– Вы смотрели «Серебряный шар» Виталия Вульфа об Алексее Арбузове?

– Специально не смотрела. С Вульфом я дружила и очень хорошо к нему относилась. Но подумала – о, сейчас что-нибудь скажет не то про папу, я буду обижаться. И решила не смотреть лучше.

– Он рассказывает, что тот был очень влюблен в Марию Бабанову.

– Может, и был влюблен, а почему нет. Папа был много в кого влюблен. Между прочим, пьесу «Старомодная комедия» он написал специально для Бабановой. Та, прочитав, страшно возмутилась и отказалась играть «возрастную» роль. Хотя сама была гораздо старше героини. Единственные похороны в жизни, на которые папа пошел, это были похороны Бабановой. Он никогда никого не хоронил. Не поехал даже на похороны своей матери. Когда не стало моей мамы, позвонил мне, что-то говорил и в конце сказал: «Ты знаешь, я сегодня должен вечером уехать в Ленинград». «Знаю», – ответила я, понимая, что на самом деле ни в какой Ленинград ему не надо, просто он не хотел приходить на прощание. Но папа не просто сказал о предстоящей поездке, а сам остался в Москве. Он, чтобы не попасть на похороны, действительно быстро купил билет и уехал. А с Бабановой вот простился.

– Но она его не любила.

– Она – нет. У него был роман с Ольгой Аросевой. В ее книге приведены замечательные папины письма. Это, может быть, лучшие письма, которые когда-либо были обращены к женщине. Аросева смешно пишет, что была совершенно необразованным и абсолютно темным человеком. Главное впечатление жизни – то, что ее, маленькую, Сталин держал на руках. Больше ничего в голове не было. И папа решил заняться ее воспитанием, в письмах к ней рассказывал о театре, литературе, вообще об искусстве. Замечательные письма, невероятно глубокие. Таких писем больше нет. Может, он еще кому-нибудь писал, конечно. Как-то спросил, сохранила ли письма мама. Я ответила: «Папа, какие письма, в наш дом попала бомба». Он так разозлился и до самого конца припоминал ей что-то.

Они с мамой жили поначалу в нищете. Мама, чтобы меньше хотеть есть, покупала черный хлеб и намазывала его красным перцем, разведенным водой. Они ели этот хлеб с красным перцем. Маме ничего, а у папы в конце войны случилось прободение язвы. К нам ночью ворвалась его тогдашняя жена и с вызовом крикнула: «Ася умирает!». Папу так в семье звали – Ася. Мама пришла в отчаяние, стала звонить Паустовскому. А кому еще, у нее самой никаких влиятельных знакомств не было. Константин Георгиевич к папе относился очень хорошо, считал талантливым. Когда прочел его прозу, стал отговаривать быть драматургом: «Вы будете замечательным, выдающимся прозаиком!» Папа хохотал.

Паустовский позвонил самому знаменитому в Москве хирургу. Тот, конечно, обалдел, что ему звонят в четыре часа утра, но все-таки собрался и поехал к папе. Ему тут же сделали операцию, иначе бы не дожил до утра. На следующий день мама пришла навестить папу и увидела следующую картину. Она рассказывала: «Вхожу, Алексей, – когда она сердилась, называла его Алексеем, – лежит с видом застывшего идиота. Я так испугалась, что он сейчас умрет. Говорю: “Что с тобой?” Он отвечает: “Тсссс!” – “Что тсссс?” – “Я изучаю, что у меня внутри”».

Представляете, ему зашили живот, а он стал трогать шов, разбередил в нем дырку, залез туда грязным пальцем и стал изучать собственные кишки. Мама с криком «Идиот!» побежала за врачами. У тех глаза на лоб полезли, они такого никогда в жизни не видели. Писатель же своего рода исследователь, вот он и исследовал собственный кишечник. Он мог после этих своих исследований запросто умереть. Но не умер. Всюду Бог есть. Не положено было тогда умереть – и не умер.

Папа тогда уже очень хорошо жил, его пьесу «Шестеро любимых» играли по всей стране, пошли деньги. Мама сразу заказала у портного дюжину разных рубах для папы, и все с вышитыми монограммами, по-старому, как до революции. Она ведь и сама была из очень богатой семьи. Когда арестовали маминого отца, она хотела часть этих рубашек отнести ему в передаче на Лубянку. Папа поднял такой скандал: «С моими монограммами! Как ты можешь!» Нянька схватила меня, утащила на общую кухню, а окна кухни – прямо напротив нашего окна. Лето – окна распахнуты. Мне три года, я ничего не понимаю, но слышу дикие вопли. Несмотря на то, что папу своего я очень любила, эти крики, этот ужас остались у меня на всю жизнь.

