В этом музее я стеснялся мамы. Во время очередных летних каникул она повезла меня в Тарусу. Едва приехали, сразу повела в музей семьи Цветаевых. Конечно, как положено, взяли экскурсию. Мама заранее договорилась, чтобы музей нам показала знакомая ее коллеги. Невысокого роста женщина, имени, разумеется, не запомнил. В памяти остался лишь ее эмоциональный рассказ.

Узнал своего экскурсовода много лет спустя, когда вновь оказался в Тарусе во время съемок документального фильма о Марине Цветаевой.

Договорились об интервью с директором музея. Поставили камеру в одной из комнат, все приготовили. Осталось дождаться директора, повесить петличку и начать съемку. И вот перед нами появляется невысокая женщина с накинутым на плечи черно-белым платком, в которой я узнаю того самого экскурсовода.

Сразу вспомнилось, как во время первого посещения, едва зашел разговор о детях Марины Цветаевой, мама неожиданно заплакала. Слезы полились мгновенно, стоило ей услышать имя Али – Ариадны Эфрон. Мне стало неловко, я тут же зашикал: «Мама, прекрати немедленно!» Не мог понять, в чем дело. Экскурсовод, кажется, тоже не ожидала такой реакции.

А мама не могла остановиться.

Я тогда не знал, что у Цветаевой было две дочери и младшая Ирина малышкой умерла от голода в детском доме. Признаться, о том визите в дом семьи Цветаевых я ничего не запомнил, кроме маминых слез и пышного букета из рябиновых веток, который стоял на столе. Экскурсовод, чтобы как-то отвлечь маму, обратила ее внимание на букет и принялась читать:

И вот я снова в том самом доме. И передо мной тот самый экскурсовод.

Только мамы больше нет.

Знакомлюсь с директором заново, осознанно.

Елена Михайловна Климова.

В Тарусу она приехала в конце восьмидесятых. Приехала нарочно, ради Цветаевой. Знала, что здесь, в этом маленьком провинциальном городке в Калужской области, прошло детство Марины. Сюда Цветаевы приезжали на лето и были, по сути, первыми тарусскими дачниками.

Елена Михайловна тогда окликнула первую встречную женщину и задала вопрос, где находится музей Цветаевой. Услышав в ответ, что такого музея в Тарусе нет, удивилась: «Как же так, должен!».

На что прохожая произнесла фразу, изменившую судьбу Климовой: «Вот вы и создайте».

И она создала!

Переехала в Тарусу, устроилась работать в общество «Знание».

Разузнала, где находится дом, в котором когда-то жил дед Марины, Александр Данилович Мейн со своей второй женой Сусанной Давыдовной. Бабушкой сестрам Цветаевым она не приходилась и просила называть ее тетей. Только произнести по-русски «тетя» швейцарка по национальности не могла, говорила: «тьо». Так Марина и Ася и стали звать Сусанну Давыдовну.

«Дом Тьо» уцелел.

А дачу самих Цветаевых, увы, снесли.

Заступиться пытался Константин Паустовский, продиктовал по телефону телеграмму в Москву. Но телефонистка первым делом сообщила о телеграмме в районный комитет компартии. Местное начальство дало команду телеграмму не отправлять, а к цветаевской даче немедленно отправили технику. К утру от дачи «Песочная» остался только фундамент. На нем потом разбили танцплощадку.

Дому Тьо повезло, его разделили на коммуналки.

Елене Михайловне предстояло «пробить» музей, расселить комнаты, сделать ремонт, собрать экспозицию.

Справилась. Стала и директором, и экскурсоводом.

У Климовой на руках к тому времени уже была маленькая дочь. С коляской она обходила дома тарусян и спрашивала, не сохранились ли у кого вещи Цветаевых. Иногда находила – что-то приходилось покупать, что-то получала в дар будущему музею.

Обо всем этом я узнал только сейчас.

Во время прошлого телевизионного интервью для документального фильма Климова рассказывала главным образом о Тарусе Цветаевых. Но задумав эту книгу, я нарочно приехал в Тарусу, чтобы узнать историю самой Елены Михайловны.

Впрочем, она неразрывно связана с историей Цветаевой.

И «Дом Тьо», как неофициально называется музей семьи Цветаевых, можно назвать домом самой Елены Михайловны. Причем с полным основанием. Когда жильцов расселили и подняли крышу, чтобы укрепить дом, стены его рухнули. Предстояло строить заново. Но на какие деньги? Объявили сбор средств. Жертвовали кто сколько может. И Климова тоже участвовала, сняла со сберкнижки сто рублей. Для конца восьмидесятых годов – ощутимая сумма.

Перешагнув порог музея, я застал Елену Михайловну за кассой, она отвечала на бесконечные телефонные звонки, которые раздавались один за другим, стоило только повесить трубку.

«Алло, здравствуйте! Вы хотели музей посмотреть? Приходите. Или вас на какой-то другой день записать? Хотите, запишем на завтра? Уезжаете? А в котором часу? Мы сегодня еще два часа будем работать».

