Каждый раз, оказываясь в Ереване, я обязательно прихожу в этот дом. Даже если проездом, стараюсь непременно заехать.

Место моего армянского счастья – дом-музей Сергея Параджанова.

Кем был Параджанов? Одним словом и не определишь. Режиссером, сценаристом и, конечно, выдумщиком. Биография Параджанова овеяна совершенно фантасмагорическими подробностями, многие из которых принадлежат его авторству.

Если брать за основу официальные факты, они таковы: поступил на инженера, пытался стать академическим певцом и занимался в консерватории, работал на заводе игрушек, учился в балетной студии, а в итоге закончил институт кинематографии. Снял всего 14 фильмов, названия которых если и на слуху, то видели их далеко не все. Но при этом имя Параджанова знакомо всему миру.

В его жизни было два важных города: Тбилиси, где он появился на свет, и Ереван, где были его корни. Он сам говорил, что едва машина пересекает границу Армении, он чувствует – вокруг другой воздух, другие камни.

Когда я задумал документальный фильм о Параджанове, сразу решил, что снимать будем и в Тбилиси, где в январе 1924 года для гения все начиналось, и в Ереване, где жарким июлем 1990 года все было кончено. И конечно, хотелось поделиться своим любимым местом в столице Армении.

Создать такой музей мог только человек под стать Параджанову. Художник и сказочник. Имя ему – Завен Саргсян.

Сын секретаря райкома партии, по советским понятиям – представитель самой что ни на есть золотой молодежи – Завен учился в политехническом институте, собирался стать инженером. Но еще в школе увлекся музыкой. На втором курсе политеха решил создать музыкальный ансамбль. Равнялись, конечно, на «Битлз». Собственно, рок-группу «Мечтатели» иначе как армянскими «битлами» никто и не называл. Отец-руководитель страшно негодовал, ему не нравились ни музыка с песнями, которые исполнял сын, ни его длинные волосы, ни джинсы.

Однажды даже предложил:

– Сколько тебе дать денег, чтобы ты перестал играть на своей гитаре и позорить меня – выступать в ресторанах?

Хотя ресторанами деятельность «Мечтателей» не ограничивалась. Их и на фестивали посылали, и слава у группы была всесоюзной. О «Мечтателях» даже сняли документальный фильм, который чудом сохранился.

После факультета радиотехники Саргсян какое-то время проработал в НИИ. А потом его взяли референтом в Совет министров Армении. Но если из ансамбля пришлось уйти, то с другим своим увлечением – фотографией – Завен не намерен был расставаться. Недаром Неда, жена Завена, о нем так и говорит: «Родился с фотоаппаратом в руках».

Главным его вдохновением и объектом съемок стала Армения – природа, люди, церкви, закаты и восходы. Случалось, чтобы запечатлеть нужный ракурс при правильном солнечном освещении, опаздывал на службу. На счастье, заместитель председателя Совета министров был так же страстно влюблен в свою республику. И когда кто-то пытался возмутиться отсутствием Завена на рабочем месте и требовал объяснительную, заступался:

– Он не опоздал, он на работе – снимает Армению.

На тот момент у Завена уже была семья. Жена Неда порой негодовала, почему все слайды он отдает за бесценок тому же «Интуристу», разве там не могут заплатить. На это Завен отвечал:

– Мои снимки используют для туристических буклетов, а значит, они служат рекламой стране.

Конечно, работа в Совете министров давала большие привилегии. У семьи была возможность иметь дачу, получать пайки в годы, когда невозможно было достать ни сигарет, ни масла, ни колбасы. Могли путешествовать за границу, пусть только и в социалистические страны. Несколько раз в году отдыхали в Дилижане на государственной даче.

Но в один прекрасный день Завен сообщил жене, что решил уйти из Совета министров. И куда! В Музей народных искусств.

– Хочу заниматься любимым делом – фотографией и музеем. Но если ты против, я никуда не уйду.

