– Марфа Максимовна, когда я первый раз оказался у вас в гостях, обратил внимание на портрет красивой молодой женщины. Оригинал до этого видел в Третьяковской галерее, это работа Павла Корина. Вы сказали, что это портрет вашей мамы. Расскажете о ней?

– Надо, наверное, начать с того, как познакомились мои родители. Мама должна была венчаться с сыном богатого мануфактурщика. Они уже ходили в церковь в Брюсовом переулке, все было оговорено. Но тут появился мой отец.

Их первая встреча состоялась на Тверской. Мама шла со своей подругой Верочкой, и к ним подошел Максим. Оказалось, он был знаком с Верой, они вместе отдыхали в Евпатории. На маму Максим в тот раз не произвел никакого впечатления. А вторая встреча случилась на катке на Патриарших прудах. Мама там жила. Стоял тогда такой двухэтажных желтенький домик, который потом снесли и на его месте построили четырехэтажный особняк, так называемый домик со львами.

В старом желтеньком домике жил мамин отец. Его пригласили из Томска, где жила семья, в Москву читать лекции в медицинском институте. Он был большой специалист по лечению болезней почек. На первом этаже находился госпиталь, а на втором жила семья.

На прудах зимой заливали каток. У папы был друг закадычный, Костя Блеклов, одно время сотрудник советского посольства в Италии, он потом занимался строительством Дворца Советов, его репрессировали в 1938-м. Они ходили кататься на коньках большой компанией. Когда отец услышал, что мама собирается замуж, то начал ее отговаривать: «Куда ты так торопишься? Зачем тебе это надо? У нас такая хорошая компания».

Дело в том, что мамин отец был уже болен, чувствовал, что ему недолго осталось, он же врач был. И потому хотел, чтобы судьба младшей дочери была устроена. Так что сама мама-то и не хотела замуж. Она же совсем юная была, семнадцать-восемнадцать лет. И папа уговорил ее повременить. Она отказалась выходить замуж, но так, не резко, чтобы своего отца не травмировать. Сказала, что, мол, потом обвенчается, в другое время.

Папа должен был уехать в Германию и все приготовить к приезду дедушки. Ленин настаивал, чтобы Горький поехал лечиться.

Планировалось, что в Берлине они получат итальянские визы и поедут в Италию. Мама отправилась вместе с Максимом.

До этого он познакомил ее с отцом. Когда мама только переступила порог их квартиры, то обратила внимание на портрет какого-то некрасивого мужчины, который висел в прихожей. И тут же сказала Максиму: «Зачем вы такую страсть повесили? Можно же что-то более красивое найти».

Папа не успел ничего ответить, так как в это мгновение появился дедушка. Который и был изображен на этом портрете. Мама была сконфужена. И на дедушку в тот раз она особого впечатления не произвела. К тому же он опасался, что на такую красивую женщину станут обращать внимание все другие мужчины и Максим может из-за этого быть несчастным. Потом, уже в Италии, они узнали и полюбили друг друга.

– И Максим уговорил вашу будущую маму поехать с ним за границу?

– Именно так. Просто прокатиться, она же никогда не была за границей. И мама поехала.

С ними отправилась ее приятельница, Лидия Шаляпина, дочь Федора Ивановича. Папа уже был влюблен в маму. И попросил Лиду: «Скажи Наде, чтобы просто поехала с нами. Посмотрит мир, будет интересно». И она уговорила.

В Берлине мама с папой расписались, обменялись кольцами. Первое время жили в Шварцвальде, потом уехали в Чехословакию, в Марианских Лазнях получили визы и оказались, наконец, в Италии.

– Чем мама занималась?

– По профессии она была художницей, с детства рисовала. У меня был альбомчик с ее рисунками, но потерялся. Многое пропало, когда я продавала дачу. Приходили люди смотреть дом, и все куда-то исчезало.

Мама писала картины и зарабатывала тем, что их продавала. Ее тема была – окружение Горького. Ее работы сейчас находятся в музеях.

А вообще мама хотела быть актрисой. Когда из Турции приезжал Ататюрк, мама танцевала перед ним «Барыню». Она очень хорошо танцевала. Ататюрк был в восторге и подарил маме букет цветов.

