– Каким дедушкой был Горький?

– Мы утром должны были звать его к завтраку, бежали к нему, он сидел у письменного стола – газеты читал или письма писал до завтрака, такой у него был распорядок.

Мы его звали просто – дедушка. Еще у него было прозвище Дука – от итальянского слова «герцог». Так его называли еще в Петрограде, когда он жил на Кронверкском проспекте. Называли Дука ди Кронверко. И в Сорренто продолжали так называть.

У нас все обитатели дома получали какие-то прозвища. Дедушкиного секретаря Петра Петровича Крючкова называли ПеПеКрю. Его жену Елизавету Захаровну из-за острого языка называли Цеце, как муху, – она тоже так могла укусить. И так ей это прозвище подошло, что уже и посторонние ее так стали звать. Художника Ивана Ракицкого называли Соловьем. Марию Федоровну Андрееву – Комиссар МФА, она ведь в Петрограде была комиссаром театров и зрелищ. У художницы Валентины Ходасевич, сестры знаменитого поэта, было прозвище Купчиха.

У папы разные были прозвища. Максимом его назвали в честь отца дедушки. Дедушка очень любил его, тот рано погиб с братом дедушки. Часто вспоминал их.

В Италии все время были улыбки. А здесь все сразу стало иначе. Что вы! Первое, что я спросила маму, когда мы только приехали в Москву и с вокзала ехали: «Почему здесь все в черном?» Стояла осень, как-то пасмурно было. А в Италии ведь всегда светло, ярко. И второе меня поразило, когда мы приехали в Горки-10, дедушка там находился уже. Нас масса народа встречала. Стояли группами и между собой шепотом переговаривались. Для меня это было странным. Секрет, что ли, какой-то говорили? Я спросила у мамы, почему так тихо здесь говорят. Мама попыталась объяснить, что дедушка, может быть, занят и ему просто не хотят мешать.

Это, конечно, все было не в пользу Москвы. Как в Италии было шумно, свободно. Молодые же все были. И чувствовали себя вольно.

– На особняке на Никитской висит мемориальная доска: «Здесь состоялась встреча Горького с Роменом Ролланом». А вы его видели?

– Мы в это время были за городом, каникулы начались. Фактически в особняке дедушка только встретил Роллана, и они сразу уехали в Горки. Гостя поселили в нашей половине, детской, а наши вещи собрали и вынесли. Нас с Дарьей внизу поселили, на первом этаже, в гостевой. Мы очень невзлюбили Роллана из-за этого. Старичок какой-то приехал. А потом он еще дразнил, что кошку нашу в Париж увезет. И мы ее прятали в чуланчик. У него была русская жена, переводила ему.

Я полюбила Роллана, уже когда прочла его произведения. Он уехал, и кто-то, кажется даже Липочка, помощница по хозяйству, сказала мне: «Ты видела такого человека и ничего не знаешь, возьми книгу и прочитай». Я прочла и вчиталась. И он сразу вырос в моих глазах. И я поняла – так вот кто хотел забрать нашу кошку.

– Вы с Алексеем Максимовичем дружили?

– Мы любили проводить время с дедушкой. Когда гуляли с ним, он нам что-то рассказывал – о себе, своем детстве. Вроде вспоминал, а потом я поняла, что он так писал рассказ. Мне десять лет было, когда мне дали почитать «Детство». И я все время ловила себя: «А это я слышала». Про Цыганка историю помню, она на меня произвела большое впечатление.

Он окал. Забавно, что Дарья подражала дедушке и тоже стала окать. В школе спросили: «Что это ты так говоришь?» А она вызывающе ответила: «А так говорит дедушка!» А в Ташкенте, где мы находились во время войны в эвакуации, она стала подражать евреям. У нас девочка была знакомая, которая приехала из Одессы, и Дарья стала так же говорить.

– Как отмечали праздники?

– На Новый год в Горках наряжали елку. Дедушка устраивал праздник, когда в СССР елку еще официально не ставили. Может, поэтому Сталин и разрешил елку, когда узнал, что Горький очень празднует. Совсем маленькой Светлана Сталина приезжала к нам в гости.

