– Азарий Михайлович, расскажите, пожалуйста, о вашем удивительном дедушке – Михаиле Мессерере.

– Михаил Борисович был действительно невероятным человеком, очень высокой культуры. Будучи зубным врачом, увлекался литературой, изучением языков. В семьдесят лет, представьте, выучил английский. Было и еще одно увлечение, итог которого – девять человек детей.

Всю эту орду он умудрился привезти в Москву и пусть с большим трудом, но дал всем образование. Удивительно, как один зубной врач смог воспитать такое количество людей.

Его усилия не пропали даром, большинство потомков связали свою жизнь с искусством. Старший сын Азарий, в честь которого меня назвали, был драматическим актером, дружил с Евгением Вахтанговым и Михаилом Чеховым, играл во втором МХАТе. Он привнес очень много в семью, в том числе и для Майи, которая под его влиянием полюбила драматическое искусство. Асаф и Суламифь Мессереры стали артистами балета. По актерской дорожке пошли и Елизавета Мессерер, которая служила в театре имени Ермоловой, и наша мама Рахиль – одна из первых выпускниц ВГИКа и актриса немого кино. Все они посвятили себя искусству и в 1936 году объединились, чтобы провести совместный творческий вечер семьи Мессереров в здании МХАТа 2-го на площади Свердлова.

– Я знаю, что с деньгами в семье всегда было сложно, но при этом на двери стоматологического кабинета висела табличка с надписью: «Зубной врач Мессерер. Солдатам и студентам бесплатно».

– Я прекрасно помню эту эмалированную табличку, которая в мое время уже была снята с двери в доме на Сретенке и на старой кухне служила поддоном, куда стекала вода с помытой посуды.

– А самого Михаила Борисовича вы застали?

– Деда не стало, когда мне было пять лет, но я очень хорошо его помню. Особенно бородку и тросточку, которой он изящно помахивал во время прогулок. Дед всегда крепко держал меня за руку, поскольку я так и норовил от него сбежать. Мне это страшно не нравилось, и я всячески пытался вырвать свою ладошку.

– Вы видели фильмы, в которых снималась ваша мама, Рахиль Михайловна?

– Конечно. Я их с удовольствием смотрю. Как ни странно, старые пленки отлично сохранились. Галоидное серебро, содержащееся в эмульсии пленки, сохранило очень хорошее качество. У меня довольно много обрезков кинолент с мамиными фильмами, которые я всегда рассматривал через диапозитив.

– Как познакомились ваши родители?

– Когда отца направили в Узбекистан создавать новую кинематографическую студию, мама как раз заканчивала ВГИК. Ей предложили поехать вслед за отцом для съемок каких-то пробных картин. Узбечки тогда не соглашались вставать в кадр, это было запрещено – они носили паранджу и соблюдали все обычаи. Поэтому роли узбекских девушек играла мама. Она рассказывала, что для того, чтобы выйти за пределы съемочной площадки, приходилось полностью закрываться. Пройти женщине по улице с раскрытым лицом было невозможно. Однажды мама покинула киностудию, позабыв это правило, и тут же услышала крики в свой адрес, в нее полетели камни. Тем не менее причастность к созданию чего-то нового ее страшно окрыляла. Мне самому в дальнейшем тоже не раз доводилось испытывать ощущение первопроходца.

– Когда мама перестала сниматься?

– Последний фильм вышел в 1929 году, он назывался «Сто двадцать тысяч в год». Мама снималась в нем с Верой Марецкой. Картина, к сожалению, не сохранилась. А вот фильм «Прокаженная» я очень хорошо помню. По сюжету, главная героиня изменяет мужу, и тот, чтобы отомстить, бросает ее под копыта конского табуна. Майя рассказывала, с каким ужасом она смотрела этот фильм. Рыдала, несмотря на то что живая мама сидела с ней рядом, держала за руку и утешала: «Успокойся, со мной ничего не случилось, я здесь».

– Рахиль Михайловна ведь поначалу встречалась с братом вашего отца.

– Да, все могло быть по-другому, и я мог не сидеть здесь с вами. Действительно, в общей компании папа и мама оказались благодаря моему дяде Владимиру, который вместе с мамой учился во ВГИКе и очень ей симпатизировал. На свое несчастье, он познакомил маму с братом Михаилом. Тот оказался активней. К сожалению, Владимир очень рано погиб. Во время войны он служил в десантных войсках и был убит немцами, когда приземлился на парашюте.

– Вы родились в страшном 1937 году, который не обошел стороной вашу семью.

