Стефка поджидала меня у выхода из башни графа. Вот и хорошо! Сама не зная, она доведёт до комнаты Цини.

Служанка нервно сжимала белый передник:

— Вы спросили про Бойко?

Эх, забыла узнать про паренька, а близкие волнуются, вон уже весь передник в отпечатках пальцев.

Я повернула обратно. Но Стефка схватила за плечо:

— С ума сошли! Совсем забыли наши порядки? К нему нельзя без приглашения.

Она повела меня вниз. И как она думала, что я спрошу, горло же у меня больное. А я, дурочка, чего пошла? Хотя знаю "чего". На волнение девчонки не было сил смотреть.

— За ужином спросите, пожалуйста. Ну не мог он пропасть, не предупредив.

Я показала на горло.

— Так вы напишите дяде записочку тогда, а я её на подносе за ужином принесу. Вот он всё и расскажет при мне.

Вот же заноза. Грамотной я не была, поэтому замотала головой.

— Чернила кончились? Да я вам мигом их принесу. Прямо сейчас. И перья я привезла, всё утро вчера за гусями бегала. Вы только господину не говорите, он думает, что перья лебединые. Так их хвалит. Простите меня, но и странный же ваш дядюшка!

Мы спустились на второй этаж, когда она вздохнула:

— Эх, госпожа. Прислали бы вы то письмецо раньше на неделю, Бойко бы не стал следить за графом.

Бойко пропал три месяца назад, а от Цини по словам графа нет вестей как полгода. Не сходится. Считать-то я умею.

Поэтому я шепотом уточнила:

— Какое письмо?

— Вы бы не говорили, а то совсем голос пропадёт. Вот же ваш дядюшка вредный, говорит, что потерял камень, да он и без него мог вылечить вас в два счета, а всё нет, притворяется будто не маг. Так и себя мучает. Видели какой у него шрамище?

Да, видела. Неужели специально себя порезал или рана такая же иллюзия, как моё лицо? Мы как раз проходили мимо зеркала. И я вздрогнула. Не привыкла к отражению.

Стефка открыла передо мной дверь, и я узнала спальню. Дракон меня побери! Я же забыла вынуть пробку из этой вонючей ванны. Но пробка была вынута, ванна чистая, а на столе — блюдо с фруктами и сыром. О, и бутылочка вина?

— Нехило вы тут поживаете, — присвистнула Стефка, рассматривая бутылку.

По сыру было видно, что лежит он давно, заплесневел. Наверное, сразу как я ушла, граф его и принёс. А и вправду нехило, если сам граф мне прислуживает.

И записку оставил. Я сделала вид, что читаю. Стефка внимательно смотрела.

— Вы записочку мне обещали, вроде у вас всё есть.

Она положила лист бумаги и подвинула перо с чернильницей ко мне поближе. Их тоже видимо принёс граф.

Эх, если бы могла говорить, не вызывая подозрений, то как-нибудь может и отбрехалась. А тут пришлось делать вид, что пишу, благо записка графа была под рукой.

Скоро мои волны были готовы. Конечно, на них было несколько клякс, а ещё я проехалась пальцем.

Но Стефку это не смутило:

— Ну какая вы мозговитая, госпожа! Я бы тут ни одной буквы не различила, а вы их пишете. Но не думаете, что необразованная осталась. Я печатные понимаю, почти все.

А я только три и то, потому что сын писаря корябал их на заборах. Но эти буквы я предусмотрительно не использовала, а то граф за ужином бы чем-нибудь подавился. Придумала свои.

Я отдала Стефке листок с каракулями. Она просияла, а меня стало мучить чувство вины, надо бы всё же узнать, куда пропал Бойко. И вещи не забрал.

В одиночестве стало мучить ещё и беспокойство за коров, присматривают ли за ними мои убийцы? Подоили ли утром? Выпустили из стойла? Или Обор пьёт, а Казу сидит и ждёт, что коровы сами себя подоят? Да она может и их изрубила топором, чтобы во дворе навозом не пахло. Так же она решает проблемы?

Беспокойство заставляло меня ходить по комнате. Я посмотрела в окно, из него было немного видно горы, на горизонте две вершины немного приподнимались над лесом. А это же не так уж и далеко. Может два дня пути до гор, два дня после.

А потом что? Позову за сарай одну, второго, и тюк их по башке по очереди? Скорее уж я приду настолько вымотанная, что они меня без проблем второй раз закопают. Уже поглубже.

А если обращусь к деревенским, то кто мне поверит с этим лицом? Я всё время работала, друзей не завела, общих тайн ни с кем не было, чтобы доказать, что я — Тишка из Масляного дома, а не сошедшая с ума юная графиня.

Я отодвинула балдахины и легла на кровать, обнимая подушку, упиваясь горем. Потерявшая всех родных, преданная любимым, одинокая, никому не нужная...

Меня разбудил стук в дверь.

— Госпожа, вам плохо? Вы не спустились ко времени. Граф уже ужинает!

Я вскочила, открыла дверь и попыталась выйти, но Стефка твердой рукой остановила меня.

— Подождите, давайте я вас хоть заплету, а то бегаете волосы дыбом.

— Косы.

Видела я прическу баронессы, когда она приезжала посмотреть на бастардку своего мужа, мне сад на голове не нужен.

— Косы так косы. И переодеться бы вам не мешало, а то угваздаете, в чем прынца будете соблазнять?

К ужину я пришла с большим опозданием, зато в сером платье из тонкой шерсти и с косами-баранками.

— Я уж думал, что ужин мне подадут вместе с завтраком, — сказал он.

