– Как вы познакомились с Лидией Делекторской – музой Анри Матисса?

– Мы познакомилась, когда Лидия Николаевна стала переводить на французский язык произведения Константина Георгиевича. Делекторская – это вообще отдельная история. Мы потом с Володей, моим мужем, у нее каждую зиму жили. Летом почти никогда, потому что на лето Лидия Николаевна приглашала к себе сотрудников Эрмитажа или Пушкинского музея.

– Где жила в Париже Лидия Николаевна?

– В районе Port Royal, рядом с бульваром Монпарнас, где раньше была квартира Матисса. Квартира Лидии Николаевны казалась тесной и заставленной, но очень уютной. В небольшой гостиной половину пространства захватила огромная монстера – цветок, выращенный от любимого цветка Матисса, листья которого сотни раз варьируются на его полотнах и рисунках. Между ног всегда путалась серая кошка – внучка кошки Матисса. На полках стояли бесконечные ряды книг о Матиссе, толстенные каталоги выставок со всего мира. Издатели, организаторы выставок все эти годы присылали книги для «мадам Лидии». На большом блюде всегда лежала гора приглашений на все вернисажи, какие только случались в Париже. Лидия Николаевна почти никуда не ходила, но приглашений никогда не убывало. Вот уж мы насладились этим пиром живописи!

– Матисс купил ей эту квартиру?

– Да. В одной жила сестра Лидии Николаевны Леля, она была фотографом, очень много снимала Матисса. Он купил им одинаковые четырехкомнатные квартиры.

– Леля, получается, тоже была эмигрантка?

– Мать Лели приходилась сестрой отцу Лидии Николаевны. Тот был военным врачом, полковником… Его не расстреляли во время Гражданской войны. Жили они в Томске. Когда там начался тиф, он, как врач, был вынужден ходить к тифозникам. Сам заболел, потом заболела мать Лидии Николаевны… Родителей не стало, когда девочке было тринадцать лет. Ее забрали к себе родственники, эта самая тетка – сестра отца. Это была богатая семья, они имели какие-то вложения в КВЖД, дома… Когда решили бежать в Харбин, конечно, взяли с собой Лидию.

Потом Леля стала проявлять какие-то способности в живописи. Родители все продали и переехали в Париж. Неприспособленные к жизни, они и во Франции старались жить на широкую ногу, что-то покупать… и в итоге разорились. Лидия Николаевна рассказывала, что всю войну заботилась о них – привозила то мыло какое-то, то кашу. Художником Леля не стала, но вышла замуж за скульптора и занялась фотографией.

– Говорят, сама Лидия Николаевна никогда не продавала Матисса.

– Никогда.

– А на что жила?

– Вообще жила она очень скромно, даже бедно, по парижским понятиям. Но все, что у нее было от Матисса, никогда не продавалось. Я сначала думала, что она богачка. Ну может и не богачка, но картины-то Матисса у нее были. Когда пришла к ней в первый раз, работы еще висели на стенах. А потом вдруг все исчезло. Приезжаем – нет ничего.

– Лидия Николаевна, куда же все делось? – спросила я.

Оказалось, она постепенно все передавала то в Пушкинский музей в Москве, то в Эрмитаж в Ленинграде. Потом сама организовала музей в маленьком городке Като-Камбрези, где Матисс появился на свет.

– И ничего не осталось?

– Я то же самое спросила у нее. А она мне:

– Галушка, – она меня Галушкой называла, – то, что осталось, лежит под кроватью.

– Матисс под кроватью? Вы что, с ума сошли?

– Но я все очень хорошо упаковала. И потом, никакие воры даже не подумают, что здесь такая ценность.

Под кровать она спрятала две довольно большие работы Матисса, оставшиеся на черный день. У нее даже рисунков не осталось. 120 рисунков подарила Пушкинскому музею. Когда отмечался какой-то большой юбилей Матисса, весь большой зал на Волхонке был завешан его рисунками. Все ахнули: это был подарок Лидии Николаевны.

Моя мама все время уговаривала ее:

– Лидия Николаевна, зачем вы дарите? Пусть дешево, но продавайте. Они будут счастливы, но станут вас уважать.

– Они меня любят!

– Они вас любят, но ничего вам не делают.