Неда только пожала плечами, потому что, даже если Завен говорил: «Будет так, как ты скажешь», – это не значило ничего. Он всегда соглашался, никогда не спорил, очень тактично говорил «да», но делал всегда по-своему.

В итоге Завен Саргсян стал директором Музея народных искусств с четырьмя филиалами в других городах Армении. Музей тогда находился в неважном состоянии. Одно из его сокровищ – ковры – нуждались в реставрации. При Завене музей ожил, стали проводиться яркие выставки.

Одна из самых громких – выставка работ армянских художников, работавших в наивном стиле. После выставки двое из художников вошли во все мировые справочники наивного искусства.

Благодаря Музею народных искусств изменилась судьба Завена – он познакомился со своим главным героем.

Их встреча случилась, когда Параджанов освободился после первого заключения. Ему нельзя было жить в Москве, Ленинграде, Киеве, Львове, только в Тбилиси. Однажды друзья привезли Параджанова в Ереван, чтобы провести обряд матаха, то есть жертвоприношение. Традиция, когда барашка приносят в жертву, восходит к зороастрийцам, но несколько веков назад ее переняли и армяне.

Завен тогда сфотографировал Сергея: тот стоит у хачкара, а на лбу у него красный крест, сделанный кровью. Портрет теперь встречает посетителей музея.

Завен стал фотографировать Параджанова, снимал для него натуру, ездил к нему в Тбилиси, выучил наизусть каждый поворот, каждый ухаб на дороге. Вдвоем с Сергеем они путешествовали по Армении.

Возможно, в чем-то Завен относился к Параджанову как к отцу. Но главное, что их объединяло, – чувство свободы. Один, в советское время, будучи сыном секретаря райкома, осмеливался носить длинные волосы, джинсы, играть на гитаре и создал рок-группу. Ну а насколько свободным человеком был Параджанов, не надо и говорить. Лучше Беллы Ахмадулиной не скажешь: «Самый свободный человек в самой несвободной стране».

В 1985 году в Тбилиси открылась первая большая выставка Параджанова. На открытие Завен приехать не смог, примчался лишь в день закрытия.

Осмотрел экспозицию, которую Параджанов уже собирал, и тут же предложил:

– Сергей Иосифович, давайте сделаем вашу выставку в Ереване в Музее народных искусств!

Параджанов и был настоящим народным умельцем. Никогда не учился рисовать, делать коллажи, заниматься керамикой и витражами.

Услышав про выставку в Ереване, сказал:

– Это же государственный музей, никто не пустит.

– Я добьюсь! – пообещал Завен.

И сдержал слово. Добиваться пришлось долго. Выставка в Ереване открылась в январе 1988 года. Тогда же Параджанов признался, что хотел бы остаток жизни провести в Армении.

Об этом Саргсян рассказал пришедшей на выставку жене первого секретаря компартии республики. Та обещала поговорить с мужем. И буквально за несколько дней до развала советской системы первый секретарь, тогда фактически хозяин Армении, успел подписать распоряжение, чтобы Параджанову выделили дом, где он будет жить и где откроется его музей. Те несколько десятков работ, что были представлены на выставке, Министерство культуры выкупило.

Так Завен Саргсян и создал уникальное пространство, ради которого уже стоит прилететь в Ереван.

В первый же год существования музея директор посадил во дворе абрикос. За минувшие десятилетия дерево разрослось. Сколько раз его тень оказывалась спасительной для меня и моих спутников.

Как-то один из сотрудников встретил меня вопросом – как жизнь?

– Шикарно, – ответил я, предвкушая эмоции своих путешественников, которым собирался провести экскурсию по музею и рассказать о Параджанове. – А ваша?

– И моя шикарно! Так давайте соединим наши шикарные жизни, проходите!

О директоре и создателе параджановского музея я много слышал. А лично познакомился на съемках документального фильма о режиссере.

Мы нарочно пришли в музей со съемочной группой, когда последние посетители уже разошлись. Это была идея Завена: оставить нас на несколько часов в доме Параджанова наедине с сотнями его работ: рисунками, костюмами, коллажами, мозаикой, керамикой, куклами.