– Радость материнства для мамы была омрачена арестом отца, которого я так никогда и не увидел. Его арестовали еще до моего рождения, обвинив в контрреволюционной деятельности. Отца допрашивали, страшно мучили, но ложные признательные показания против себя он дал только в обмен на информацию о том, кто у него родился. У нас дома вдруг раздался телефонный звонок, мама сняла трубку и услышала один-единственный вопрос: «Кто у вас родился?». Она ответила: «Сын». Трубку тут же повесили. Потом, когда подняли архивы, сопоставили даты и числа, стало ясно, что все обвинительные документы отец подписал после этого звонка.

– Рахиль Михайловна не понимала, что означает приговор «Десять лет без права переписки»?

– Не понимала. Уже когда она вместе со мной оказалась в лагере и получила от сестры в передаче мешочек конфет «Мишка на Севере», решила, что это знак. Якобы таким образом Суламифь Михайловна хочет сообщить, что Миша жив и находится где-то на Севере. Мама до конца верила, что отец вернется.

– Маму тоже в итоге арестовали, как жену врага народа. Она что-то рассказывала вам о Бутырке?

– Мама описывала камеру – духота, пар, много народа… настолько много, что не было места, чтобы присесть. А над всем этим – огромная лампа в двести ватт. Она не гасла даже ночью. У меня маленького даже привычка появилась, засыпая, закрывать глаза согнутой в локте рукой. Эта привычка у меня надолго сохранилась.

– Как мама дала понять родным, в каком лагере находится?

– После Бутырской тюрьмы были сформированы эшелоны, которые шли в Казахстан. В одном из вагонов ехали мы с мамой. Это я все рассказываю с ее слов, конечно, потому что мне самому восемь месяцев было. В этом вагоне политические заключенные соседствовали с настоящими уголовницами. И вот одна из уголовниц сообщила матери, что нас везут в Акмолинск. На маленькой бумажке, которую давали, как это называлось, для оправки, мама размоченной слюной спичкой нацарапала адрес своего отца, фамилию Мессерер и несколько слов: «Едем в Казахстан, Азарик со мной». Следующую сцену я вижу как в кино. Мама пробралась к решетчатому окошку и, увидев двух стрелочниц, помахала им этой бумажкой. Одна стрелочница отвернулась, вторая кивнула. Тогда мама выбросила сквозь прутья решетки свою записку. Подхваченная ветром, она перелетела через эшелон. Стрелочница проводила ее глазами и снова кивнула. Поверить в это невозможно, но записка дошла до семьи. Благодаря ей моя тетя Суламифь Мессерер стала хлопотать о том, чтобы нас выпустили из лагеря хотя бы на поселение. И добилась – после полутора лет хлопот. Так что первые мои собственные воспоминания – это уже ссылка, Чимкент, мелкая пыль и высоченные тополя.

– Вы уже во взрослом возрасте оказывались в тех местах? Там, насколько я знаю, открыли монумент «Арка скорби».

– Меня пригласили на это открытие. Мамы уже, конечно, не было в живых. После церемонии открытия Нурсултан Назарбаев устроил прием, во время которого спросил у меня: «И вы тоже здесь сидели?» Я ответил: «Нет, я там лежал». Мне ведь было всего восемь месяцев. Но на той земле я научился ходить. И до сих пор хожу.

– Мы не раз встречались с вами в квартире, где когда-то жила Рахиль Михайловна. Она сама занималась обстановкой дома?

– Мама долгое время не могла заниматься вообще никакой обстановкой, потому что мы всегда жили в чужих домах. Сначала это был служебный домик на Шпицбергене и квартира в Гагаринском переулке, конфискованная после ареста отца, затем лагерный барак в Акмолинске и глиняная мазанка в Чимкенте, потом коммуналка Суламифи Михайловны за Большим театром… У мамы не было возможности обзаводиться большим количеством вещей и тем более обставлять очередное временное жилье по своему вкусу. Первую отдельную квартиру мы получили на Пушкинской площади, в доме под номером 16/2. Большой театр тогда готовился к ремонту, и в связи с этим коммуналку в Щепкинском проезде стали расселять. Окна новой квартиры выходили на памятник Александру Сергеевичу, а прямо под нами располагалось ВТО. Прожили мы на Пушкинской довольно долго. Когда в 1975 году началось строительство станции метро «Площадь Пушкина», из-за колебаний по дому пошла трещина и нас, благодаря хлопотам Майи, переселили на улицу Горького. Сюда к нам каждый день после репетиций «Кармен-сюиты» приходил Альберто Алонсо. Пока мама готовила обед, он рассказывал, как идет работа над постановкой. Приезжая в Москву, я, конечно же, возвращаюсь сюда. Здесь все по-прежнему, даже мебель, знакомая мне с самого детства. Горка, буфет и круглый стол, за которым, если его раздвинуть, умещалось 24 человека, принадлежали Суламифи Михайловне и стояли в Щепкинском проезде. Когда она из коммуналки переехала в собственную квартиру, все оставила нам.

