– Когда вы первый раз выступили как рассказчик?

– Когда в филармонию пришел новый директор. Он считал, что филармония – это не эстрада, и распустил все бригады. Я остался без дела. И тогда придумал программу «Забытые страницы», где рассказывал о людях, которые были связаны с Минеральными Водами.

Это оказалось непросто. Одно дело, когда ты просто объявляешь артистов. И совсем другое, когда остаешься с аудиторией один на один. Особенно когда перед тобой такая аудитория, как в санатории имени Горького, принадлежавшем Академии наук, или в правительственных «Красных камнях». Это стоило мне столько здоровья.

– И провалы случались?

– Пожалуйста пример. Я выступаю в санатории «Кавказ». На афише: «Пушкин, Лермонтов, Есенин».

После выступления меня спрашивают:

– А кто-то еще бывал из знаменитостей в Кисловодске?

Отвечаю:

– Толстой, Белинский, Шаляпин, Собинов.

В результате на имя первого секретаря горкома партии отправляется письмо: «У нас выступал человек под странной фамилией Розенфельд и восхвалял Шаляпина. И это в наши годы и в санатории старых большевиков. Думаю, стоит принять соответствующие меры».

Меня вызывает директор филармонии, показывает это письмо и резолюцию на нем: «Примите соответствующие меры».

– Что ты такого рассказал?

– Ничего крамольного. Только упомянул имя Шаляпина.

– Я не могу соревноваться с первым секретарем. Пиши заявление об увольнении по собственному желанию.

Что делать, пишу заявление. Это было в январе 1973 года. А в феврале в газете «Правда» выходит статья «100 лет со дня рождения великого гения мира – Федора Шаляпина». И подпись: «Министр культуры Грузии композитор Отар Тактакишвили».

Я покупаю несколько экземпляров газеты, иду в филармонию и кладу их на стол перед директором. А он отправляет их в горком. Потом сказал мне: «Боря, я разорвал твое заявление».

А в другом санатории один отдыхающий, уже сильно в возрасте, и вовсе устроил скандал по поводу Есенина: «Вы кого пропагандируете? Пьяницу? Зачем сюда пришли!»

И подбил выступить против меня весь зал. Тема вечера была «Женщины в жизни Есенина». Народ с интересом слушал, но все в один голос стали возмущаться:

– Как вы можете рассказывать об этом развратнике, пьянице, забулдыге? Вы его ставите в один ряд с Пушкиным и Лермонтовым. С кем вы сравниваете его? Он что, «Евгения Онегина» написал? Или «Пиковую даму»?

В итоге мы с женой просто сбежали. На счастье, никаких последствий не было. Это уже были восьмидесятые годы.

– В вашем музее вы придумали проводить «Театральные субботы».

– Эту идею я «украл» у художника-передвижника Николая Ярошенко. В нашем городе он выстроил себе дом, называл его Белой виллой и приглашал в гости всех великих гостей Кисловодска. Потом такие же вечера стали проводить уже в музее Ярошенко. Мне это очень нравилось, и я решил устраивать такие же «субботы».

– Как выбирали героев?

– На меня работали культработники в санаториях. Сообщали: «У нас отдыхает такая-то знаменитость». Я старался познакомиться и пригласить выступить у нас в музее.

Однажды приехал композитор Матвей Исаакович Блантер. Я его умолял, уговаривал. Бесполезно.

«Я старый больной еврей. Приехал сюда не для того, чтобы думать, а чтобы лечиться и отдыхать. Что вы от меня хотите? Какие рассказы? Ни за что».

Зато Мстислав Ростропович, наоборот, сам вызвался выступить и рассказать о Матильде Кшесинской, с которой был знаком.

– Вы были до этого знакомы с Ростроповичем?

– Нет, нас свел Кисловодск. Ростропович приехал к нам с гастролями. Сразу велел называть себя Славой. У него было три концерта. На первый его послали в город Черкесск. В клубе не оказалось ни пианино, ни рояля. В итоге на протяжении полутора часов он играл один. Второе выступление проходило в Железноводске. После него Слава пообещал, что приедет в гости. Мы накрыли стол, сидим, ждем. Девять вечера, десять, одиннадцать. Решили уже, что Ростропович передумал. Но он слово сдержал, вместе с дирижером Леонидом Шульманом приехали уже к двенадцати ночи.

Такого удовольствия я прежде не получал. Мы просидели почти до утра. На другой день в 16 часов Ростроповичу предстоял концерт, где он играл соло. А у меня в 12 часов должна была пройти очередная «Театральная суббота», на которой я собирался рассказывать об Айседоре Дункан. Неожиданно Слава предложил: «А давай я приду и расскажу про Кшесинскую».

– Слава, но на афише же написано, что речь пойдет о Дункан.

– Ну и рассказывай о ней, я же тебе не конкурент. А Кшесинская не хуже, чем Дункан. Тем более я стоял у постели умирающей Кшесинской. Ты против?

В нашем зале было 120 мест. В ту субботу народу столько пришло, что даже встать было негде. Я минут на пятнадцать рассказал о Дункан. А потом пришел черед Славы.

Если бы записать тогда его рассказ, равного которому нет! Ростропович ведь потрясающий рассказчик.

– Как обидно, что не сохранилось записи! А какие еще выступления вспоминаете?