У нас был большой праздник, приглашали всех детей соседских. Дедом Морозом был наш сосед, полярник Отто Шмидт. С большой черной бородой, с мешком подарков, которые он раздавал детворе. Мамы наши решали заранее, что дарить. Чтобы подарок получить, надо было или станцевать, или стишок рассказать.

Я пела «Спи, младенец мой прекрасный» и укачивала большую куклу. Дедушка слушал и плакал. Светлана тоже стих какой-то говорила.

– Вы часто проводили время с дедушкой?

– Он нас невероятно любил. Очень. Провести время с внучками для него было лучшим отдыхом. Перед пятичасовым чаем всегда заходил за нами. Потом у мамы традиция пить чай в пять часов была на Никитской. Помню, болела скарлатиной, в школе заразилась. Дедушка очень переживал. Когда выздоровела, на клумбу перед домом, где росли цветы, распорядился нанести дров. Высчитали, когда я буду подъезжать к даче, и аккурат в момент появления автомобиля костер подожгли. Вижу из окна машины – костер поднимается громадный.

Он любил огонь. Так и говорил: «Я огнепоклонник». Любил сидеть у огня. Если, например, бумаги собирались, он комкал их, клал в большую пепельницу, поджигал и смотрел на пламя.

Помню его, когда он уже серьезно болел. Сидел в кресле, у него были исколоты все руки, постоянно же капельницы ставили. Наши подушки для него забрали. Мама ему их под руки положила.

Когда ему становилось лучше, он звал и нас приводили. Мы садились на скамеечки возле него, и он с нами разговаривал. Помню те наши разговоры. В основном они были о папе, его уже не было в живых.

Когда дедушке совсем становилось лучше, мы ходили за грибами. Он очень любил это. Как маленький радовался, если находил. Когда грибные сезоны шли на спад, мы уходили с сестрой за ворота, собирали там грибы и подсаживали на нашей территории. И говорили: «Дедушка, пойдем погуляем, грибы пособираем». – «Да грибы уж кончились». – «Ну а вдруг». И подводили его к нужным местам. Он, конечно, все понимал – брал гриб, а тот еле стоит. Но делал вид, будто очень доволен, что сам нашел. Подыгрывал нам.

Веселым был. Почему ему еще папы не хватало? Тот был необычайно остроумный человек. Всегда видела улыбки, в доме слышался хохот, смех. Запомнилась обстановка веселья, когда каждый старался что-то придумать. И дедушка тоже это любил. Писал-писал, а когда уже выходил из кабинета, то начиналось веселье – придумывали какие-то игры смешные, иногда глупые. Все хохотали.

У него было расписание – работа начиналась после завтрака. На завтрак обычно пил кофе без молока. Одну чашечку небольшую. Сегодня она у меня хранится. Императорского завода, с вензелем Николая Первого.

Много курил. Ему присылали из Африки сигареты. У него в кабинете, в музее, и сейчас лежит пачка.

– Вы читаете книги Горького?

– Для меня Горький – в первую очередь дедушка. Это мое. Я его не очень воспринимаю как писателя. Мой писатель – это Набоков.

Знаете, дедушку ведь на Нобелевскую премию выдвигали. Целый скандал был из-за того, что дедушка не получил. За него вступились многие литераторы, Марина Цветаева, например. Но я не стану читать сейчас лекцию по истории литературы. Горький – мой дедушка, и я могу говорить о том, каким он был дома.

У дедушки были голубые глаза, и он всегда носил голубые рубашки. Серые костюмы любил и голубые рубашки. Следил за собой. У него была ароматная водичка, которую он поливал на голову. И ежиком делал волосы.

Порой достаю фотографии, пересматриваю. Вспоминаю.

На многих фото – собачки. Это любимые папины Кузька и Тишка. Он все им разрешал. А мама их не любила, они везде лазили. Только она появлялась, собаки прятались. Есть смешное фото, где я стою на хвосте у собачки и удивленно смотрю. Она, видимо, пищала.