Вместе с Лидой Шаляпиной мама мечтала о сцене. Они были знакомы с Вахтанговым. И собирались все вместе поступать в студию. Но Лидочка уговорила маму ехать за границу с Горькими: «А в вахтанговскую студию потом поступим».

В итоге Лидочка оказалась в Америке. А мама осталась в Италии.

Тогда в Сорренто все художники собрались – Николай, или Кока, как его называли, Бенуа, Борис Шаляпин, Валентина Ходасевич. Выходили на пленэр, писали. И мама увлеклась. Ее обучили каким-то основам живописи, и она стала художницей. Как-то сразу все пошло хорошо, стало получаться.

Очень ведь талантливые мастера с ней работали. Борис Шаляпин, сын Федора Ивановича, был очень хороший портретист, женщины на его полотнах выходили еще красивее, чем в жизни. А уже снова оказавшись в Москве, мама занималась с Павлом Кориным.

– Мама с вами была откровенна?

– О прошлом она вспоминать не любила. Была пуганая, что ли. Так же, как и я.

Я ходила в школу, когда шел Третий процесс, во время которого Ягода и Крючков признались в убийстве Горького и моего отца.

Верила ли я в это? Сталину Максим, конечно, мешал. Он же был единственным, кто был как-то связан с внешним миром, все другие связи уже были перекрыты. Петр Крючков, секретарь дедушки, был явно окружен теми, кто диктовал – кого пустить к Горькому, а кого нет. Уже охрана была.

А Максим и Костя Блеклов, его друг ближайший, видели, что делается в стране.

Папа же был искренний коммунист, в свое время бывал запросто у Ленина. У меня есть папина книжка, и там записаны телефоны Ленина, Дзержинского.

Кстати, Ленин и заставил папу поехать с дедушкой за границу, сам Максим не хотел уезжать. Потом бабушка на Ленина из-за этого была очень сердита. Папу фактически назначили быть тенью Горького, и его собственная жизнь оказалась сломана.

Он был талантливым человеком, хорошо рисовал, писал. Но что делать – любил выпить. И на этом сыграли. Особенно нарком НКВД Ягода.

Вранье, что Ягода любил маму. Она сама мне рассказывала о том, как все было на самом деле. Когда ей уже плохо было, она мне о многом говорила: «Ты должна знать… ты должна знать…»

– Что она имела в виду?

– О том, что началась война, мы с мамой узнали, когда отправились на площадь Маяковского. Вдруг видим – возле громкоговорителей народ собирается. И тут выступил Молотов и сказал, что началась война. Мы тут же побежали обратно к себе на Малую Никитскую.

Очень быстро встал вопрос – как быть. Тут-то мамина сестра и пригласила нас с мамой к себе в Ташкент, где она жила.

Перед отъездом мы зашли навестить самую близкую мамину подругу. Ее звали Настя Пышкало, она пела в Большом театре, особенно мне запомнилась ария Леля из «Снегурочки». У Насти было два инфаркта, она находилась дома в очень плохом состоянии. Ни о каком отъезде для нее не шло и речи. Потому мама и сказала: «Давай поедем, простимся с Настюшей».

Мы поехали к ней на Остоженку. Она лежала в кровати, медицинская сестра за ней смотрела. Сидели, разговаривали, вспоминали что-то. Она в Сорренто, кстати, приезжала, когда мама и папа там жили. Так что было что вспомнить. А потом Настя вдруг обращается к маме: «Тимошенька, пойди на кухню, приготовь нам чайку». Мама, конечно же, тут же поднялась и пошла готовить чай.

А Настя подзывает меня, показывает ладонью, чтобы я присела к ней на кровать. И шепотом говорит: «Все-таки кто-то должен это знать». И рассказала мне, что маме сделал предложение Сталин, и она твердо ответила ему «нет».

«Будь рядом с мамой и следи, чтобы ей не было очень плохо. Потому что теперь может произойти все что угодно».

Она быстро мне все это сказала, а когда мама вернулась с чаем, то мы сделали вид, что никакого разговора между нами не было. Я поправила Насте подушку и вернулась на свое место.

Мы еще не уехали в Ташкент, как Насти не стало, она умерла.

