Когда для съемок документального фильма о Пушкине мне предстояло взять интервью у заведующей мемориальной квартирой на Мойке, 12, я ожидал увидеть перед собой хрестоматийную музейную даму, поглощенную исключительно учеными интересами – обязательно с высокой прической и брошью на лацкане жакета с подкладными плечами.

Ожидания, к счастью, не оправдались. Передо мной стоял не сухой научный сотрудник, которому страшно задать не тот вопрос, а живой обаятельный человек.

Съемка пришлась на жаркий летний день. В квартире стояла духота. Городской шум доносился из открытых окон и мешал записи. Опасаясь брака по звуку, оператор в какой-то момент предложил окна закрыть.

– Нежелательно, – ответила Галина Михайловна тоном не строгим и назидательным, а как-то очень обаятельно улыбнувшись, как хозяйка дома, которая не хочет обидеть своих гостей.

После съемок, как водится, обменялись телефонами и распрощались. Жизнь пошла своим чередом.

Зимой 2025 года на экраны вышел фильм «Пророк». Казалось бы, очередная лента о Пушкине, сколько их уже было. Но именно эта картина стала громким событием и имела невероятный резонанс. До семейных ссор при обсуждении, надеюсь, не доходило. Но споры велись весьма жаркие.

По дороге в кино я получил смс от Седовой: «Игорь, видели ли вы “Пророка”? Каково ваше мнение?» После просмотра фильма, который заставил меня переживать за Пушкина, чью биографию, кажется, знаю наизусть, я в ответном сообщении поделился с Галиной Михайловной своими восторгами. Признаюсь, чуточку переживал – а ну как не совпадем во мнении! Одни фильм ругали, другие хвалили. Равнодушных не было. Кто его знает, к какой части зрителей относится Седова. Переживания оказались напрасными. Мнения наши совпали. И я нарочно отправился в Петербург, чтобы повидаться с Галиной Михайловной и обсудить премьеру.

В качестве места встречи предложил знакомый греческий ресторанчик неподалеку от музея в здании бывшего Круглого рынка. Седова к моему выбору отнеслась неожиданно сдержанно.

Может быть, греческая кухня не нравится, мало ли какая причина, подумалось мне. Но оказалось, Галина Михайловна решила: мой выбор ресторана обусловлен тем, что, по легенде, именно отсюда Пушкину доставили ту самую морошку, которой Наталья Николаевна кормила его, умирающего. Хотя это вовсе не так. А я, признаюсь, про это и не думал. Не знал, что у пушкинистов целый спор вышел на тему «Откуда взялась морошка». Поначалу считали, что с того самого Круглого рынка. Но чего ж тогда так долго несли, если от рынка до квартиры меньше сотни метров? В конце концов выяснили, что ягоду доставили из лавки у Серебряных рядов, что на Невском. И получается, предложенное мною место встречи не имеет ничего общего с пушкинской морошкой. Лишь только когда я объяснил Галине Михайловне, что дело вовсе не в этом, она согласилась.

За обедом часа три, не меньше, взахлеб говорили о Пушкине, перескакивая с темы на тему. Расстались, а они не выходили у меня из головы – и Седова, и Пушкин. Так родилась идея организовать в Москве публичную беседу с Галиной Михайловной об Александре Сергеевиче не из учебников по литературе, а о том, каким в фильме «Пророк» сыграл его Юра Борисов – живом, страстном, противоречивом… Билеты в московский лекторий на Патриарших прудах разлетелись мгновенно, и Галина Михайловна прибыла в столицу. Вечер вместо положенного часа длился целых два: переполненный зал, множество вопросов, звенящая тишина во время рассказа о смерти Пушкина, бурные овации в финале… Триумф мы решили отметить на другой день за завтраком на Триумфальной площади. Календарь показывал 1 апреля, и я в ожидании кофе и сырников спросил:

– Галина Михайловна, вы когда-нибудь разыгрывали кого-то?

– В 1993 году, первого апреля. Перед тем, как поехать на работу, подумала, что надо как-то народ развлечь. А в городе тогда впервые оказался Виктор Степанович Черномырдин. Он недавно был назначен премьер-министром и приехал в Петербург. Я позвонила своим и говорю: «Пожалуйста, предупредите всех, сейчас к нам приедет Черномырдин». В музее все всполошились – готовятся, ждут приезда.