Граф взглянул на меня, был он снова с тростью, прислонил её к стулу. Снова седой. Значит, прислуга не знает, что для господина сменить возраст как умыться? Но зачем магу притворяться обычным человеком?

Стефка уже прискакала с подносом из кухни и первым делом поставила тарелку перед графом. Потом подмигнула мне через стол и положила графу записку. Он при этом уже читал какое-то очень длинное письмо, оно свисало со стола.

Граф взял записку в руки, взглянул и сразу спросил с ухмылкой:

— Ты на лекаря училась?

Откуда он узнал, что я пару раз помогала бабушке Синий Нос собирать травы? Я это написала? Я умею писать?

Но он всё приглядывался и приглядывался к листу и брови его поднимались всё выше. Ох, надеюсь там всё же белиберда, а не случайная брань.

Потом граф посмотрел на меня.

— Бойко, — проговорила я тихо, одними губами.

И только тут его брови опустились, нахмурились. Граф повернулся голову к Стефке, которая опять стала мять белоснежный передник.

— Нажаловалась уже? Парень наказан, и принял он это наказание как мужчина.

“Принял как мужчина” звучит страшно, но почему граф снова улыбается? Очередная шутка? Или он настолько бессердечный? Какое наказание можно принять как мужчина? Побои? Смерть?

— Какое? — спросила я, хрипотцу в голосе в этот раз не надо было подделывать, она там появилась.

Он окинул взглядом побледневшую Стефку и меня, сжимавшую вилку.

— Врать вам не буду, Бойко вернётся и сам соврёт.

Стефка стрельнула в меня глазами, но надежды в них не было.

Томленое мясо показалось мне безвкусным, особенно после того, как граф скомкал письмо и швырнул его в стену. Не моё, а другое, длинное.

Стефка сжалась. Я тоже была готова выбежать из комнаты при его резком движении. А граф продолжил есть как ни в чем не бывало. Выдавал его злость только скрип ножа по тарелке.

— Ваш друг вернётся скоро, — сказал он, отставив пустую тарелку, — или не вернётся никогда. Чай со сливками, пожалуйста.

По дороге на кухню Стефка подняла с пола бумажку. Чай она несла очень злая и немного ехидная.

"Плюнула", — подумала я.

Видимо так же подумал и граф. Ни к чаю, ни к сливкам он не притронулся. А достал свинцовый карандаш, что-то написал на обороте записки и положил мне, уходя из комнаты.

В тонких линиях я не разобрала ничего.

Но не успела выбраться из-за стола, как задняя дверь открылась и меня за плечи обняла и прижала к себе кухарка Тори.

— Бедная моя, так и надо этому извращенцу!

Она села за стол и протянула мне расправленное письмо, Стефка тут же прибежала и села чуть дальше неё.

— Теперь понятно, что наша лапочка так спешно приехала. Только на прошлой неделе прислала письмо. И раз! Уже здесь. Я думала что случилось. А теперь всё ясно. И кто воспитывает этих эн'дюков?

Я ничего не говорила, боясь себя выдать.

— Красная вся. Совсем плохо тебе пришлось? — спросила меня Тори, а потом подняла глаза на Стефку и объяснила ей, — это письмо от инквизитора со званием Верность, пишет, как госпожа сбежала и почему. Как глаз герцогу, дюку этому, выбила.

Инквизитора?! Я резко встала.

Сказала тихо:

— Спасибо большое.

Забрала письмо и пошла на пятый этаж.

Меня никто не ждал, дверь была закрыта. Я постучала. Подождала. Задолбила кулаками по двери.

Дверь открылась, граф жёсткой рукой схватил меня за плечо, захлопнул дверь и потащил наверх по лестнице. Как хищник в своё логово.

Он кинул меня на ковёр перед черной доской, на которой мелом было что-то написано.

— Читай! — приказал он.

Лицо его было таким, каким я его увидела впервые — резкое, грубое с длинными вьющимися волосами — за одним исключением, было оно в белых круглых ожогах, которые исчезли сразу же, как он взглянул в зеркало.

Он всё ещё был застегнут на все пуговицы. Только волосы лежали непослушно, падали на бешеные глаза.

— Цини вам писала! — заорала в ответ я, поднявшись.

Наконец, всё сложилось в моей голове. Причина, по которой он меня спас: меня никто не будет искать.

— Вы хотите подменить меня на неё, чтобы инквизиция казнила меня вместо неё!

Теперь я понимаю, что мой порыв ярости это порыв глупости. Ну зачем я пришла, что я от него хотела? Вполне возможно мои глаза были такими же бешеными как его.

— Я спас тебе жизнь, девчонка, — рявкнул он, его лицо снова покрылось шрамами, которые тут же пропали.

— Чтобы отнять её в нужный момент!

Я кинула в него письмом. Наверное, ярость, которую я сдерживала всю жизнь, вырвалась.

— Я спас тебе жизнь, а ты даже не умеешь читать, — рявкнул он снова.

И оказался возле меня. Его лицо было так близко к моему.

От графа исходил жар.

— Нет, молчи. Если бы ты прочитала письмо, которым кинула в меня, а не слушала сплетни, то не говорила бы такие глупости.

Я не отступила:

— Да, я не умею читать! Простите, что спасли меня! Или вы думали там герцогиня валяется в выгребной яме?

Он отвернулся, прошипел:

— Марш в свою комнату и не выходи, пока я не разрешу.

— Я не ваша племянница.

Он обернулся, глаза его блеснули и вновь стали синими.

— Я вижу, — сказал он и добавил ядовито, — и жаль. Она полезна.

"В отличие от тебя" он не сказал, но я это прочувствовала.