Потом папа стал часто куда-то исчезать и быстро женился на комсомолке. Мама, конечно, никогда комсомолкой не была. Спрятался. Нарочно уехал из Ленинграда, потому что там бы его точно арестовали – уже пошли первые судебные процессы над ленинградской интеллигенцией, первые посадки. Он тогда написал свою первую пьесу «Класс». Последовал страшный разнос в печати. Кто-то узнал о папином происхождении, а пьеса о рабочем классе.

– А какое происхождение у Алексея Николаевича?

– Оба его деда были дворянами, один – потомок декабриста Антона Арбузова, другой – из греческих дворян Мандражи. Отец Николай Кирович служил старшим драгоманом русского посольства в Константинополе, занимался в Санкт-Петербурге банковской деятельностью, потом разорился. Он ушел из семьи еще до революции. Ушел к своей первой жене. Папина мама, Надежда Владимировна, так переживала этот уход, что попала в конце концов в клинику для умалишенных. Мой папа остался один на улице, стал бродяжничать. Его потом тетка нашла и забрала к себе, так он от этой тетки сбежал, его ловили. У него не было никакого образования, он ничего не окончил. В пятнадцать лет ушел работать в цирк, в шестнадцать устроился статистом в Мариинский театр. Он полный самоучка.

Когда писал пьесы, стеснялся, что не знает знаков препинания, и не ставил их вовсе. Только тире, и то – не там, где полагается по правилам, а там, где ему хотелось – по настроению, по интонации, по выражению. Долгие годы с ним работала одна и та же машинистка, она и расставляла знаки препинания – точки, запятые… А свои тире папа просил сохранять. Она сохраняла.

После того, как в Ленинграде поставили его первую пьесу «Класс» о простых рабочих, в какой-то статье написали что-то вроде «как какой-то неизвестный никому дворянчик осмеливается шельмовать рабочий класс». Папа испугался и смылся в Москву вместе с приятелем, у которого была такая же подмоченная репутация. Он, кстати, вспоминая свою маму Надежду Владимировну, всю жизнь боялся сойти с ума. Когда моя мама узнала о том, что Надежда Владимировна жива и содержится в доме для сумасшедших, взяла папу за шкирку и потащила в Ленинград, но затащить в сумасшедший дом уже не смогла. «Таня, не трогай меня», – сказал он с таким видом, что, казалось, тронь его – он сам тотчас лишится рассудка.

– Вы никогда не вспоминали с ним ту сцену из-за рубашек с монограммами, свидетелем которой стали в три года?

– Нет, никогда. Мама поступила очень мудро, всегда рассказывала, как папа меня любит, что лучше моего папы в мире нет. Она из моего папы изображала какого-то бога. А когда мне исполнилось восемнадцать лет, сказала: «А теперь я покажу тебе другую сторону твоего отца». И дала мне прочитать письмо, которое папа написал еще до войны о том, что он не хочет давать на мое содержание положенные деньги, потому что у него другая дочь, другая семья и обязательства перед ней. Но я к тому возрасту своего папу так любила, что мне было все равно. И любила свою сестру, которая в этом письме фигурирует. А папа любил меня, много со мной занимался, обязательно брал с собой в Ленинград, водил по музеям…

– Вы думаете же про свою жизнь, как у вас все переплелось, со сколькими людьми были знакомы, дружны… А вы не писали книгу воспоминаний?

– У меня была задача сделать комментарии к дневникам Паустовского, потому что там так написано, что никто ничего не разберет. У Константина Георгиевича телеграфный стиль письма, это даже не дневники, а записные книжки, просто на каждой из них написано: «Дневник». Настоящих дневников он не вел, говорил, что в советской России дневники вести нельзя. Кто вел – всех расстреляли.

На собственные воспоминания нет времени. Потом Володя, муж, долго болел, а я увлеклась написанием сценариев. Очень мне нравилось, что я зарабатываю деньги сама, до этого никогда не зарабатывала. Большое удовольствие оказалось – писать, а тебе еще за это платят. Мы с Володей договорились, что то, что я зарабатываю, мы откладываем, а на то, что зарабатывает он, – живем. Вот я до сих пор и живу на то, что заработала тогда. Правда уже виден конец. Но все-таки живу. Книгу о себе не писала. Вот вам рассказала сейчас. Вы другим расскажете.

Галина Арбузова и Константин Паустовский. 1960-е.

С Галиной Арбузовой в саду дома-музея Константина Паустовского. Таруса, 2017.