«Здравствуйте, слушаю вас. Хотите на экскурсию? Давайте вас запишем на послезавтра? Уезжаете? А во сколько? А вас сколько? Мы можем сделать сборную экскурсию сегодня в 15:00. Если вдруг никто не присоединится, одолеете полторы тысячи втроем? Вы из какого города?»

«Здравствуйте, да, это музей. Хотите записаться на прогулку по Тарусе? А в сам музей не хотите? Надо же, как странно, обычно нарочно к нам приезжают. Да-да, я поняла, что Цветаевы – это не ваш конек. Записываю вас. Вы из какого города?»

Когда поток телефонных звонков неожиданно прекратился, Климова, опираясь на палку, вышла в предбанник. Здесь, на лавках, друг против друга, мы и расположились.

Из-за спины Елены Михайловны на меня с большого портрета смотрела Марина Цветаева. Иногда казалось, что я обращаюсь сразу к обеим – к хозяйке дома и к той, ради которой она все это затеяла.

За минувшие годы Климова, кажется, почти не изменилась. Эмоциональность осталась при ней. О Цветаевых говорит так, как говорят о самых близких.

Не снится Марина Ивановна, спрашиваю.

– Бывает, бывает. Я уже убедилась, что Марина Ивановна – мой ангел-хранитель. Однажды она мне жизнь спасла.

– Как это – жизнь спасла?

– Ой, это отдельная история, – отмахивается Елена Михайловна и продолжает – о музее, о встречах с Анастасией Ивановной, о том, как добывала экспонаты…

– Но все-таки – как? – решаю быть настойчивым, посматривая то на Климову, то на Марину Ивановну за ее спиной.

Елена Михайловна о себе говорить не любит. О Цветаевых – сколько угодно, но о себе – разве это кому-нибудь интересно? Но под моими уговорами сдалась и, сидя под сенью Марины, стала рассказывать:

– Когда моему ребенку было три месяца, я вздумала умирать – проблемы с почками, все было очень тяжко. За месяц до этого маму похоронила. Все вокруг были уверены, что теперь и я умру. Помню, как приводили ко мне в палату нотариуса, чтобы подругу прописали в моей квартире и чтобы она оформила опекунство над моим ребенком. Не было шансов выжить, ну не было.

Я не спала, каждую ночь молилась: «Я за жизнь не цепляюсь, но дай мне, Господи, пожить, ведь ребенок маленький, что с ним будет». Дочь вместе со мной лежала в палате, за ней все отделение присматривало. Лучше мне не становилось. Не помню, сколько суток не ела, держалась только благодаря капельницам.

Врачи решили, что меня нужно везти в Калугу, боялись только, что по дороге умру. Как прощались со мной, когда меня все-таки решили перевозить! Все отделение выстроилось в длинную очередь, подходили ко мне прощаться, криком кричали, в лоб целовали. «Бабоньки, что ж вы творите, я еще живая», – говорила я им.

Все мои мольбы были, конечно, за ребенка. А какую-то ночь я говорю: «Господи, а что же будет с музеем цветаевским? Я же долг не выполню перед Мариной Ивановной, перед ее замечательной семьей, перед Иваном Владимировичем. Кто этим будет заниматься? Мне надо пожить, чтобы успеть музей открыть».

Я знала твердо, что если меня не станет, никто не откроет музей.

И утром, вы не поверите, у меня снизилась температура. До этого ниже сорока не было.

Может быть, это совпадение, но какое-то очень уж странное. Я умирала на глазах у всех. Одна женщина мне потом сказала, что вся Таруса затаив дыхание наблюдала за тем, выкарабкаюсь я или не выкарабкаюсь. Люди за меня молились, в храм ходили. Анастасия Ивановна Цветаева в Москве молилась. И вдруг я сказала в своих молитвах про музей, и температура снизилась. Да, 38 с хвостиком, но не 40 же.

К обеду я сказала, что чего-нибудь бы съела. Моим словам не поверили. Тут же крестная моей дочери зарезала курицу, сварила бульон. Я жадно пила этот бульон, как водичку. Моему ребенку сейчас тридцать пять лет, сколько времени прошло, а я до сих пор помню тот вкус.

Так я начала понемногу есть, становилось легче, постепенно возвращалась к жизни. Врачи смотрели на меня удивленными глазами: какое-то чудо случилось. Меня спасли, хоть и не понимали, что же произошло. А я запомнила ту переломную ночь, когда сказала Господу о музее.

И вновь в разговор вмешивается трель телефонных звонков.

– Я одна сейчас в музее, – извиняется передо мной Елена Михайловна. – Есть еще сотрудница, но она проводит экскурсию по городу. А мне сегодня, признаюсь, совсем нехорошо, в глазах темно. Давление верхнее 169, прилечь бы, но где я лягу. Однажды верхнее давление прыгнуло до 232, в больнице такой переполох начался, уколы не помогали. Спросила, что, инсульт может быть? Мне ответили, что это в лучшем случае, а так похоронами пахло. Обошлось.

Договариваемся увидеться на другой день, за пару часов до открытия музея. На этом прощаемся.

Климова вновь берет телефонную трубку, а я бросаюсь в свою Тарусу.