Что происходит потом? Первым претендентом на руку мамы был директор Института мировой литературы, академик Иван Луппол.

Он занимался дедушкиным архивом, мама ему помогала. В один из дней он предложил маме поехать с ним в Грузию. Мы уже понимали, что в Грузии они будут вместе и вернутся как муж и жена. До этого Луппол у нас в доме не оставался, только приходил обедать.

Его арестовали, как только они приехали в Грузию. Академик должен был открывать юбилейные торжества. У меня сохранился билет на эти празднества. В Сагурамо, это под Тбилиси, его и забрали. Мама вернулась в Москву одна. Мы потом с ней где-то за городом прогуливались, и она рассказывала, как все произошло. Она пыталась хлопотать за Ивана Капитоновича, ходила в НКВД. Но там ей сказали: «Вам должно быть стыдно заступаться за такого человека».

После войны в нашем доме появился архитектор Мирон Иванович Мержанов. Он, кстати, строил Сталину Ближнюю дачу. Он часто приходил в наш дом, брал нас с собой в Дом архитектора, возил за город, где у них было большое хозяйство. Мы хорошо проводили время.

Он был уже фактически маминым мужем, потому что и ночевал уже у нас. Мы его очень полюбили. Очень был жизнерадостный, приятный, веселый.

А потом и его арестовали. Это на Никитской случилось. Прямо при мне, ночью. Я проснулась, услышала шаги по лестнице. Явно мужские. Слышу, голоса какие-то там, у мамы. Думаю, что ж такое – ночь, шаги, голоса. Я приоткрыла дверь и в щелочку посмотрела…

Два незнакомых человека в штатском вывели Мержанова. Мама его провожала. Уже у самых дверей Мирон Иванович обернулся: «Надя, прошу тебя – не думай обо мне плохо!» И его вывели. Ну а потом мама пошла к себе, и я тут же побежала к ней в комнату.

Мержанов уцелел в лагере. Но он уже был совершенно больной, зубы все выпали, даже разговаривать практически не мог.

И третий мужчина был, Попов. Мама уже в преклонном возрасте находилась, и ни о какой свадьбе, конечно, и речи не шло. Их познакомили общие друзья, Попов был товарищем хорошим. Надо же было, чтобы хоть какая-то мужская помощь маме была.

Все знали, что она застенчивый человек, никогда ни у кого ничего не попросит. А чувствовала себя уже весьма неважно, сердце пошаливало.

Этот Попов был зятем Михаила Калинина. Его первая жена умерла.

С мамой Попов познакомился, по-моему, на отдыхе. Они очень подружились. Так вот его тоже арестовали.

Как только Сталин умер, на третий же день выпустили и Мержанова, и Попова. А Луппол погиб во время войны. В лагере, где он сидел, голод был, их вообще не кормили. К бабушке приходил потом человек, который с ним сидел, и рассказывал, как Луппол сошел с ума, ползал по земле, выискивал травку и ее обсасывал. Так погибал академик, яркий, интересный мужчина, умница.

– Так вот почему Анна Ахматова в свое время сказала, что придет время, и на афише аршинными буквами появится заголовок будущей трагедии – «Тимоша».

– Мы с мамой на эту тему долго не говорили. И она сама меня просила никогда ни с кем не говорить и ничего не рассказывать.

Я только недавно первый раз рассказала об этом своей дочери. А вы, получается, второй. Говорили, что за мамой ухаживал нарком НКВД Генрих Ягода и что у них был роман. Неправда. Мама мне сама говорила, что Ягода специально был к ней подослан Сталиным, чтобы внушить, как здесь хорошо и сколько Сталин сделал для благополучия страны. Потому что Сталин сразу, едва увидев маму, решил на ней жениться. И нарком НКВД должен был этому поспособствовать.

Я наблюдала за ними – мама и Ягода ведь никогда никуда не уходили, все время были у меня на глазах. Ягода приезжал к нам, часто с женой, иногда Гарика, своего маленького сына, брал с собой. И я бы почувствовала, если между мамой и Ягодой что-то было. Хотя он сам, наверное, был увлечен. Цветы привозил, подарки. Но мама никогда ему взаимностью не отвечала. Когда для дедушки, чтобы как-то отвлечь после смерти Максима, решили устроить поездку на пароходе по Волге, то Ягода приготовил для себя каюту по соседству с маминой. Узнав об этом, она отказалась ехать. В итоге путешествие все-таки состоялось, но уже без Ягоды.