– Я горжусь тем, что открыл поэта Дмитрия Ознобишина. Он жил в XIX веке, о нем уже никто не вспоминал. Мне попалось на глаза его стихотворение «Кисловодск», и я понял, что хочу разузнать об Ознобишине все. А как? Ни архивов, никаких других источников нет. Знаем лишь, что он умер в Кисловодске 2 августа 1877 года. В один из дней выступаю в санатории имени Горького. Конечно, рассказываю о Дмитрии Ознобишине, читаю его стихи, сетую, что нет архивов. Я всюду искал – и в публичных библиотеках, и в Ленинке. Нет нигде.

Из зала вопрос: «А может, они за границей?»

– Вполне возможно, их мог вывезти его сын, который жил в Париже. Одна надежда, что Дмитрий Сергеевич Лихачев поедет во Францию и разыщет материалы. Больше рассчитывать не на кого.

После выступления ко мне подходит человек высокого роста: «Здравствуйте, Борис Матвеевич. Я – Дмитрий Сергеевич Лихачев. (Оказалось, он был в зале.) Я вас огорчу, я не собираюсь ехать в Париж. Да и вряд ли там можно так легко что-то найти, как вам кажется. Но я издаю серию книг “Литературные памятники”, я – главный редактор. А мой секретарь Ознобишин – родной внук Дмитрия Петровича. Я вас познакомлю».

– Кто был первым гостем ваших «суббот»?

– Наталья Петровна Кончаловская. Вы понимаете, что такое Кончаловская? Волновался безумно, до этого же никогда такие встречи не проводил. И музея еще не было. Люди просто собрались в фойе филармонии, и Наталья Петровна выступила. Она мне подарила свою книгу об Эдит Пиаф.

– Легко согласилась участвовать?

– Да. Я вообще никогда не унижался, не упрашивал, не уговаривал. Потому что это должно быть веление сердца. Хочешь – пожалуйста, выступи. Нет – извините. Мы провели 360 «суббот». О каждой можно сделать особую главу в книге, потому что эти люди неповторимы.

Отношения складывались по-разному. Композитор Людмила Алексеевна Лядова на предложение выступить ответила согласием, только уточнила:

– А сколько вы заплатите?

– У нас все бесплатно.

– Бесплатно поют только птички. А артисты бесплатно петь не должны.

– Людмила Алексеевна, это общественный музей.

– Меня не интересует общественный или государственный. Меня интересует, вы можете заплатить или нет. Иначе нам нет смысла продолжать разговор.

– А у меня ведь есть целый фонд Людмилы Лядовой.

– Что такое фонд?

– Это материалы, собранные о вас. Я даже знаю вашу первую любовь.

– Я сама о ней уже забыла. И кто же это?

– Миша Шнейдер.

– Боже, я даже похолодела. Да, это была моя первая любовь. А откуда вы знаете?

– Миша Шнейдер работал у нас в филармонии, он мне рассказывал. Сейчас он уехал, но я знаю, куда и с кем. Вы можете посмотреть ваш фонд? У нас есть ваши произведения, ноты.

– Хорошо, что они у вас есть. Даже у меня их нет.

Она пришла, я достал папку с надписью «Людмила Алексеевна Лядова, народная артистка РСФСР».

Людмила Алексеевна внимательно все просмотрела и под конец сказала:

– Я просто обязана у вас выступить бесплатно. Я ваша большая должница.

– А Ираклий Андроников у вас выступал?

– Нет, он просто приходил в музей. Последний раз позвонил нам и сказал: «Борис Матвеевич, просите все, что угодно. Я буду вашей золотой рыбкой, я сижу за одним столом с Косыгиным». Алексей Николаевич Косыгин жил в том же санатории, что и Андроников. Их номера располагались по соседству. Косыгин был вторым человеком в стране, занимал пост председателя Совета министров СССР. Ходил по городу так, что его охрана была незаметна. Заглядывал в магазины, запросто разговаривал с людьми.

– Что вы в итоге попросили у Андроникова?

– Ничего. У него в семье случилась трагедия, погибла дочь Манана. И Ираклий Луарсабович срочно улетел в Москву. Мы с ним только и успели, что погулять по парку. Он мучился высоким давлением, под 220, врачи очень беспокоились. Но прогулки позволяли.

– А золотым ключиком для вас стал Кисловодск. Вдова Прокофьева Мира Мендельсон, которая ни с кем не встречалась, вам не смогла отказать. Все решили слова о том, что вы из Кисловодска.

– Для нее Кисловодск был самым важным городом, именно здесь Мира познакомилась с Прокофьевым. Когда я ей позвонил и попросил встретиться, она сначала отказалась. Тогда я сказал, что из Кисловодска, и назвал адреса их любви. Это ее зацепило: «Приезжайте прямо сейчас».

Я отправился в Камергерский переулок, тогда он назывался проездом Художественного театра. Когда-то в этой квартире у Мендельсон была комната в коммуналке, потом ее расселили и там жили только они с Прокофьевым. Мне запомнилась та роскошная квартира и Мира, которая лежала на диване. Сначала я начал рассказывать о том, что знаю. Прокофьев ведь часто бывал в Кисловодске. В одном из писем художнику Петру Кончаловскому он пишет, что «видел в Кисловодске Шаляпочку», так называл Федора Ивановича. Именно в нашем городе Сергей Сергеевич написал оперу «Семен Котко».

А потом уже пришел черед рассказывать Мире Мендельсон. Она подробно вспоминала, как они познакомились с Прокофьевым, это произошло в санатории. Она была откровенна, рассказала, как увела его из семьи. Незадолго до нашей встречи вышел богато иллюстрированный альбом про Прокофьева. Мира подарила мне предпоследний экземпляр, подписав для нашего музея.