– Ариадна Сергеевна так мечтала о том, чтобы появился музей Марины Цветаевой. Была готова работать в нем и экскурсоводом, и уборщицей. Елена Михайловна, сложно было создавать музей?

– Сложно. И потом никто же не думал, что дом развалится. В буквальном смысле этого слова. До этого речь шла просто о ремонте. Для меня важно было убедить всех в необходимости открыть музей именно в том самом доме, где бывали Цветаевы. Я понимала, в каком он состоянии – не сегодня-завтра рухнет. Тогда бы его просто снесли бульдозером и не разрешили делать в том месте музей. В итоге разрешение получить успели. Дом рухнул весной, потом несколько месяцев отстраивали заново.

Никто не соглашался поначалу за стройку браться – невыгодно. К тому же в Тарусе работали всего две строительные организации, которые занимались свинарниками, коровниками и прочим. Район-то сельскохозяйственный.

Очень-очень долго все тянулось. В конце концов помог Валерий Миляев, муж Людмилы Ивановой, артистки. А теперь и ему Царство Небесное, и ей Царство Небесное. Он у нас здесь в Тарусе стал работать директором Тарусского филиала Института общей физики Академии наук. Надо понимать, какое время было. Мы открылись в 1992 году, а заниматься всем начали в самом конце восьмидесятых, рушился Советский Союз. В 1989 году я возила архитекторов к Анастасии Ивановне Цветаевой.

– Расскажите про знакомство с сестрой Марины Цветаевой.

– Первый раз мы увиделись с ней в Доме творчества Переделкино, где она отдыхала. Анастасия Ивановна жила в комнате вместе со своей подругой Евгенией Филипповной Куниной, та была младше Цветаевой на четыре года. Мы приехали, а нам говорят: они обедают. Ну, подождем. Вдруг открывается дверь, и с подносом, на котором еда, появляется Анастасия Ивановна Цветаева. Входит и кричит: «Граждане, помогите, а то я его сейчас уроню». Естественно, я взяла у нее поднос и подала руку. Анастасия Ивановна ответила, что помощь нужна не ей, а ее подруге Евгении Филипповне. А она, мол, и сама пока дойти может. Просто тяжелый поднос получился из-за того, что она поставила на него еду и свою, и Куниной.

Такой была первая встреча. Потом мы уже часто виделись. Приезжали поздравлять ее с 95-летием. Ей в тот день предстояло выступать в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, где ее чествовали. Это был первый такой большой выход на люди, телевидение снимало. А так я к ней и домой приезжала неоднократно. Жила она очень скромно, в небольшой, даже тесной однокомнатной квартире с весьма незамысловатой обстановкой. Анастасия Ивановна была замечательнейший человек, простой в обращении, очень доступная. Первое, что я слышала, когда приезжала: «Вы из Тарусы, долго ехали, надо поесть». Я пыталась отказаться, но куда там. Памятью она обладала какой-то необыкновенной и еще – вниманием к людям. Когда мы познакомились, стала расспрашивать обо мне, о моей жизни, с кем я живу. Я тогда с мамой жила, сказала об этом. Тут же вопрос – а маме сколько лет? А как ее зовут? Я призналась, что у мамы только что микроинсульт случился, она упала и сломала руку. Потом прошло довольно много времени. Я приехала к Анастасии Ивановне домой, у нас тогда уже вовсю шел процесс подготовки будущего музея, надо было что-то уточнить, что-то обсудить. А Анастасия Ивановна занята другими гостями – люди к ней шли потоком. Ну ничего, я сказала, подожду. Она ко мне время от времени выходила и жалела: наверное, устала. Погладит по голове и снова возвращается к тем, кто пришел раньше меня. А когда все уже разошлись и мы остались наедине, она вдруг спрашивает: «Как рука у мамы, зажила или нет?» Я была потрясена.

– Как Анастасия Ивановна помогала музею? Подсказывала планировку комнат?

– Да, рассказывала, где, что и как было. Потому что дом-то в советские годы был коммунальный. А вы понимаете, что такое коммунальный дом? Жильцы все поменяли, сломали цветаевские печи.