А потом настало время удивляться самой Галине Михайловне, потому что вскоре в музее раздался телефонный звонок из Смольного:

– Ждите сегодня Черномырдина.

– Это моя шутка трехчасовой давности, – отмахнулась Седова и положила трубку.

Звонок повторился. На том конце провода раздался голос вице-мэра по культуре, с которым Галина Михайловна была хорошо знакома.

– Галя, меня-то ты узнаешь? Сейчас к вам действительно приедет Черномырдин.

Однако 1 апреля премьер так и не добрался до музея – оказался очень занят. Но поздно вечером Галине Михайловне позвонили уже домой. Тот же вице-мэр по культуре, извиняясь, попросил выйти на работу на следующий день:

– Галя, понимаю, что завтра суббота, но Черномырдин сказал, что не улетит в Москву, пока не посетит квартиру Пушкина.

Потом выяснилось, что Виктор Степанович родился в Оренбурге, куда в 1833 году чиновником особых поручений при военном губернаторе был переведен Владимир Даль. Там теперь открыт музей Даля, а в музее – посмертная маска Пушкина, увидев которую, Черномырдин еще мальчиком загадал когда-нибудь непременно оказаться в мемориальной квартире поэта.

И вот наступило субботнее утро. К дому номер 12 на набережной Мойки подъехал правительственный кортеж. Анатолий Собчак с порога предупредил:

– Мы Эрмитаж за полчаса прошли, так что на квартиру у вас есть десять-пятнадцать минут.

Началась экскурсия. Седова подвела высокого гостя к двери с надписью: «Пушкин», начала рассказывать. Виктор Степанович тут же зашмыгал носом и достал из кармана носовой платочек. Они переходили из одной комнаты в другую, Галина Михайловна читала стихи, и вскоре стало ясно, что уложиться в пятнадцать минут не получится. Собчак успокоил:

– Веди дальше, самолет подождет.

Экскурсия продолжалась минут 45. Собчак ликовал:

– Какого тепленького ты мне его вынесла. Молодец! Я сейчас с ним по дороге в аэропорт все вопросы решу.

Виктор Степанович покорил Галину Седову своим благоговейным отношением к Александру Сергеевичу. Ему, как и другим высоким гостям музея, показали пушкинские кольца. И не нашлось, кажется, ни одного человека, кто бы не поинтересовался, нельзя ли померить кольцо. Виктор Степанович стал исключением. Он со слезами на глазах рассматривал эти кольца, по-детски заложив за спиной руки, чтобы не дай бог не прикоснуться.

Музей в квартире на Мойке появился далеко не сразу.

Кажется почти невероятным, но после смерти Пушкина здесь жили люди.

Сразу после отъезда из Петербурга вдовы поэта квартиру стали отделывать для Григория Волконского, чьей семье принадлежал весь дом. Молодой князь тогда только женился и медовый месяц проводил в комнатах, где жили Пушкины.

Затем владельцы менялись.

После событий 1917 года квартира стала принадлежать жилтовариществу. Музеем ее сделали лишь в 1927 году. Мемориального еще ничего не было: ни полок в кабинете, ни дивана… Скорее это был бытовой музей, посвященный Пушкину и петербургскому периоду его жизни (в каждой комнате рассказ о создании того или иного петербургского произведения) и, разумеется, материалы, иллюстрирующие его «травлю» светским обществом и гибель на поединке с Дантесом…

А затем, и вновь это кажется невероятным, в 1930 году здесь поселился пролетарский литератор Родов, который с гордостью сообщал знакомым, что живет на Мойке, 12 в квартире номер один. Он же распорядился, чтобы со стены сбили мемориальную доску. Не нравилось, что слишком часто прохожие поворачивали головы в сторону окон его квартиры.

Музей, как тогда говорили, свернули: вместо шести комнат Пушкину оставили три: переднюю, кабинет и детскую, а Родов поселился в столовой, гостиной и спальне – окнами на Мойку. При нем в музей пускали, но только в дворовую анфиладу. И посещение допускалось не каждый день – по расписанию.

Жил он в квартире Пушкина до марта 1932 года, затем снова перевелся в Москву. Кабинет Пушкина восстановили как мемориальный к юбилею 1937 года. Тогда же и открыли музей во второй раз.

Но квартира по-прежнему не была мемориальной. Только в 1965 году в ней появились предметы, свидетельствующие о назначении комнат: стол в столовой, буфет в буфетной и т. д. Но кровати в спальне, разумеется, не было.