Он все время маму словно подталкивал под Сталина. Альбомы привозил с его фотографиями, книги с биографией, репортажи о стройках, которые были как свидетельство того, как у нас все замечательно. Кстати, действительно многое было сделано, этого нельзя отрицать.

Так что Ягода был как сталинский сват. И когда он не справился с порученной задачей, то получил приговор – встать к стенке. Хотя эта участь его ждала в любом случае, уже за то, что он слишком много знал.

Мы с мамой об этом тоже говорили, и она считала, что именно с такой целью Ягода и появился.

Поначалу мама не знала, что Настя рассказала мне о предложении Сталина. А потом я ей призналась. И уже тогда что-то у мамы спрашивала, и она мне подтверждала.

Но вообще мама не любила на эти темы говорить, то и дело просила: «Не надо, ну не надо!» Словно отмахивалась ото всего.

Ей тяжело было вспоминать и не хотелось, чтобы я тоже об этом думала. Иногда мои расспросы даже вызывали у нее раздражение. Но я все равно не сдавалась и в итоге кое-что смогла разузнать.

– А мама рассказывала вам, как именно Сталин сделал ей предложение?

– Разговор Сталина с мамой состоялся после того, как дедушка умер. При Горьком это было бы невозможно даже представить. А так, буквально через год после его смерти, Сталин подъехал к нам на Никитскую. Вроде бы по делам – мама сама написала ему письмо, что надо организовать музей Горького. И вот под предлогом этого он и приехал. И сделал предложение выйти за него замуж.

На что мама абсолютно твердо сказала: «Нет». И после этого начались аресты тех мужчин, которые возникали возле мамы.

Так мне рассказывала сама мама. Это было в Жуковке, я хорошо помню. Мы прогуливались, и она говорила.

В Жуковке тогда многие жили. Там было много одинаковых деревянных домиков. Фактически это была квартира: наверху спальня, внизу спальня, столовая и застекленная терраса. Все однотипные дома. В тот поселок заселять начали после войны. До этого мы ведь жили в Горках, а потом там сделали дом отдыха для семей с детьми.

Простил ли Сталин отказ выйти за него замуж? Ее-то простил. Но все, кто подходил близко к маме, страдали. Сталин, конечно, интересовался всеми. Если ему о ком-то докладывали, то немедленно следовала кара.

– Мама оставалась жить в особняке на Никитской, тогда улице Качалова?

– Да, ей оставили три комнаты. Остальное уже было музеем Горького.

Мама умерла совсем нестарой. Но столько переживаний выпало, и все держала в себе. Всегда была очень вежливой, улыбчивой, могла принять гостей. Никто не видел ее переживаний.

Она сохранила красоту. Я сама любовалась ею. Мама любила одеваться, не вызывающе, а элегантно. Все, кто видел маму, ею увлекались. Что такого было в маме? Красивая она была, конечно. Но дело не в красоте. Она была женственная, добрая. Очаровательная. Именно так о ней говорили: «Очаровательная». И вот так ей не везло.

Хозяйством она не занималась. Сама не готовила, была скорее хозяйкой дома, принимала гостей. У нас была повариха Даша, за порядком следила уборщица Анюта. Мама только дедушкину комнату сама убирала, никого туда не подпускала.

Мама ведь не была связана с театром, литературой. А к ней все тянулись…

Она располагала к себе. На Никитской на встречу Нового года приходили многие – Илья Эренбург, Всеволод Иванов. Ею увлекались. Тот же Алексей Толстой, живший по соседству. Да все, кто видели маму, ею увлекались.

– Горький очень дружил с Шаляпиным. А вы поддерживали отношения с его семьей?

– Близкие отношения у нашей семьи были с Иолой Игнатьевной Торнаги, первой женой Шаляпина. Федор Иванович сам уехал за границу, а Торнаги осталась. И долгие годы была невыездной, как тогда говорили.