Первым делом директор провел для меня экскурсию.

– Обратите внимание на этот автопортрет Параджанова. Он создал его в 1963 году. Видите, Сергей сидит сгорбившись, в маленькой комнатке. На ногах ботинки, в которых обычно ходят в горы. Это предчувствие своего будущего. Через десять лет его, рожденного покорять вершины, посадят в тюрьму.

Идем дальше, и Завен указывает на витрину с самодельными куклами:

– Он их создавал, а потом снимал в своих фильмах.

На соседней стене – коллаж из разноцветных стеклышек. Их Параджанов собирал на городских помойках. Из осколков старинного чайного сервиза, например, сложил коллаж «Бабушкино варенье». Из гребешков и заколок – коллаж «Галльский петух». В старом кожаном саквояже Сергей увидел голову слона, а алюминиевые крышки от молочных бутылок превращал в талеры.

Музей Параджанова состоит из двух зданий.

В первом – экспозиции работ Сергея. Во втором – две комнаты с мемориальной обстановкой из тбилисского дома Параджанова. Из коридора можно выйти на балкон. А во дворе – то самое абрикосовое дерево, которое посадил Завен.

Потом случилась пандемия, о путешествиях пришлось забыть. Но едва вновь появилась возможность летать, одним из первых моих путешествий стала поездка в Ереван.

Предвкушал, как снова приду в музей Параджанова, увижусь с Завеном, спрошу, как ему понравился наш фильм.

И я прилетел. Деревянные двери дома из разноцветного туфа, как всегда, были открыты. Я вошел и замер: на стене – серебряная мемориальная доска. А на ней – имя Завена Саргсяна и… даты жизни. Оказалось, директора музея не стало в 2020 году, во время пандемии. Потом мне расскажут, что вскоре после ухода Завена его абрикос стал чахнуть.

А музей жив, ежедневно в него приходят сотни гостей. Очаровательная Неда каждый раз, когда мы пытаемся найти время поговорить по телефону, то и дело, извиняясь, переносит разговор – надо провести экскурсию для полусотни гостей, а вот приехала еще одна группа, затем предстоит поездка на выставку в Стокгольм.

Кстати, сам Параджанов именно в Неде видел директора своего дома. Говорил: «Будешь варить для меня варенье и делать чай».

Директором Неда, конечно, не стала. Но музей превратился в ее второй дом.

Потом, когда у нас, наконец, получилось поговорить, я спросил, каково быть подчиненной собственного мужа.

Неда тут же рассказала, как однажды какой-то официальной делегации ее представили женой директора.

Она тут же поправила:

– Стоп. Я – сотрудник этого музея. Первая прихожу, последняя ухожу, а вы меня называете женой директора. Жены приходят когда хотят и уходят когда хотят.

Конечно, не мог не спросить, много ли работ Параджанова хранится в семье Саргсянов. Оказалось, всего один коллаж. Его Завен купил в Нью-Йорке у друзей Параджанова, которые на тот момент нуждались в деньгах.

Когда Сергей собирался снимать фильм «Сокровища на склоне горы Арарат», Саргсяны с дочкой Соной часто приходили к нему в гостиницу. Девочку он знал с ее четырнадцати лет и очень любил. Повторял:

– Удивляюсь, как ее до сих пор не украли.

Однажды Параджанов подарил ей потрясающей красоты серьги ленинградского ювелирного завода – маленькие рубинчики с россыпью бриллиантов.

– Доживу до твоей свадьбы – подарю кольцо еще, – сказал Соне Параджанов. – А если не суждено, то пусть Завен во время свадьбы наденет тебе эти серьги.

Так и случилось. В день свадьбы Сона стояла в подвенечном платье и Завен надел ей эти серьги.

В Армении Завен Саргсян – личность легендарная. Неоднократно уже после развала Советского Союза ему предлагали вступить в какую-нибудь партию. Он всегда отвечал:

– Я уже в партии.

Все изумлялись – известно же, кто в какой партии состоит.