Здесь на выставках всегда указывали, что картины Матисса – дар Лидии Делекторской, и она стала бояться, что французское правительство вышлет ее из страны за то, что все работы вывозились в СССР, как оказалось, нелегально. Лидия Николаевна передавала их в посольство, а посольство переправляло в Москву или Ленинград. Ирина Антонова обещала: «Я вам выхлопочу десять квартир в Москве».

– Не смогла?

– Я думаю, не очень просила. Сама Антонова, приезжая в Париж, всегда останавливалась у Лидии Николаевны, потому что гостиницу ей предоставляли недорогую.

– Она же должна прилично выглядеть! – говорила Делекторская и вела Ирину Александровну в недорогой магазин «Си-Эй». При этом Антонова всегда была очень хорошо одета. У меня не было денег, но я в «Си-Эй» никогда ничего не покупала.

– То есть вкус у нее был, если она умудрялась что-то найти в недорогом магазине и прекрасно выглядеть?

– Лидия ей находила. А сама она никогда не наряжалась. Ходила в чем-то дешевом, простом, как в робе какой-то. Это специально, нарочно, мазохизм такой. Она мне как-то рассказывала, что Матисс в магазине Кристиана Диора покупал ей туалеты. Сама она потом не могла позволить себе Диора, потому одевалась на развалах.

– Притом, что могла позволить себе любые наряды от Диора, стоило продать хотя бы одну картину Матисса.

– Да. Но она никогда ничего не продавала. Перед самой смертью позвонила и говорит:

– Володя, у меня тут осталось три маленьких рисуночка…

А у Лидии Николаевны в Ленинграде отыскались две племянницы. Не родные, а двоюродные, но она их очень полюбила. Познакомилась с ними благодаря Константину Георгиевичу.

– Я эти рисуночки решила завещать своим племянницам и Гале.

– Представляешь, у тебя будет рисуночек Матисса! – сказал мне Володя.

Проходит месяц, второй, третий… Ничего нет. Володя был человеком без комплексов, решил у Лидии Николаевны прямо спросить, где же обещанный рисуночек?

– Я решила отдать все три на родину Матисса – в Като-Камбрези. Там не было никакого музея, но в мэрии сказали, что если я им что-то передам, они найдут здание под музей. Я не могла им отказать.

– Почему же она не продавала, а дарила?

– С разрешения Матисса. Когда скопилось какое-то количество его работ, она спросила: «А можно я когда-нибудь это передам России?» Он ответил, что можно. Если бы не разрешил, она бы ничего не вывезла из Франции, потому что для нее все, что сказал Матисс, было свято.

– А как он мог отказать? – говорила мне Делекторская. – Ведь русские меценаты были его первыми коллекционерами. И первый большой гонорар тоже был из России. На те деньги Матисс купил свой первый дом на окраине Парижа.

Но и этого ей покажется мало. Она продаст за полцены свою квартиру (с правом дожить в ней до своей смерти). И на эти деньги купит для московского музея ученическую скульптуру Матисса, на которую, кстати, посетители и не очень-то обращали внимание.

– Матисс дарил ей свои работы?

– Она их покупала у него.

– Как?!

– Сидим мы с мамой в гостях у Лидии Николаевны, она рассказывает: «Я скапливала немножко денег и покупала работу у Матисса».

Мама делает круглые глаза и задает тот же самый вопрос – как покупали?

– Покупала.

– Но как вы могли скопить такие деньги?

– Это было совсем недорого.

– Лидия Николаевна, вы же понимаете, что он вам просто дарил свои картины?

– Но деньги же он с меня брал.

– Ну и что, – сказала мама. – Это была игра.

Лидия Николаевна так обиделась. Представляете, взрослая, даже уже пожилая женщина, всю жизнь была уверена, что действительно покупала на скопленные деньги работы Матисса. А тот, чтобы потом никто не имел никаких претензий, на оборотной стороне каждой работы жирно так выводил “Lydia”.

– Для нее Матисс был главным человеком в жизни?

– Да, абсолютно. Я у нее как-то раз спросила, почему она никогда не вышла замуж?

Она посмотрела на меня изумленными глазами и ответила: «А кто бы мог встать рядом с Матиссом?»

– А почему он не женился на ней?

