой памяти погонять галопом?

— Что?

Он вздохнул:

— На лошадях пойдём кататься, говорю.

— Ты чего? Я не умею, — произнесла и тут же закрыла рот ладонью.

Почти слышала, как Стефка на кухне затаила дыхание.

Хвала Бойко, он натурально расхохотался, а я возможно слишком громко, но всё же сказала:

— Шучу. Пойдём.