– А каким был папа?

– Максим умер, когда мне было девять лет. Дедушка его пережил на два года, хотел говорить только о сыне. Это был его самый близкий человек во всех отношениях. Если он что-то писал и у него возникали сомнения и вопросы, он звал Максима. Тот ему что-то подсказывал, давал какие-то точные и нужные советы. Они чувствовали друг друга очень. Были большие друзья.

Бабушка рассказывала, что папа был очень талантлив и как карикатурист, стихи писал смешные. Когда я родилась, сделал свиток как в старину, и на нем стихотворение написал, посвященное мне. К сожалению, оно после ареста Берии пропало.

Максим увлекался спортивными авто. Ну все мальчишки же любят машины. Когда жили в Италии, там он гонял. У него был мотоцикл с коляской, где сидела мама. Папа с детства коллекционировал марки, собрал потрясающую коллекцию. Даже в письмах дедушки сыну то и дело встречается фраза: «Посылаю тебе марку». В Сорренто папа продал часть коллекции и купил спортивную машину. Коллекция была грандиозная, часть даже осталась. Потом уже мама отдала ее мужу моей приятельницы. Просто так, подарила.

В Москве у него тоже была машина «Линкольн», и шофер был. Если ему нужно было, он мог воспользоваться ею. Потом еще одна появилась. Она потом долго стояла в гараже на даче.

Сталин сразу невзлюбил отца. Однажды папа обогнал сталинский кортеж, и тот недовольно заметил: «Тоже мне, кремлевский принц».

Хотя никаким принцем он не был. Он был очень талантливым. Способный карикатурист, мог хорошо писать. Есть рассказ, который опубликован в журнале, о том, как он ездил в Сибирь за хлебом. Голод же был на Волге. У меня хранится «Соррентийская правда» – домашний журнал, который выпускали для себя в Италии. Такая стенгазета с очень остроумными заметками.

У них было принято так: за завтраком все собирались (художник Иван Николаевич Ракицкий придумал это первый, он был как член семьи) и начинали рассказывать свои сны. «Я такой сон видел…» – и Ракицкий говорил совершенно фантастические вещи. Потом они это рисовали для журнала, иногда даже тексты давали.

После смерти папы дедушка хотел все это собрать и сделать альбом. Он у меня хранится, а свет так и не увидел. Дедушка умер, и ничего не вышло.

– Ранний уход Максима окружен таким количеством загадок. Говорили, что сына Горького убили.

– Он приехал сюда и начал пить… Его просто стали спаивать, зная его склонность…

Почему папа простудился в тот роковой день? Мама сказала: «Еще раз увижу тебя в таком состоянии, мы расстанемся». И когда он все-таки в таком состоянии приехал, находясь до этого в гостях у Ягоды, то не посмел зайти в дом, решил посидеть в саду, заснул и замерз.

Об отце мама не любила говорить. Это была ее боль. Она всегда говорила: «Потеряли мы Италию, потеряли мы нашу любовь и друг друга».

Я папу хорошо помню… Он всегда очень следил за обувью. На многое ему было все равно, а вот на обувь обращал внимание. Всегда чистил. Его приучили так с детства.

Последний раз его видели, когда он нас провожал на вокзале. Посадил в вагон, посидел с нами. Мы ехали в Тессели, в Крым. Я помню, он нарезал апельсин, и когда снял шкурку – получился человечек.

Папа очень любил снимать, сам проявлял пленку и потом печатал карточки. Такая картинка из детства перед глазами – висят веревочки, а на них сушатся фотографии…

– На могиле Максима очень красивый памятник.

– Памятник сделала Вера Мухина, но идею предложил дедушка, взяв за основу работу Микеланджело, создавшего из мрамора фигуру раба. За папиной головой, если обратите внимание, огромная глыба, которая словно прижимает его к земле. Этой глыбой был дедушка, он так считал. Он перепечатывал все рукописи дедушкины, помогал советами. Но сам Максим себя не успел проявить. Ему тридцать семь лет было, когда он умер.

Когда он приехал в СССР, решил заняться Севером. Дедушка ему тоже подсказал. Тогда была такая глобальная мысль – утеплить север, чтобы там не только пустыня была, а и люди могли жить комфортно и прочее. Но это продолжалось короткое время. А потом папа стал заниматься исключительно дедушкиными делами.

Его и убрали из-за этого – спаивали, чтобы Максима не было возле Горького. Максим же видел, что в стране делается. Начинал кое-что понимать. А дедушка оторван был совершенно. И появилась водка.

В Италии почему-то никаких пьянств не было. Я и маму, и Липу спрашивала, как было в Италии. Кьянти все время стояло на столе, потому что кто-то мог зайти. Там все было свободно очень. Но чтобы водка – такого не было. А как сюда приехали – всё, началось.

Вина дедушки в том, что он не продумал до конца последствия возвращения из Италии. Когда он сюда приехал, начались бесконечные переименования – колхоз имени Горького, совхоз имени Горького, парк имени Горького. И дедушка должен был что-то ответить, какую-то благодарность в ответ. И он посылал папу, мол, за меня извинись, что я занят, и произнеси пару слов.

А у нас как все заканчивалось? Попробуй не выпить за Сталина и Советскую власть по стакану. И ты уже не человек.

Когда Максим умирал, дедушка сидел внизу и беседовал о чем-то отвлеченном. Когда ему сказали, что Максим умер, он сказал: «Это не тема». Он был сам в такой отключке уже… Мама говорила, что это уже был совсем другой человек. Он все время пребывал в каких-то своих мыслях и даже порою не слышал, когда его спрашивали. «А? Что?» Полностью отключался от происходящего вокруг. И на последних снимках, сделанных во время его пребывания в Крыму, видно лицо отрешенного человека, который сидит с палочкой, но мыслями где-то далеко.

Я была с дедушкой в Крыму во время его последнего приезда. Всюду была охрана. Не столько от мнимых врагов, сколько от простых людей, которые могли рассказать о том, что в стране делается, его охраняли. Крым стал тюрьмой. Когда Горький попросил у Сталина разрешения уехать за границу на лечение, тот не пустил. «Зачем вам Италия, когда у нас Крым есть?» И выделил дедушке имение Тессели.