– Чем им печи мешали?

– Так они были большими, зачем отапливать за своей счет соседскую комнату? Вот они маленькие печурки аккурат для своих комнатенок и сделали. Спасибо, нам помог Федор Дмитриевич Поленов.

– Внук художника?

– Да. Он тогда был в Верховном Совете председателем Комитета по культуре и сумел протолкнуть нас в федеральную программу к столетию со дня рождения Марины Ивановны Цветаевой. Появились деньги. А так мы буквально бросали клич: присылайте, кто сколько сможет. И присылали, кто 50 копеек, кто рубль. Тогда, конечно, деньги были другие. Но все равно за рубль ничего не построишь. Нам Анастасия Вертинская помогла. Но главное, что все-таки открыли. В те годы, в те времена, никто не предполагал. Мне вообще сказали, это чудо.

– А как собирали экспонаты?

– Ой, по-всякому приходилось. Ну вплоть до того, что по домам ходила. Брала коляску, у меня только дочь родилась, и ходила по Тарусе.

– Как зовут вашу дочку?

– Лиза.

– Не Марина.

– Я обещала маме своей покойной, что назову дочку в честь ее мамы. Она умерла до войны в 1941 году, и моя мама девочкой осталась без мамы, всю жизнь тосковала. Поэтому взяла с меня слово – если у меня когда будет дочка, чтобы назвала ее Лизой.

– Извините, вас перебил. Вы начали рассказывать о том, как собиралась коллекция.

– Случались удивительные истории. Музей еще даже не открылся, когда тарусянка Галина Сергеевна Торхова принесла нам черную крепдешиновую блузку, принадлежавшую Марине Цветаевой. Эту блузку ее мать получила из рук Валерии Ивановны Цветаевой – та жила с ними по соседству. Семья у Торховых была большая, жили трудно, мать одна тянула пятерых дочерей. Валерия Ивановна ненавязчиво помогала им, как в свое время Иван Владимирович помогал и родным племянникам, и сельской школе, и тем же Добротворским. Семья у них была большая, а жалованье даже у главного врача Тарусской больницы не такое, конечно, как в Москве. Жена Добротворского, Елена Александровна, вообще не работала. Иван Владимирович, желая помочь, скажет их дочери Люде: «Чем чай по вечерам с подружками гонять, лучше общественно-полезным трудом заниматься». А что это за общественно-полезный труд? Люда должна была переписывать письма Ивана Владимировича по поводу создания музея изящных искусств – почерк у Цветаева был сложный. За эту работу он платил девочке какие-то деньги. Так поступала и Валерия Ивановна. Она просила о помощи самых бедных, самых нуждающихся соседей. И не тех, что через забор, ближайших. Она по улице шла к домику Торховых: «Ты не придешь ко мне, не поможешь?» Соседка приходила и помогала. За помощь Валерия Ивановна расплачивалась иногда деньгами, иногда продуктами, которые привозил из Москвы ее муж Сергей Иасонович, он преподавал в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза. Как-то раз Сергей Иасонович задержался в городе, а у Валерии Ивановны ни денег, ни продуктов. Чем расплатиться с соседкой?

– Ты прости меня, – сказала она. – Муж задержался, он должен был продукты привезти и деньги… Я думала, чем тебя отблагодарить, и решила отдать блузку моей младшей сестры Марины, она писала стихи.

Женщина всплеснула руками:

– Какая красивая блузка! У моих девок отродясь такой не было, вот обрадуются!

– Какие девки?! – опешила Валерия Ивановна. – Ты девкам своим ни в коем случае эту блузку не давай, спрячь ее и береги. Настанет время, когда все будут знать Марину Цветаеву, книги станут ее выходить, музеи в ее честь открывать будут… Тогда-то ты в музей эту блузку и продашь. Получишь гораздо больше денег, чем можешь себе представить.