Она бывала у нас на даче в Горках-10, каждое лето мама ее приглашала. Торнаги нас с Дарьей приучала к балетному станку. Я мечтала быть балериной. Ну и Дарья тоже любила танцевать.

По-русски Иола Игнатьевна говорила с акцентом. Она ведь была итальянка. Когда Шаляпин сделал ей предложение, она его приняла. Было назначено венчание в русской церкви. И она получила отчество. Как русские императрицы-иностранки становились Федоровнами и Алексеевнами, так и Торнаги стала Игнатьевной.

В уже советской Москве она жила в доме Шаляпина на Новинском бульваре. Тогда там уже был музей, и Торнаги с детьми поселили на чердаке. Я бывала у них, привозила от мамы передачи. В дождь потолок протекал и Торнаги ставила тазик для сочившейся воды. Сколько они просили, чтобы крышу починили, куда только жалобы не писали. Но их не слышали.

В Советском Союзе осталась Ирина Шаляпина, дочь Федора Ивановича. Она выступала с рассказами о Шаляпине, ездила по всему Союзу. Можно сказать, работала дочерью Шаляпина. А вообще она служила в Театре Красной Армии.

Мама дружила с Ириной. Когда министром культуры стал мамин приятель, она попросила помочь Торнаги. Ну нельзя же, в самом деле, чтобы человек жил в таких условиях. И тогда Иолу Игнатьевну отпустили за границу к сыну. В Италии она и умерла. А Ирине дали квартиру на Кутузовском проспекте. Я там тоже была, двухкомнатная такая квартира, хорошая.

– У мамы было много друзей?

– Она дружила со многими балеринами. В Большой мы ходили на все премьеры. Тогда это было принято.

У мамы были отношения с Кировским, сегодня вновь Мариинским, театром. Ее всегда приглашали на озеро Селигер, где отдыхали балетные. У Валентины Михайловны Ходасевич, главной художницы Кировского, племянницы поэта, там была дача. Мама с Натальей Дудинской, первой танцовщицей Кировского, была в хороших отношениях. Была знакома с Татьяной Вечесловой.

Когда Вечеслова привозила платья из-за границы, мы потом дома с них снимали фасоны. В Жуковке мама общалась с Улановой, та тоже имела домик в том правительственном поселке.

У академиков снимала домик Фаина Раневская, тоже приходила к нам в гости. Позировала маме.

В Третьяковской галерее есть портрет мамы кисти Корина – так она выглядела в последние годы. Сумела сохранить свою красоту. Есть еще портрет Бориса Григорьева, на нем мама и я. Он куда-то исчез, а потом вроде «всплыл» в Америке.

– Мама ведь прожила не такую долгую жизнь.

– Она умерла неожиданно, ей было всего шестьдесят девять лет.

Да, она жаловалась на сердце, у нее бывали приступы. Но все равно верилось, что впереди еще есть время. Помню, мы обсуждали ее грядущий семидесятилетний юбилей, думали, как будем отмечать.

В тот день она мне утром позвонила. Просила приехать… До сих пор не могу себе простить, что не бросила все дела и не поехала к ней в Жуковку. Столько лет прошло, а только начинаю думать про это, как сразу слезы на глазах появляются…

Мама позвонила, а я решила, что еще успеется. Ну, так ведь бывает, господи, все же мы люди живые, кто же думал… Ну в общем, она пошла к своей приятельнице, художнице. И там ей стало плохо. Она вытащила какое-то лекарство, стала принимать. Мимо шел Николай Булганин, у него там же, в Жуковке, дача была. И он маме предложил: «Вам что-то нехорошо, зайдите ко мне, моя дача рядом».

Мама отказалась: «Нет-нет, я сейчас к себе пойду». Она действительно смогла дойти до своего дома, легла на диван. И все.

Гроб стоял в дедушкином доме на Малой Никитской. Мы похоронили ее на Новодевичьем, рядом с папой…

Максим Горький, его сын Максим Пешков, Надежда Пешкова (Тимоша), внучки Марфа и Дарья. Сорренто, 1928.

В гостях у Марфы Пешковой. Поселок «Сосны», 2012.

Марфа Пешкова. 2013.