– Завен, что ты говоришь, в какой партии?

– В партии Параджанова.

Музей открыл свои двери в первую годовщину смерти Параджанова. Не все поначалу могли принять, что он существует именно в Ереване, пусть и нежно любимом Сергеем, а не в его родном Тбилиси.

Софико Чиаурели, близкая подруга Параджанова, даже не удержалась и сказала Завену:

– Если бы я была в Тбилиси, когда ты забирал вещи Параджанова, я легла бы перед грузовиком и не дала тебе перевезти все это.

А потом, уже познакомившись с музеем, поцеловала Завену руку:

– Ты спас Параджанова.

Мой документальный фильм увидел свет. Мы записали большое интервью с Завеном. Как это часто бывает, в сам фильм вошли лишь фрагменты его рассказов. Какое счастье, что сохранилась запись беседы.

– Завен, вы сразу стали друзьями с Сергеем Иосифовичем? С ним вообще легко было познакомиться?

– Знакомиться с Параджановым было очень просто. Двери его дома всегда были открыты. К нему приходили великие и не очень великие, бродяги и бомжи.

Мы познакомились в 1978 году, друг повел к нему в гостиницу. Я сказал: «Я – Завен», он протянул в ответ руку и сказал: «Я – Сергей».

Я фотографировал, относил ему снимки, делал новые. Мы постепенно сближались. А в конце его жизни, когда я был директором Музея народного искусства, мы особенно подружились. Дружили двенадцать лет.

Когда делал большую выставку Параджанова в Ереване, он сказал, что хочет, чтобы все его работы хранились в Армении. Это и стало началом музея.

Хотя я покупал у него работы, когда о музее еще не было речи. Это ему помогало как-то существовать. В советские годы все жили небогато, но он и вовсе нуждался, ему же не давали работать.

Да, у него было три родины – родился в Грузии, работал на Украине. Но он понимал, что армянин и его место в Армении.

Я предложил устроить его большую выставку в Музее народного искусства. Он очень любил наше помещение. Мы сделали экспозицию, она открылась 15 января 1988 года и пользовалась большим успехом.

Тогда же я обратился к нашему покойному уже секретарю ЦК Карену Демирчяну с просьбой о помещении для музея. И он меня услышал.

Когда Сергей вышел из заключения, то написал письмо властям, что хочет снимать эпос «Ара Прекрасный и Давид Сасунский». Письмо осталось без ответа. Считалось, что это Демирчян не ответил. Но все, кто понимал советскую систему, знали – отказ идет из Москвы. Несколько лет назад мне помощник Демирчяна сказал, что против был Михаил Суслов, секретарь ЦК КПСС по идеологии. Киноначальство было не против, но сверху сказали: партбилет положишь, если дашь ему работу.

В 1988 году ситуация была уже другой. К чести Демирчяна, вышло постановление мэрии Еревана о строительстве здания музея Параджанова. Эти два здания, где мы находимся, уже строились. В одном должен был жить Сергей, в другом располагаться музей.

Затем я обратился в правительство с предложением купить часть работ. Человек всю жизнь в нужде провел, в тюрьме сидел.

Уже будучи очень больным человеком, Параджанов сказал: «Моя жизнь – это “Травиата”. Приходит Альфредо, а Виолетта больна, она умирает. Слишком поздно».

Пожить в Ереване ему не довелось. Окончательно распался Советский Союз, случилось землетрясение в Спитаке, затем первая война в Карабахе. Все строительство в стране приостановилось, строительство дома Параджанова в том числе.

У Сергея обнаружили запущенный рак, уже с метастазами. Он страшно переживал, что не может сам сделать экспозицию.

В 1990-е годы работы возобновились, но он лежал тут рядом в больнице с уже удаленным легким с метастазами. Ходил по этому дому, что-то мне рисовал, говорил. Но к сожалению, открытие случилось уже без него.