Соседка эта была женщиной неграмотной – какая там Марина Цветаева, она в лучшем случае о Пушкине да о Лермонтове только и слыхала. Но к словам Валерии Ивановны прислушалась. Принесла блузку в дом и сказала своим девочкам: «Валерия Ивановна – женщина образованная, плохого не посоветует – не трожьте блузку. Будем ждать того времени, когда ее можно будет продать». Девочки, правда, пока матери не было дома, блузку доставали и по очереди примеряли перед зеркалом.

– А потом все-таки продали музею?

– Нет, подарили. Эта блузка, пока музей еще не открылся, вместе с другими самыми первыми экспонатами еще три года у меня дома хранилась. Она у нас в книге записей под номером первым и идет. Я ее возила показывать Анастасии Ивановне Цветаевой: «Знаете вы такую блузку?» Та посмотрела на нее и сказала: «Мне кажется, я где-то ее видела, но не могу вспомнить, где». Тогда я уже напрямую спросила: «Могла такую блузку носить Марина Ивановна?» И рассказала Анастасии Ивановне всю эту историю. «Ну сами посудите, – говорю, – женщина совершенно неграмотная, откуда она могла знать про какую-то Марину Цветаеву в те-то времена. Как ей Валерия Ивановна сказала, так она и запомнила, так и дочерям передала». Но поскольку стопроцентной уверенности не было, я решила спросить у Анастасии Ивановны, правильно ли будет написать на этикетке: «Предположительно принадлежала Марине Цветаевой». Та возмутилась: «Как это предположительно?! Никаких “предположительно”. Если Лера сказала, значит, правда. Лера врать не будет».

– В прошлом году я пришел в ваш музей, когда во всей Тарусе отключили свет.

– Да-да, я помню. Пока было светло, мы пускали посетителей.

– На меня большое впечатление произвела трость, которую вырезала Валерия Ивановна. Такая искусная работа! Есть в музее еще что-то от Валерии Ивановны?

– У нас хранятся мемориальные предметы из московского дома Цветаевых в Трехпрудном переулке – стол, два стула, зеркало, дачный диванчик. Их мы купили у опекунов Евгении Михайловны Цветаевой, она была женой Андрея Ивановича Цветаева, единокровного брата Марины и Анастасии и родного Валерии Ивановны.

– Мебель ему досталась?

– Обстановка дома в Трехпрудном досталась Андрею и Валерии, потому что дом был приданым их матери, Варвары Иловайской, первой жены Ивана Владимировича Цветаева. Сам Цветаев, как говорят в народе, был примак. Пришел только со своими чемоданами и с книжками. Когда умерла Варвара Дмитриевна, все должно было делиться только между детьми. Иван Владимирович – мужчина, сам заработает.

– То есть эти вещи прямо из того дома, вы думаете?

– Не думаем, это точно. Половина вещей в итоге досталась Валерии Ивановне, находилась у нее в квартире, а половина – у Андрея Ивановича. Я не знаю, как они делили, но у меня создалось впечатление, что Валерия Ивановна взяла себе вещи попроще. Андрей Иванович был искусствовед, у него более изысканные вещи хранились. Даже девочки, Марина и Анастасия, не знали всех этих нюансов до самой смерти своей матери – Марии Александровны. Они родились уже в том доме в Трехпрудном, жили среди этих вещей. А когда умерла Мария Александровна, их мать, Иван Владимирович все, что нажито было в совместном браке с Марией Александровой, поделил между девочками. Это мне Анастасия Ивановна рассказывала. У нас, например, хранится альбом с открытками из коллекции Ивана Владимировича, он достался Марине. Значит, дочери между собой договаривались, кому что достанется. Потом этот альбом оказался у Ариадны Эфрон, а она в свою очередь передала его Аде Александровне. Ада Александровна после смерти Али его не отдала ни литературному музею, ни обществу репрессированных, а оставила себе. Только перед самой смертью разумно поступила. Пригласила к себе Татьяну Владимировну Щербакову, с которой общалась в Тарусе Ариадна Сергеевна, и стала рассказывать, как Аля любила этот альбом. Поскольку Марина Цветаева с почтением относилась к имени отца, этот пиетет перешел и на отцовскую коллекцию открыток. К альбому она никого не подпускала – ни мужа, ни детей. Сама его листала, а те сидели рядом и смотрели. Там одна-единственная открытка вставлена собственноручно Мариной Ивановной. Ариадна этот пиетет взяла на вооружение. Когда альбом достался ей, тоже очень трепетно к нему относилась и не разрешала никому прикасаться. Умирая, Ада Александровна передала его Татьяне Щербаковой и взяла слово, что ни одна открытка не будет переставлена. Так и мы храним этот альбом в неприкосновенности.