– Лидия оказалась в доме Матисса в качестве компаньонки его жены. Та себя плохо чувствовала, все время болела, нуждалась в заботе и не любила оставаться одна. Большую часть времени из-за ее нездоровья они проводили в Ницце. Каждый день мадам Матисс выезжала кататься в какой-то пролетке, и ей был необходим человек, который составлял бы компанию. Таким человеком стала Лидия. Сама она в то время жила в полной нищете. Была замужем за каким-то русским эмигрантом, непутевым и беспутным. Денег заработать они никак не могли. Мы как-то раз с ней обсуждали фильм «Загнанных лошадей пристреливают», и она сказала:

– Галочка, я знаю, что это такое. Я этим тоже зарабатывала деньги.

Они с мужем танцевали на выживание, а на них делали ставки.

Оказавшись как-то в Ницце, Лидия Николаевна услышала, что мадам Матисс ищет компаньонку. Она и пошла. Ее приняли. Сам Матисс на нее никакого внимания не обращал. Но однажды вошел в комнату жены с каким-то куском бумаги и увидел, как Лидия читает вслух книгу.

– Остановитесь, – сказал он. И тут же принялся делать ее портрет. После этого он рисовал только Лидию. Целый год. По этим рисункам можно понять все чувства Матисса, они совершенно реалистичные, очень эротические, чувственные.

– Она ему так позировала или он представлял?

– Нет, она позировала. Она позировала, а он платил ей как натурщице. В какой-то момент мадам Матисс поставила условие – или я, или Лидия. И Матисс ее уволил ничего не говоря. Просто написал письмо, и Лидия ушла. А Матисс перестал работать.

– Она была замужем в этот момент?

– Нет, Лидия к тому времени уже развелась с мужем. Она ушла. Матисс не работает. Мадам Матисс понимала, что муж – гений. А тут около года прошло, он ничего не делал. Ничего не говорил, ничего не просил, ничего не требовал, просто не работал. И тогда мадам Матисс сказала, что уедет и никогда больше не вернется, но у нее одна просьба – чтобы Матисс никогда с ней не разводился. Он согласился. И будучи настоящим буржуа, не мог не выполнить своего обещания, это совершенно исключено.

– А почему жена так поступила? Свое место в истории хотела оставить?

– Она хотела оставаться мадам Матисс, хотела, чтобы их дети оставались их детьми, вот и все. У Матисса ведь была внебрачная дочь, которую родила какая-то простая женщина. Когда мадам Матисс узнала об этом, она, не спрашивая мнения мужа, взяла девочку в дом и вырастила как дочь Матисса. Эта Маргарет единственная из всех других детей ездила к отцу, когда тот уже жил с Лидией, и в какой-то момент сказала остальным: «Нельзя совсем не общаться. Нельзя отнимать внуков у Матисса, потому что, когда они вырастут, не скажут вам спасибо». Тогда они и выбрали этого Поля, которого Маргарет привозила на месяц или на два месяца к отцу в Ниццу. Лидия Николаевна ухаживала за мальчиком. Сохранилась масса фотографий, сделанных самим Матиссом, – вот Лидия купает маленького Поля в ванне, вот она его кормит, возится с ним… Когда Матисс умер, во главе гигантского наследства встала Маргарет, а после нее – Поль.

– Лидия Николаевна, как я знаю, когда он умер, в тот же день ушла.

– Она была рядом до последних минут. Матисс умер. Лидия вышла из комнаты и пошла к себе. Ночью собрала свои вещи: картины, подаренные ей Матиссом, рисунки с пометками рукой художника “L.D.”, альбомы фотографий его работ – все только с надписью ей, еще какие-то дорогие ей предметы, раковины, которые так любил Матисс, несколько его вещей на память, конечно, все письма и записки к ней, которые бережно хранила многие годы, какие-то мелочи… И – ушла. Навсегда покинула этот дом.

Швейцар внизу, помогая ей сесть в такси, грустно сказал: «Мадам Лидия, это – ваш дом». Но такси тронулось.

– Она рассказывала вам, как хоронили Матисса?

– Были пышные церковные похороны, которых Матисс вовсе не хотел. На его могиле поставили огромный монолит темного мрамора. Лидия возила нас с мужем на могилу. Она не принесла ни одного цветка. Стояла спокойная и отрешенная. Как будто это место не имело к ней никакого отношения. А в общем, так оно и было. Она прожила свою жизнь после Матисса – с Матиссом. Он для нее не умер. Достаточно было хоть немного узнать ее, чтобы в это поверить.