Я сделал с ним две выставки, он сидел и рассказывал, как все должно быть. И вдруг этого человека нет. Методом проб и ошибок мы пришли к экспозиции, которая нравится людям. Тонино Гуэрра сказал мне: «Ты сделаешь мне тоже экспозицию?» – так ему понравилось.

Я долгие годы видел один и тот же сон: Параджанов пришел в музей. Идет, смотрит, кивает. Я ему говорю: «Сергей Иосифович, если вы живы, почему так долго не приходили? Мне надо столько у вас спросить». И на этом сон кончался. Больше я этого сна не вижу.

– Он легким человеком был в общении?

– Легкий, добрый. Но уговорить его что-то сделать, если это шло не от него, было очень трудно. Он всегда знал, чего хочет, всегда сам руководил.

Помню, снимал в Азербайджане. Мы приехали к нему. Он тут же сказал: идите и снимайте армянские церкви. К детям каким-то обращается – покажите. Те молчат. Параджанов им: «Что молчите, все в райкоме работаете?»

Когда он второй раз вышел из тюрьмы, меня как раз отправили в командировку в Тбилиси. Думаю, дай зайду, посмотрю, как он там. Прихожу, а он один сидит, что очень редко бывало.

Вот, говорит, сестру в больницу отвез, ей плохо стало. А ему самому тяжело. Он восемь месяцев в тюрьме в подвале сидел, в камере смертников. Но про себя ничего не говорил.

Мне тогда сказал: «Иди, сейчас в Тбилиси будут фильм Тарковского показывать».

На жизнь не жаловался никогда. Лишь иногда какие-то истории про тюрьму рассказывал. Но из его писем видно, как ему тяжело было.

Ну во-первых, постоянный голод. Он пишет: мечтаю о пачке маргарина. Хлеб давали плохой, опухали на этой пище.

И то, что он создавал в лагере, непохоже на обычное творчество зэков – вырезать что-то по кости или из мякиша что-то сделать.

У Параджанова мышление было совершенно особым. И это интересно. Ведь что гения выдает в этих условиях?

Он много рисунков привез из тюрьмы. Рассказывал зэкам какие-то библейские истории. Давал задание, например, нарисовать Христа с учениками и одним предателем среди них. Он эти рисунки привез; к сожалению, многое не сохранилось. Просил прислать кость для заключенного, который занимался резьбой. Многим помогал.

Я потом проехал все три зоны, где он сидел. Сделал фотографии. Хотел, чтобы сохранилось, как они выглядели.

Сейчас все другое. Начальник одной зоны написал мне, что там теперь даже интернет есть. И людей меньше сидит.

В каждом лагере в красном уголке, или как они называются, есть материал о Параджанове – фотографии, биография, статьи. Гордятся, что у них сидел Параджанов. Он бы такого, конечно, представить не мог.

К нему начинали хорошо относиться – и зэки, и паханы. Начальство это страшно нервировало, и они переводили его из лагеря в лагерь.

Письма от него шли очень долго. Такое ощущение, что писал с Луны.

Следили, кто ему пишет. А ему писали и Тарковский, и Шкловский, и Лиля Брик, и просто друзья. И об этом докладывалось вплоть до первого секретаря ЦК, сейчас эти бумаги рассекречены.

Нарочно, чтобы вызвать зависть тех, кто писем не получал, параджановские письма задерживали и потом ему давали сразу пятнадцать писем.

А он мог писать два письма в месяц.

– Чем он вас удивлял?

– Он был невероятный человек. Откуда знал столько, хотя книг особенно не читал? Ему было важно видеть все новое.

Помню, один художник расписал фресками детскую библиотеку. Сергей тут же захотел идти смотреть. Прошел залы, в последнем заметил, что тут росписи перегружены, достаточно одной. Подошла директор с вопросом, как ему. Он тут же заметил, что всюду стоит мягкая мебель. А детям нужно сидеть на жестком, это приучает к дисциплине.

Как он насквозь видел людей! Мог в лицо сказать все, что думает. Из-за этого часто страдал. Однажды оказались в кабинете директора музея, много людей было. И вдруг Сергей указывает на одного из присутствующих и говорит, что хочет подарить ему чайник. У него был красивый. Он вообще обожал делать подарки.