Забавное фото с принцем Неаполитанским. Он захотел познакомиться с дедушкой. Заранее нам об этом сообщили, и мы устроили ему веселую встречу. У всех были собственные музыкальные инструменты – кто-то в кастрюлю бил, мама в гребешок, как в губную гармошку, дула. Гляжу на итальянские фото и всегда хочу улыбнуться. С фотографиями московской жизни все по-другому. Вот дедушка с бородой. Это грим. Нарочно так ходил по Москве, чтобы узнать, что на самом деле думает народ. Радовался, что нашел способ обхитрить охрану. Не знал, что рядом все равно был Крючков и все было подстроено. Все встречные были очень довольны своей жизнью, и наивный дедушка полагал, что жить в Стране Советов на самом деле хорошо и прекрасно. Потом он, конечно, все понял. Но менять что-то было уже поздно.

Ошибкой было возращение в страну, которой правил Сталин. Конечно, дедушке хотелось на Родину. Писатели Леонов, Афиногенов приезжали в Италию его уговаривать. Мол, у нас бог знает что творится, вы должны приехать и навести порядок. Теперь-то я понимаю, что приезжали они не просто так, это было их заданием.

– Вы были на похоронах дедушки?

– Конечно, и очень хорошо их запомнила. Мы сидели у гроба в Колонном зале. Потом мама осталась, а за нами Липочка пришла. Была у нас такая помощница, Олимпиада ее звали, которая дедушке уколы делала. Дедушке нравилось, что ее фамилия – Черткова. Когда она нас с Дарьей с панихиды забирала, помню, остановилась возле двери и сказала: «Ну вот, последний раз на дедушку посмотрите». Мы обернулись и посмотрели.

Липочка Черткова попала в дом дедушки еще в Петрограде, когда он жил на Кронверкском проспекте. У Марии Федоровны Андреевой она гладила костюмы, что-то пришивала. Сама была из-под Петрограда. Очень понравилась дедушке. И ее стали приглашать.

Дедушка сказал, что Липочке надо получить образование хоть какое-то, и ее уговорили пойти на медицинские курсы. После этого, когда ему требовалась помощь медсестры, ее приглашали. И в Москву уже взяли с собой и дали квартиру в Борисоглебском переулке. Она стала как член семьи. В ее квартире жила мамина сестра. А Липочка все время была при нас. И в Италию ее брали с собой.

Она делала уколы камфары, когда дедушка уже умирал. Врачи сказали, что бессильны. И бабушка попросила разрешения пригласить Липочку и сделать укол камфары. После укола дедушка неожиданно открыл глаза и пришел в себя. Тогда в Горки последний раз и приезжали Молотов, Ворошилов и Сталин. В больнице дедушка не был.

Мы тоже в Горках находились. Когда дедушке стало совсем плохо, нас отвели на пляж. К реке от дома вел большой спуск, лодки были, на них катались. Мы сидели на пляже и ждали, когда нас позовут. Там же ведь делали вскрытие, прямо на даче. На том же столе, где обедали. Мы и потом за ним обедали. Огромный стол был… Липочку позвали на вскрытие, но она отказалась, не смогла это видеть.

Она была очень верным человеком и до конца оставалась с нами. Я уже замужем была, она с мамой оставалась.

Дедушку похоронили в Кремлевской стене, а не на Новодевичьем, где папа. Сталин так решил. Бабушка очень сопротивлялась. Даже звонила в секретариат Сталина. Но Сталин ей ответил: «Так надо!» А бабушка хотела, конечно, чтобы дедушку похоронили рядом с сыном. Это ведь был самый любимый его человек.

Сталин тогда его буквально вытащил из депрессии – посылались люди, писатели. И все говорили об одном: «Нам вас так не хватает!» Но Сталин это делал не потому, что такой добрый был. Он хотел, чтобы дедушка написал книгу о нем. Ему очень нравилось, как дедушка написал о Ленине. Но Горький так о Сталине и не написал. Когда приехал в Советский Союз, то многое увидел.

– В народе говорили, будто Сталин приказал отравить Горького.

– В то, что Горького отравили, не верю. Если правда в тех конфетах, что ему прислал Сталин, был яд, то я бы сейчас обо всем этом не вспоминала. Потому что дедушка все сладости передавал нам с сестрой…

Главная трагедия в нашей семье случилась после того, как мы вернулись из Италии в Советский Союз. Лучше всего о жизни дедушки в СССР сказал Ромен Роллан, когда гостил у нас в десятых Горках. «Медведь на золотой цепи». Это в его воспоминаниях написано. Медведь на золотой цепи – и этим все сказано!