– Не возила ли вас Лидия Николаевна по местам Матисса?

– Мы ездили с ней в городок Сен-Кантен, где до сих пор существует гимназия, в которой учился Матисс. И – недалеко оттуда – на родину художника, в тихий городок Като-Камбрези. Были мы и в Ницце, куда ей, вероятно, труднее всего было каждый раз возвращаться.

Лидия Николаевна – прекрасный гид. Скупые слова, емкие объяснения. Подымаемся в гору.

– Это место называется Симиез, а это отель «Режина», вон на третьем этаже окна – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь – квартира Матисса. А эти окна – его мастерская.

Боже мой! Как коротко и просто. Там прошли почти двадцать лет ее жизни, лучшие двадцать лет. Вокруг – пальмы, заходит солнце. Смотрим на море – пейзаж с картины Матисса.

Лидия Николаевна на ходу спокойно рассказывает, что в квартире всегда было много цветов, а в одной из комнат стояли вольеры для птиц. Матисс заходил сюда в перерывах между работой. Вдруг она улыбается:

– Когда мы ездили в Париж, приходилось брать лишнее купе для клеток, – улыбается еще шире, – а голубей Пикассо подарила я. Он называл меня – голубая Лидия.

– Лидия Николаевна на закате жизни красивым была человеком?

– У нее было потрясающее тело. В 1964 году мы оказались в Англии. Туда же приехала Лидия, чтобы помогать Константину Георгиевичу, потому что ни он, ни мама никакими языками не владели. Конечно, к нему прикрепили переводчика, но хотелось, чтобы рядом находился просто какой-то свой человек. Предстояла поездка в Оксфорд. Константин Георгиевич позвал Лидию Николаевну с нами.

– Я не могу, – сказала она.

– У нее совсем нет денег, – пояснила мама. – Она сюда приехала, но отправиться в Оксфорд уже нет никакой возможности.

Константин Георгиевич попросил переводчика передать организаторам этой поездки, что он хотел бы взять с собой Лидию.

Нас тогда поселили с ней в один номер, и я случайно увидела ее обнаженной. Ей было даже не знаю, сколько лет.

– Наверное, пятьдесят четыре, она, по-моему, 1910 года рождения.

– Да. Слушайте, я была потрясена. У меня даже ноги подкосились, я села и спросила: «Лидия Николаевна, вы любите купаться?» Сама я обожала плавать. «Да, я два раза в год езжу в Ниццу и очень много плаваю».

Я тогда подумала: «Как она любила Матисса, если так сохраняла свое тело как бы в дар ему!» У нее было потрясающей красоты молодое тело. Как в молодости на рисунках Матисса. Никакого влияния возраста, никакого целлюлита… Просто молодое прекрасное тело. Ей ведь даже делал предложение Шагал, еще при жизни Матисса. Но она сказала: «Мне было смешно, Шагал так поступил из зависти к Матиссу, хотел ему напакостить».

– Делекторская пережила Матисса на 44 года, и все эти 44 года посвятила ему?

– Она же трагически умерла. Покончила жизнь самоубийством. Матисс дарил Лидии Николаевне очень много старинных платьев, чтобы потом ее в этих платьях писать. Сохранились ее портреты в этих пышных нарядах с жабо, а еще фотографии – Матисс очень любил ее потом фотографировать. Много фотографий Лидия Николаевна мне подарила. Надев одно из таких платьев с жабо, она легла в ванну и вскрыла вены.

– Почему?

– Она была уже старая, больная, ничего не хотела… Может быть, одиночество. Я не знаю, почему. Это тайна. Но умерла она как бы с Матиссом – в подаренном им платье.

– Говорят, Делекторская просила, чтобы ей в могилу положили его рубашку.

– Этого я не знаю. Одну шелковую рубашку она подарила Володе, теперь я ее найти не могу.

– Рубашку Матисса?

– Да, с вышитыми инициалами на воротничке.

– Почему Лидия Николаевна не написала книгу о Матиссе?

– Она издала несколько книг, но связанных с творчеством Матисса. Личных воспоминаний не оставила ни строчки. Железный человек. Никто не знал, как Матисс работал. Она говорила мне:

– Ну что Пикассо, у него работ полно. А все почему? Потому что напишет картину и оставит, даже если она ему самому не нравится. Если бы Матисс работал, как Пикассо, у него был бы миллиард картин. Но когда Матисс хотя бы чуть-чуть сомневался, он все соскребал и на том же полотне писал другой вариант. Когда я увидела, какие шедевры он соскребает, наняла в Ницце профессионального фотографа, чтобы тот приходил через день и снимал все работы.