Заместитель директора удивился, зачем подарок тому мужчине, он же просто водитель.

«А у него лицо человека, – сказал Сергей. – А у тебя лицо секретаря».

– Какие отношения были у Параджанова с семьей?

– Я не раз становился свидетелем, с какой нежностью он общался со своей женой Светланой, сыном Суреном. Сестру, может, не очень любил, но все-таки она была родная сестра. На его глазах рос племянник Гарик Хачатуров, который сейчас стал Параджанов. Он и о нем заботился.

Во дворе жила семья курдов, у них были дети. Он очень тепло к ним относился. Соседи Сергею еду присылали. Ему же никто не готовил.

Помню, на Севане купили много рыбы. Я еще был против, в машине пахнуть будет. Но он сказал: не твое дело. Потом красиво все почистил, он вообще все делал красиво. И раздал. Половину рыбы отдал знакомым, у того ребенок болеет, у того еще что-то. А половину взяли с собой. Тогда как раз исполнилось сорок дней со дня смерти его сестры. Мы отнесли рыбу на кладбище, он все расставил. Но мы не притронулись, так все и осталось.

Мы ему отсюда сыр возили. В Тбилиси почему-то тогда сыра не было. Он любил рокфор. Мы две головки обычно отвозили.

Как-то к нему приехал директор «Арменфильма», а Сергей был в дурном расположении духа и его не принял. Тот расстроился, сказал, что пришел как друг. А Параджанов ответил: друг приходит с рокфором.

– Параджанов ведь официально развелся с женой. Кора Церетели, многолетний редактор и друг Сергея, передала мне слова Светланы о причине их развода: «Прелестен, но невыносим». А какие у него были отношения с сыном?

– Он его очень любил. Наряжал, фотографировал. Даже снял в кино. Станете пересматривать, обратите внимание на финал фильма «Тени забытых предков». На последнем кадре – дети в окне. Один из них – Суренчик. И в «Киевских фресках» тоже хотел его снимать.

Половина писем из тюрьмы посвящены сыну. В них он дает совет, чтобы Сурен поступил на архитектурный факультет. Он сам обожал архитектуру, говорил, что это застывшая музыка. Мечтал, чтобы и сын стал архитектором. Сурен поступил, но не работал по специальности.

Сергей пытался оградить его от дурного влияния. Но у сына была своя жизнь, он сам ее выбрал. Параджанов, конечно, очень за него переживал.

– Я обратил внимание на коллажи, которые он сделал в подарок Сурену.

– Вообще количество коллажей поражает. Ему ведь не давали снимать кино и потому он начал делать коллажи. Коллаж – это спрессованный фильм. А Сурену из тюрьмы отправил два коллажа: свой портрет в готическом стиле и портрет Светланы в стиле ампир.

– Понимал, что он гений?

– Абсолютно. У него есть даже рисунки 1965–1967 годов, где он прямо пишет: я – гений. При этом осознавал, что его не понимают.

– В Бога верил?

– Об этом часто спрашивают и посетители музея. Это трудный вопрос для советских людей. Официально родитель не мог своему ребенку читать Библию, это была религиозная пропаганда. Да и достать Библию тогда было непросто.

Но он был крещен в армянской церкви Сурб Геворг.

Вот мы все зажигаем свечи. Но верующие ли мы? Это трудный вопрос.

В одном письме пишет в конце: «А может Бог есть все-таки?»

– Всем известны коллажи Параджанова. А в вашем музее представлены его шедевры с керамикой.

– Да, у него есть работы на библейские сюжеты. Он увлекался мозаикой. Это тоже не случайно. Каждый кусок по отдельности не имеет смысла, а сложенные воедино обретают значение.

По такому принципу сделан его фильм «Саят Нова». Это отдельные эпизоды, которые объединены в фильм и показывают жизнь глазами поэта XVIII века.

– Многострадальный «Саят-Нова».