– А что за открытку добавила сама Марина Ивановна?

– Это открытка 1915 года, когда Ивана Владимировича уже не было. На открытке Алиса Коонен. Сергей Яковлевич Эфрон некоторое время работал вместе с Коонен в Камерном театре. Возможно даже он сам и купил эту открытку.

– А дом Валерии сохранился?

– Нет, не сохранился. Я оказалась в доме, когда он находился уже в очень плохом состоянии. После смерти Валерии Ивановны дом достался вдове брата, Евгении Михайловне, но она его продала. Последней хозяйкой стала женщина, Царствие тоже ей теперь Небесное, которая жила в Уганде, а в Тарусу из Уганды приезжала на дачу. Она мне рассказывала, как в детстве приходила помогать Валерии Ивановне. Та посылала ее в лавку за керосином.

– У самой Евгении Михайловны наследников не было?

– Были опекуны, которые руководили всем процессом. Мы у этих опекунов кое-что приобрели. У меня была очень неблагодарная функция. Я должна была каждую неделю звонить Евгении Михайловне и говорить: «Вы не волнуйтесь, Евгения Михайловна, мы обязательно деньги заплатим, ищем деньги». Это продолжалось около года примерно, очень долго деньги собирались. Тогда еще райкомы партии были, где-то они на кого-то надавили, кого-то просили помочь. Знаете, сколько насобирали? Три тысячи рублей.

– Тогда машину можно было купить. Или дом.

– Дом был дешевле. Два дома можно было купить.

– Анастасия Ивановна успела увидеть музей?

– Нет, к сожалению, не успела. К Тарусе у нее было очень теплое отношение. А вот в Болшево, например, и не ездила, тот музей ее не интересовал. Говорила: «Там чужая дача, и нет там Марининого духа». Сюда просто не успела. Собиралась на открытие. Мы машину нашли, хотели за ней отправить. Но она о машине и слышать не хотела. Говорила, что помнит плохие тарусские дороги, меня, говорит, укачивает. Собиралась доехать до Серпухова на электричке и оттуда на автобусе. А мы ей «Волгу» нашли, на ней руководитель района ездил. Но Анастасия Ивановна ни в какую: на электричке и все тут. Но она сломала руку, и врач ей не разрешил ехать вовсе. Ей ведь тогда уже девяносто восемь лет было.

– В Тарусе ведь любила бывать Белла Ахмадулина. Как она относилась к музею?

– Очень любила наш музей. Мы с ней дружили. Цветаеву она боготворила, часто приходила сюда. Ахмадулина – наш даритель. Автограф Марины Ивановны, который у нас хранится, это дар Беллы. А Белле самой он достался от Владимира Сосинского – тот лично был знаком с Цветаевой и очень ее ценил. Марина Ивановна знала и его будущую жену Ариадну Чернову, подарила ей книгу с автографом. Потом эту книгу Сосинский, который был неистовым поклонником Ахмадулиной, передарил ей. Белла Ахатовна по этому поводу шутила. Там же было написано рукой Марины Ивановны: «Ариадне Черновой». А Сосинский стер слова «Ариадне Черновой», представляете? Подарил книгу Белле Ахатовне и сказал, что это передача таланта от Цветаевой к Ахмадулиной. Ахмадулина шутила: «Получается, что это мне Марина Ивановна подписала». А там правда, открываешь книгу – надпись рукой Цветаевой: «Полудочке, полусестре».