Заведовать мемориальной квартирой – вершина музейской карьеры. О ней моя героиня и не мечтала. Она начинала экскурсоводом в Царскосельском лицее. Думала, в лучшем случае будет в фондах хранить какие-то вещи, это тоже очень почетно. Как положено, защитила кандидатскую, ждала подтверждения научной степени, готовила открытие музея Гавриила Державина и параллельно воспитывала маленького сына… Внезапно Галину Михайловну вызвал к себе директор Всероссийского музея Пушкина Сергей Некрасов и поинтересовался, пришло ли подтверждение из ВАКа. Узнав, что подтверждения еще нет, предложил уйти в отпуск и заниматься ребенком. Но Галина Михайловна отказалась:

– Через пять лет открывать музей Державина – надо работать!

Когда в августе 1989 года Седовой была присвоена ученая степень кандидата наук, Некрасов вновь вызвал ее со словами:

– Пиши заявление!

– Какое?

– Прошу перевести меня на должность заведующего квартирой Пушкина.

А тогда вокруг музея на Мойке кипели нешуточные страсти после восстановления квартиры в 1987 году. В кабинете заместителя директора проходили бесконечные собрания, больше похожие на боевые действия. На столе, вокруг которого рассаживались сотрудники, на всякий случай стояли бутылочки с корвалолом, валидолом и нитроглицерином… Мало ли кому что понадобиться. Поэтому, когда Галине Михайловне предложили возглавить музей-квартиру, она тут же ответила:

– Ни за что!

Некрасов не настаивал. Только предупредил, что в скором времени руководителем Седовой в державинском музее станет его знакомая из исполкома. Она, мол, филолог, занималась когда-то XVIII веком, и вот надоел ей этот исполком, хочет вернуться в науку.

Расчет оказался верным. Галина Михайловна решила: под дамой из исполкома работать не будет! Стало быть, делать нечего – надо идти на Мойку. На другой день объявила Некрасову:

– Я готова.

Спустя пару месяцев Некрасов признался, что никакой дамы из исполкома, конечно, не было, он ее нарочно выдумал, чтобы подтолкнуть Седову к решению возглавить пушкинскую квартиру.

Разумеется, тут же нашлись недовольные.

– Почему именно она? – то и дело спрашивали у Некрасова.

Тот отвечал:

– Во-первых, Седова – кандидат наук…

– Так просто?!

– Если просто, то идите и защищайтесь, а потом возвращайтесь ко мне в кабинет. А во-вторых, у Седовой такой характер, что она на всю эту свару наплюет и будет вести себя по-своему.

Кабинет прежней заведующей Галина Михайловна занимать отказалась. Сказала:

– Хочу найти что-то поближе к квартире. – И набрела на кладовку, прямо за детской. Там уборщица хранила свой инвентарь – швабру и ведро. – Вот эта комнатка для меня! – решила Седова.

– Не слишком ли маленькая? – поинтересовался я.

– Мне достаточно. Зато я все время в квартире.

– Какое же раньше назначение было у вашего кабинета?

– Я горжусь тем, что живу в комнате для прислуги.

С тех пор прошло более тридцати лет. Галина Михайловна – доктор наук, заслуженный работник культуры, автор крупных выставочных проектов… Она пишет книги и совершает открытия – даже сегодня, спустя двести лет после смерти Пушкина. Экскурсии по квартире если и водит, то только для высоких гостей. Но когда-то приходилось проводить по несколько экскурсий в день, рассказывая новым группам посетителей пушкинской квартиры одно и то же. Как это возможно, я не понимал и пытал Галину Михайловну расспросами:

– Неужели не включается автоматизм? Вы можете во время рассказа думать о чем-то своем?

– Нет, не могу.

– Даже когда у вас третья экскурсия за день?

– И третья, и четвертая. Это всегда маленький спектакль. Понимаете, разные люди ведь приходят. Когда меня спрашивают, сколько времени мы будем идти по музею, особенно вип-гости, я всегда задаю вопрос: «А вам сколько надо? Сорок минут? Час? Полтора?» Не я веду, ведут гости. Я не могу сказать, сколько мы будем идти. Однажды за день провела пять экскурсий, и на пятой, конечно, уже была никакая. Поэтому прочитала:

Я-то оговорилась, а из посетителей никто даже не улыбнулся, услышав, что у Истоминой три ноги.