– Да. Министр дал ему телеграмму: «Посмотрел фильм, ничего не понял. Может, части перепутали?» Это был 1968 год.

Когда его стали обвинять, что фильм не про поэта Саят-Нова, он ответил: «Пожалуйста, назовите по-другому». И фильм получил название «Цвет граната».

Но Сергей главное уже сделал: фильм снял так, как хотел, как видел, как задумал. Остальное ему было неважно.

– Этот фильм как музей: каждый предмет в кадре, кажется, не имеет цены. Параджанов умел так «состарить» реквизит?

– Он снимал только старинные вещи, с бутафорией не работал. Католикос ему давал подлинные вещи из сокровищницы.

Сергей хотел снять фильм «Сокровища на склоне горы Арарат» о музее Эчмиадзина. Но нашлись люди, которые помешали этому случиться. После этого он пятнадцать лет не снимал ничего, имея написанные двадцать сценариев.

– Как относился к теме смерти? Она часто появляется в его сценариях.

– Серьезно относился к похоронам. Провожал Лилю Брик, хоронил своего зятя Жору. Но о смерти почти никогда не говорил.

Долго не хотел идти к врачу, хотя ему было очень плохо. Он мне признавался, что у него из горла кровь идет. Но просил никому об этом не говорить.

У меня брат тогда был главврачом. Но я не смог Сергея уговорить пойти к нему. Согласился только сердце обследовать. С этим все оказалось в порядке. А о том, что у него запущенный рак, мы узнали слишком поздно.

Когда летом 1989 года начал снимать «Исповедь» и ему стало совсем нехорошо, одна актриса, чья мать была врачом, сумела уговорить его пойти к доктору. Пошел один, нам запретил с ним идти. Мол, тогда они мне не скажут правду. Мы дома его ждали. Вернулся расстроенный: «Ничего мне не сказали. Но вышли провожать несколько профессоров, и никто в глаза не смотрел. Значит, дело серьезно».

Потом уже друзья – и Софико Чиаурели, и Виктор Джорбенадзе, знаменитый тбилисский архитектор, – стали уговаривать его поехать во Францию. У него было приглашение на празднование двухсотлетия взятия Бастилии от министра культуры Франции. Мы его стали убеждать, что это хороший повод показаться тамошним врачам. Виктор Джорбенадзе владел французским, даже письмо написал за него докторам. Он вроде согласился. Но через два дня заявил: «Я верю советской медицине». И полетел оперироваться в Москву.

Из больницы сбежал раньше срока. Но сказал, что ему доктора пообещали еще десять лет жизни. Не знаю, предлагали ли ему химиотерапию. Но тогда и химия была другая. Сергею было важно, что еще десять лет впереди. Но становилось все хуже и хуже. Съемки фильма уже не возобновили.

– Вы директор музея с первого дня? В 1991 году он открылся?

– Да. Хотя на бумаге в 1988-м, тогда было принято официальное постановление. Все работы Параджанова находились в Музее народного искусства здесь же, в Ереване, на улице Абовяна. Там прошло сразу две его выставки, за один год он сделал очень много новых работ.

Сегодняшний музей располагается в здании в квартале Дзорагюх, которое возводилось совершенно для другой цели. Здесь собирались создать этнографический центр, для этого строили пять однотипных двухэтажных домиков. В одном из них и предстояло поселиться Параджанову. Он был счастлив, во всех интервью говорил о том, что в центре Еревана у него будет свой двухэтажный особняк. Потом здесь и откроется музей.

– Есть знаменитая фотография, на которой Параджанов сидит во дворе своего дома. Она здесь сделана?

– Да. Но видно уже, что он очень болен.

– Он понимал, что это конец?

– Я спал у него в палате в больнице, мы с братом его купали. Днем Светлана приходила, ухаживала за ним. Нарочно прилетала из Киева. Ему уже было совсем плохо, он практически не говорил. Но о том, что это конец, речи не шло. Когда французы прислали за ним самолет, врачи мне сказали, что поздно, опухоль уже дала метастазы в мозг. Но отговаривать, конечно, никто не стал. Он поехал. Но в Париже сказали, что слишком поздно.

