– Великую роль в судьбе вашей семьи, конечно, сыграла Суламифь Михайловна. Что это была за женщина?

– Родная сестра мамы. Она действительно сыграла решающую роль и в моей жизни, и в жизни моего брата Александра, и, конечно, в жизни Майи. Своими хлопотами она достучалась до самых высоких чинов, которые вызволили нас из лагеря. Она поехала в Казахстан, в Акмолинск – в совершенно дикое тогда место. Поезд шел несколько суток. Оказавшись на железнодорожной станции, она не знала, как преодолеть последние километров тридцать до лагеря. Но вдруг увидела грузовик, за рулем – солдатик из лагерной охраны. Она убедила его взять с собой. Когда уставший солдатик стал засыпать за рулем и его голова оказалась у нее на плече, Мита (так домашние называли Суламифь Михайловну) растолкала его и сама повела машину. Представьте, прима-балерина Большого театра за рулем полуторки!

– Она ведь удочерила Майю Михайловну?

– Было такое. Действительно, Майю и Александра распределили по родственникам. Тогда была такая практика – детей врагов народа отдавали в детские дома. Майю взяла Суламифь Михайловна, брата Александра – Асаф Михайлович, у которого подрастал сын Борис Мессерер.

– Суламифь Михайловна поставила, наверное, самый первый танец для Майи?

– Самым первым танцем, скорее всего, стала Русалочка из сказки «Русалка», которую поставила мама на Шпицбергене. Но автором первого профессионального танца стала, конечно, Мита. В нашем архиве сохранилась фотография, на которой зафиксирована первая проба «Умирающего лебедя» – в кадре Мита поправляет Майе руки.

– Чем «Лебедь» Суламифи Михайловны отличался от «Лебедя» Михаила Фокина?

– Канву номера действительно придумал Фокин. Но он поставил «Умирающего лебедя» для Анны Павловой. Разница в том, что Павлова выходила с па-де-буре по заднику сцены лицом к публике. А Суламифь Михайловна придумала для Майи выход спиной, потому что со спины движение рук читалось лучше. Это очень важный момент. Ну и потом, Майя импровизировала. Она никогда не танцевала два раза одинаково. Всегда привносила что-то новое, придумывала движение кисти, или шеи, или руки, или поворот. «Умирающий лебедь» не имеет четкой структуры. Этот номер – поле для импровизации.

– Как Рахиль Михайловна отнеслась к решению Суламифи не возвращаться в Советский Союз?

– Когда Суламифь Михайловна с сыном Мишей решили остаться в Японии, мама в сердцах сказала: «Я так и знала!». Майя в этот момент находилась рядом с ней и слишком буквально восприняла эту реплику. Она решила, будто мама была посвящена в планы сестры. Винила маму за то, что та не предупредила ее о готовящемся побеге. Но это, конечно, неправда. Маме и в голову не могло прийти, что Мита с сыном решат остаться за границей. Новость об их побеге прозвучала как гром среди ясного неба.

Конечно, этот поступок Суламифи Михайловны в какой-то степени отразился на всех Мессерерах-Плисецких. Но восьмидесятые годы – не тридцатые, наступало время больших перемен. Без всяких осуждений и претензий мама продолжала и дальше общаться с Митой, насколько позволяло расстояние. Даже навещала ее, когда та переехала в Лондон. А я присутствовал на награждении Суламифи Михайловны орденом Британской империи, который сопровождался титулом Дамы. Церемония проходила в Букингемском дворце. По этикету туда надлежало явиться в шляпе. В поисках головного убора для будущей Дамы мы, кажется, объехали все магазины Лондона. За несколько часов до встречи с принцем Чарльзом набрели, наконец, на магазинчик, специализирующийся на прокате шляп. Там-то и обнаружили подходящий вариант. Шляпу взяли всего на два часа, а начало церемонии задерживалось. Мита страшно переживала, что закончится время проката и она не успеет вернуть шляпу.

Само награждение проходило довольно быстро. Получив свой орден, каждый из награжденных продвигался дальше. Заминка случилась, когда подошла очередь Миты. Она в свои девяносто два года поприветствовала принца Чарльза балетным реверансом. Тот, чтобы прикрепить на ее жакет орден, вынужден был чуть ли не вдвое согнуться. Покончив с награждением, Чарльз сказал:

– А знаете, госпожа Мессерер, я с детства знаком с русским балетом. Когда в 1956 году Большой театр впервые приехал на гастроли в Лондон, моя бабушка взяла меня на «Бахчисарайский фонтан».

Суламифь Михайловна в тех исторических гастролях участвовать не могла, поскольку уже сошла со сцены. Но это не мешало ей принимать комплименты от принца Чарльза за весь Большой театр и вообще за весь великий русский балет.