– Рахиль Михайловна, перестав сниматься в кино, больше нигде не работала?

– Однажды мама предприняла попытку устроиться кассиршей в аттракцион «Гонки по отвесной стене», в котором участвовал муж ее сестры, Суламифи Михайловны, Гриша Левитин. Для этого мама даже поехала с ним в Таллин, где был установлен этот аттракцион. От мамы требовалось из специальной кабинки продавать билеты. Попытка оказалась неудачной. Будка кассира не отапливалась, мама в ней все время мерзла. К тому же, она не умела обращаться с деньгами – постоянно путалась и обсчитывалась. Тогда стало окончательно ясно, что ее призвание – это семья.

– Из чего складывался день вашей мамы Рахили Михайловны?

– День начинался очень рано и не заканчивался, кажется, никогда. Распорядок дня в семье со всеми классами, репетициями, утренними и вечерними спектаклями не поддавался контролю. Все вертелось вокруг мамы не утихая. Она полностью взяла на себя заботы по дому. Еще когда мы жили в Щепкинском проезде, прилагала максимум усилий, чтобы облегчить жизнь Суламифи Михайловны. Она штопала, стирала, занималась уборкой, отстаивала колоссальные очереди в магазинах и возвращалась домой нагруженная донельзя. Наши окна в Щепкинском проезде выходили на ЦУМ, и я прекрасно помню, как мы с Майей однажды наблюдали за мамой, когда та подходила к дому с какой-то невероятно тяжелой авоськой в руке. Я тогда в шутку сказал: «Как будто это не мама несет авоську, а авоська тащит маму за собой».

– А что самое вкусное готовила?

– Каких-то роскошных застолий я не припомню, на них просто не оставалось времени. Но мне нравилось блюдо под названием «Зашитое», это фаршированные куриные шейки. Еще она пекла чудесный хворост. Майя очень любила мамину стряпню. Моментально все съедала, после чего с недовольством говорила: «Ну вот, опять я обожралась».

– В мемориальной квартире Майи Михайловны одни из самых трогательных экспонатов – ее детские ботиночки и игрушечный сервиз. Мама сохраняла все это, догадываясь, что когда-нибудь появится музей?

– Мама не старалась нарочно сохранить какие-то Майины бытовые вещи, ни о каком музее она и думать не могла. Детские ботиночки и кукольный фарфоровый сервиз, которые стали экспонатами, скорее исключение. Мама сберегла их как воспоминание о Шпицбергене и об отце. А еще у Майи была замечательная фарфоровая кукла – большая, размером с настоящего ребенка. У куклы вращались глаза и закрывались ресницы. Я застал ее уже в разбитом состоянии. Как-то попытался склеить, но безуспешно. Майя переживала, это был подарок отца.

– Какими были последние годы Рахили Михайловны?

– В конце жизни мама получила возможность путешествовать. Гостила в Англии у Суламифи Михайловны, съездила в Америку, в Израиль к двоюродным сестрам, которым удалось спастись бегством в период Холокоста. Довольно долго прожила в Мадриде, когда я работал в Испанском национальном балете. Приезжала в Марсель, где я работал с Роланом Пети, затем в Париж…

Мама дожила до девяносто одного года. Незадолго до этого я приехал в Москву и увидел, как она стала слабеть. Силы постепенно покидали ее. Мама не болела, а просто, как свеча, угасала. Даже от еды перестала получать удовольствие. Исключением была переспелая хурма, которую мама очень любила до самых последних дней.

Рядом с ней неотступно находился ее младший брат, мой дядя Александр Михайлович, Нодик, как мы все его называли. Он со своей предельной внимательностью даже провел из маминой спальни в свою комнату веревку с привязанным на одном конце колокольчиком. Боялся, что ей может что-то понадобиться, а он не проснется, не услышит.

Колокольчик не пригодился, потому что мамы не стало во сне. Я в это время по приглашению Виктора Уайте находился в Мадриде, давал классы для его труппы. Но тут же прервал работу, извинился и вылетел в Москву на похороны. Майя в это время гастролировала по Японии и приехать не могла. Узнав о случившемся, позвонила мне, плакала и повторяла: «Как же мы теперь без мамы…»