В Ереван его привезли обратно, уже когда он был в коме. Через день он умер.

В день, когда его не стало, мы втроем пришли повидать его. В палате у кровати стояло табло, которое показывало пульс и давление. Постояли возле него и отошли. А к нам подошла женщина, спросила, близкие ли мы. И рассказала, что, когда к Сергею кто-то приходит, а он был без сознания, пульс и давление изменяются. Как это можно объяснить?

– Каким был день его похорон?

– В июле стояла страшная жара. Мне понадобилась ткань, чтобы задрапировать фасад здания оперы, где проходила панихида. Ничего тогда в Ереване не было. Но когда узнавали, что для Параджанова, тут же находили. В первый день панихида проходила в зале Музея народного искусства. Когда украшал зал, все время ловил себя на мысли – понравится ли это Сергею. Было много цветов, горели свечи. Гроб стоял в окружении коллажей Параджанова. Лицо Сергея отражалось в зеркальном венке, который висел прежде у него дома. Сегодня он хранится в нашем музее.

Продолжилась панихида в здании оперы. Гроб несли на руках, потому что машин не было, а у бронетранспортера, на котором гроб везли, прямо посередине проспекта закончился бензин.

Эту огромную машину люди в итоге толкали. Жители окрестных домов передавали воду из окон первых этажей. Необычно было. Да все, что связано с Параджановым, необычно.

Даже в морге, когда провожали. Не хотел о морге говорить, но уж начал. Патологоанатом подошел ко мне и сказал про Сергея: «Какой хороший человек!» А он его живым и не видел никогда. Меня это так поразило!

Параджанова, его фильмы, работы могут не понимать. Но все осознают, что это что-то уникальное, настоящее.

– Спасибо, что сохраняете это место. Каждый раз приходишь и ощущаешь праздник.

– Для нас, музейных работников, это самая лучшая похвала. Есть те, кто приходят в наш музей как в храм.

Я вам хочу показать одно письмо, которое получил Сергей. Ему писали много, иногда он эти письма даже не читал. Но хранил в отдельной папке.

Вот оно.

«Прекраснее фильма, чем “Тени забытых предков”, быть не может. Это постулат. Это неопровержимей, чем закон земных притяжений. В каком духовном паломничестве добыли вы эти сокровища? Есть миры, о которых можно говорить только образами. Вы сами знаете, что владеете этим языком в совершенстве? В фильме нет времени. Настоящее, будущее и прошедшее идут вместе, взявшись за руки. Напряженными кольцами огромной змеи выгибается время… Я ничего не знаю, но такими дорогами, белыми, как расстеленные рушники, приходит счастье. Вчера я посмотрела фильм впервые. Может быть, в следующем году я смогу приехать в Тбилиси. Вы не сумеете отказать мне в счастье поклониться вам в ноги. Простите, если сказала вам лишнее».

Я, когда делал в Киеве выставку, нашел эту женщину. Она медсестра в больнице. Приглашал на открытие. Она не захотела прийти, постеснялась.

– Как думаете, Параджанов был счастлив?

– Думаю, да. Хотя прожил очень тяжелую жизнь. Вот вам случай. Мы возвращались из монастыря Джвари, это неподалеку от Тбилиси. С нами был художник Акоп Акопян, которого он очень любил. Там довольно узкая дорога. За рулем сидел Шаэн Хачатрян, директор музея Сарьяна. Он быстро пытался ехать, а Сергей начал нервничать: «Это нехорошая дорога, так здесь нельзя». Когда понял, что не может воздействовать на Шаэна, воскликнул: «Послушайте, свое бессмертие я уже обеспечил, снял два гениальных фильма. Вы о себе подумайте!» Он понимал, что не зря прожил свою жизнь.

Сергей Параджанов и Завен Саргсян. Ереван, 1980-е.

С Завеном Саргсяном в музее Параджанова в Ереване. 2018.