С Верой Прохоровой меня познакомил товарищ. Сказал, что Вера Ивановна была самым близким другом Святослава Рихтера и может многое о нем рассказать. Я, конечно, не упустил такую возможность.

Наше знакомство состоялось в двухкомнатной квартире Випы – так, по инициалам, близкие называли Прохорову. Она жила на первом этаже дома на Сивцевом Вражке, на фасаде которого мемориальная доска с именем композитора Матусовского: «Здесь родилась песня “Подмосковные вечера”».

В этом же доме родилась моя первая книга.

Оказалось, Вера Ивановна знала не только Рихтера. Предками дочери последнего владельца Трехгорной мануфактуры, которую в народе так и называли Прохоровской, были и Боткины, и Гучковы, а дальними родственниками приходились и Алексеевы-Станиславские, и Третьяковы.

Но меня взволновала судьба самой Випы. Она родилась в 1918 году, провела несколько лет в сталинских лагерях, дружила и была знакома с великими. А какая у нее была память и как Вера Ивановна умела рассказывать!

Слушал и удивлялся, почему никто не догадался написать о Прохоровой книгу. А потом понял, что должен радоваться: эту книгу предстояло написать мне.

Я приходил к Вере Ивановне много раз.

Перед тем как начать разговор, мы неизменно собирались выпить чаю. Расставляли чашки, раскладывали конфеты, пирожные и ставили электрический чайник.

Но почти никогда до чая не доходило. Потому что Прохорова едва ли не сразу начинала что-то рассказывать. И кажется, полностью переносилась в свое прошлое.

Как-то она заметила: «Я ведь пережила всех, о ком вспоминаю. Нет ни Светика, ни Бориса Леонидовича Пастернака, ни его Зины, ни Юры Нагибина, ни Роберта Рафаиловича Фалька. Пустота вокруг. А я, как ни странно, жива. Может, чтобы успеть рассказать о них?»

И она вспоминала.

Чашку с уже остывшим и ставшим иссиня-черным от забытого в ней пакетика с заваркой чая Вера Ивановна замечала только через пару часов.

Когда мы только познакомились, ей было восемьдесят два года, у нее были прекрасная память и завидное чувство юмора. За те десять лет, в течение которых мы встречались, она, кажется, почти не изменилась. То же поразительное внимание к деталям судеб своих великих современников, цепкость памяти и ироничное отношение к себе.

Во время одной из наших встреч ей по телефону позвонил кто-то из племянниц. Узнав тему нашей беседы (мы говорили об отречении Николая Второго и роли, которую в этом сыграл двоюродный дед Прохоровой), девушка строго, как мне показалось, поправила неточность Веры Ивановны в датах. Та виновато улыбнулась и произнесла в трубку: «Да, я оговорилась. Но белые медведи склероза, о которых ты подумала, еще только на пути ко мне».

После того как Прохоровой исполнилось девяносто лет, мне стало страшно набирать номер ее домашнего телефона. Я боялся, что мне просто не ответят. Или трубку возьмет уже совсем другой человек. И как же я был счастлив, когда Вера Ивановна поднимала трубку и своим ставшим для меня уже родным голосом привычно произносила скороговоркой: «Але-але-але». На вопрос о том, как она себя чувствует, отвечала: «Все еще жива, как ни странно». А узнав о том, что я звоню из Грузии, где сейчас уже жарко, интересовалась: «Я надеюсь, только в плане температуры?»

В наших встречах выпала пауза длиною лет в пять. С одной стороны, Вера Ивановна вроде и не изменилась. А с другой – годы, конечно же, не прошли бесследно.

Она уже с трудом ходила, была согнута почти под прямым углом. Но когда садилась на свой любимый стул (у нее дома, кажется, и было только три стула) и с какой-то почти застенчивой улыбкой принималась расспрашивать о том, как дела, а я, коротко ответив, сам старался расспросить ее о многом, передо мной представала все та же Вера Ивановна. Та же Випа…

Мы могли говорить и два, и три часа. Лишь когда приходила племянница Веры Ивановны и справедливо замечала моей собеседнице, что нельзя так долго находиться в одном положении, это вредно для ног, и вообще, на сегодня разговоров достаточно, я вспоминал, что Прохоровой на самом деле уже очень много лет. И ей действительно надо отдохнуть.

В ее квартире по-прежнему обитала кошачья семья. «Вы не против кошек? – во время нашего нового свидания спросила меня Прохорова. – Вот и замечательно. А то ведь коты чувствуют отношение к ним. Проходите в комнату».

Так бывает, что в одном человеке сплетается столько имен и судеб. Хотя порою, когда я пытался пересказать друзьям истории, которые поведала мне Вера Ивановна, они с недоверием переспрашивали: «Как это возможно – и Боткины, и Гучковы, и Прохоровы, и Станиславский с Алехиным, и Фет, и Рихтер с Булгаковым, и все они были связаны?»

Я бы сам не поверил, если бы не везение и счастье повстречать Веру Ивановну. Она действительно знала всех – с кем-то дружила и виделась, а о ком-то слышала, что называется, из первых уст.

Для меня она эталон или даже единица измерения интеллигентности. Вот я бы прям так и определял глубокого и настоящего человека, скажем, в «пять Прохоровых». А если он пустой и никчемный, то – «ноль Прохоровых». Вы потом, надеюсь, поймете, почему я так говорю.

А еще для меня Вера Ивановна – лицо настоящей России. Не с картинки или плаката, а истинной, с фотографии – самой реальной и неотретушированной.

И не той, «которую мы потеряли», а той, которая сама себя сберегла – несмотря ни на что выстояла и самим своим существованием дает надежду.

И дело здесь не в великих предках Прохоровой или ее легендарных друзьях. Дело в самой Вере Ивановне и истории ее жизни.