– В Новосибирске вы работали в филармонии. Я знаю, что однажды пришлось вести концерт Вертинского.

– Меня попросили. Это было зимой, в декабре месяце. Первый концерт должен был состояться под Новосибирском в рабочем клубе. В дороге Вертинский не проронил ни слова, сидел весь закутанный в длинный шарф, берег горло.

Когда приехали, первое, что он мне сказал, грассируя: «Молодой человек, спуститесь вниз, попросите мне веничек почистить фрак и стакан горячего чая. Не откажите в любезности».

Я спускаюсь вниз, а там только одна гардеробщица. Говорит: «Продано шесть билетов». Она сделала чай, дала щетку. Я все это принес Вертинскому.

– Молодой человек, это моча, а не чай. Такой щеткой чистят обувь, а мне надо почистить фрак.

Как вы думаете, мог я найти что-то другое в Кривощеково, в рабочем поселке в декабре? Отправился в первую попавшуюся пятиэтажку, позвонил в первую же квартиру и объяснил ситуацию.

– А вы пустите двоих бесплатно?

– Конечно! (Я же помню, что там всего шесть билетов продано.)

Хозяйка дала роскошный веничек, налила фамильный крепкий чай.

– Другое дело, – сказал Вертинский.

Это был весь наш разговор.

Перед концертом сказал:

– Молодой человек, выйдите и скажите: «Вечер добрый! Лауреат Сталинской премии Александр Вертинский». И уходите. А в конце скажите: «Концерт окончен». Все. Никаких других пояснений, пожалуйста, не делайте.

После концерта мы приехали в центральную гостиницу Новосибирска. Вертинский обратился еще с одной просьбой:

– Как сообразить насчет девочек?

Я растерялся: декабрь, одиннадцатый час ночи. Где я кого-то найду?

– Напротив нашей гостиницы есть оперный театр, – сказал Александр Николаевич. – С левой стороны от него общежитие кордебалета. Попросите пару девушек, кто согласится с нами поужинать, чтобы это был приятный ужин, а не холостяцкий завтрак. Просто пообщаться. Мы ничего от них не требуем и обещаний не даем.

Конечно, я пошел в это общежитие на всякий случай. Постучал в первую же дверь, мне открыли, я с порога сказал, что Александр Вертинский приглашает на прощальный ужин – у него даже песня есть такая: «Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин». Две незнакомые девушки тут же согласились: «Подождите на улице, мы оденемся и выйдем». Мне они напоминали две селедки. Даже не селедки, а кильки – тоненькие, одетые как попало. Но где я возьму других? Одиннадцатый час. Холод! Мороз тридцать с лишним градусов.

Дорога к общежитию, уговоры и путь к гостинице составили минут пятнадцать, не больше. Все произошло так молниеносно, что я даже не успел опомниться. Когда я завел их в номер Вертинского и увидел стол, который приготовил Александр Николаевич, то замер: такой красоты, клянусь, никогда не видел. Балык, икра, крабы, сыр, шпроты, килька… Не просто килька, она еще завернута как-то была очень красиво. Это был такой стол, что можно сойти с ума, – вплоть до консервированного зеленого горошка, которого мы в то время даже не видели. Мы сели, и он начал с таким блеском и восторгом рассказывать о своей жизни, о Шанхае, о Париже… Я не мог оторваться! Время пролетело незаметно. Я не преувеличиваю – когда посмотрел на часы, они показывали половину четвертого утра. Я попрощался и ушел. Дома, представляете, что у меня было? Бабушка, мама меня ждали домой часов в одиннадцать. Что они могли подумать? Телефонов-то не было.

– А как Вертинский отреагировал на то, что в зале было мало людей?

– Ну в результате людей собралось побольше, человек пятьдесят – шестьдесят. А на другой день предстояло его выступление в концертном зале филармонии уже в Новосибирске. Меня попросили провести концерт и там. Я согласился, мне шесть рублей платили. И вот уже тут было столпотворение, за десятки метров до входа спрашивали лишний билетик. Я обомлел. Там, в Кривощеково еле-еле собрали пятьдесят человек, а тут восемьсот; и не два человека, а сто человек просят лишний билетик. Что творилось, я вам передать не могу.