Эти пленки Лидия Николаевна сохранила и потом издала в виде альбомов с комментариями самого Матисса. Когда он во время работы что-то рассказывал о своей живописи, она все фиксировала в записную книжечку. Ни слова от себя. Эти издания потрясли в свое время Париж.

Она очень много сделала для Матисса. Вернее сказать – все, что было в ее силах. Матисс в последние годы жизни нередко мог работать только в постели. Лидия Николаевна стала его помощником, подмастерьем, часто – его руками. Когда он занимался огромными декупажами, она раскрашивала фон, сама прикрепляла вырезки. Недаром уже после смерти Матисса разные музеи мира обращались именно к Лидии Николаевне за реставрацией хрупких деталей. Она знала все. Как составлялись краски для фона, как варился клей, помнила всю расстановку деталей.

Более того, однажды внук Матисса Клод нашел в архивах непонятно к чему относившиеся вырезки. Лидия Николаевна сделала из них два больших панно, полных необыкновенного изящества и красоты, украшающих теперь Музей современного искусства в Центре Жоржа Помпиду.

Когда Луи Арагон решил к столетию Матисса в 1969 году издать свою книгу «Анри Матисс. Роман», то позвал «мадам Лидию», с которой познакомился у Матисса в Ницце еще в 1943 году. Лидия Николаевна, конечно, согласилась. Жила на его знаменитой вилле, переделанной из старой мельницы, и работала с автором. Она привезла свои записи, ничего не жалея и не пряча «для себя». Арагон вставил несколько подлинных ее страниц за ее же подписью. Вы видели французское издание этой книги? Потрясающее!

Лидия Николаевна была бескорыстно щедрым человеком каждый раз, когда речь шла о Матиссе.

Когда одна из сотрудниц московского музея писала книгу о художнике, Лидия Николаевна подгадала свой приезд к ее отпуску и целиком отдалась работе.

– Почему Лидия Николаевна попросила, чтобы ее похоронили в Павловске?

– Она не просила.

– Тогда почему могила находится в Павловске?

– Одна из ее племянниц жила в Ленинграде. Племянница умерла, похоронили ее в Павловске. А когда не стало самой Лидии Николаевны, то встал вопрос, где хоронить ее – может быть, в России? Муж племянницы сказал: давайте тоже похороним в Павловске.

– Лидия Николаевна ведь купила себе место на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

– Каждую весну перед своим отъездом мы с Володей там сажали цветочки. Лидия нас возила. Однажды мама приехала в Париж раньше нас, и Лидия ей предложила:

– Татьяна Алексеевна, поедете завтра на мою могилу?

Мама испугалась:

– На какую вашу могилу?

– Ну как, у меня могила на Сент-Женевьев-де-Буа.

– Лидия, вы что?!

– А что? Цветы сажать.

– Что я, с ума сошла, ездить на вашу могилу?

– Там ведь даже выбито ее имя?

– Да. И год рождения. Вот когда я хоронила Володю, то себе сделала тоже такую могилу: ему крест поставила и себе большой каменный крест. Хотела свое имя выбить, год рождения. Но наши так воспротивились – зачем это вы будете… Я ничего предосудительного в этом не вижу и сейчас жалею, что послушалась. Так только бы оставалось приписать дату смерти, и все.

А на Сент-Женевьев-де-Буа рядом с могилой Лидии находилась могила ее сестры Лели, которая умерла раньше. Две могилы. За кладбищем в огромных оранжереях продавались цветы, рассада всякая в горшках. Мы все там покупали, Володя тащил к могилам, сажали, поливали… Проводили целый день на кладбище и были довольны.

– А вы думаете, когда мы приходим на кладбище, есть какая-то встреча с теми, кто там покоится, или нет? Ушедшие что-то чувствуют?

– Конечно. Мы же с ними разговариваем. А зачем мы с ними разговариваем тогда?

– Мы же разговариваем везде, не только там.

– Ну там-то мы лично обращаемся. Я ничего не думаю, я просто так чувствую. Тут нельзя думать, вы это или чувствуете, или нет.