Хаос.

Щупальца бьют по пирсу — доски разлетаются в щепки, люди уклоняются кто куда. Одно щупальце проносится надо мной — падаю, откатываюсь, чувствуя, как воздух свистит над головой. Другое — бьёт туда, где я только что стоял, и древесина взрывается фонтаном острых обломков.

Тварь огромна. Невозможно огромна. Щупальца хлещут по воде, по пирсу, по всему, до чего могут дотянуться. Присоски липнут к доскам и отрывают их с мясом. Глаза — огромные, каждый с мою голову — смотрят на нас с холодной, древней яростью.

Рыбы с зелёными глазами — повсюду. Кусают, рвут, отвлекают. Один из бойцов Котова кричит — три рыбины вцепились ему в руку, ещё две — в ногу.

— Щиты! — кричит Даниил, а я врываюсь в бой.

Волна магии расходится от наших — синеватая, мерцающая. Рыбы отлетают, шлёпаются на мокрые доски. Бойцы топчут их ногами. Хруст, брызги, вонь.

Котов — в самом центре боя. Я вижу его краем глаза — он не прячется, не уклоняется. Идёт вперёд, прямо на тварь. На его руках вспыхивают печати — фиолетовые, сложные, переплетённые узорами, которых я ещё не видел. Он касается щупальца — и печать прожигает плоть насквозь. Дым, шипение, запах горелого мяса.

В руках Ярослава из ниоткуда появляется оружие. Огромный боевой молот, сотканный из молний. Котов хватает его обеими руками, замахивается — и бьёт.

Удар сотрясает весь пирс. Щупальце содрогается, отдёргивается. На месте удара — глубокая рана, из которой хлещет чёрная кровь.

— Давно так не веселился! — хохочет Ярослав, и в его голосе — чистый, незамутнённый восторг боя.

— Оставь и мне веселье! — смеюсь и замахиваюсь битой, чтобы отбить летящее на меня щупальце.

Я понимаю его. Понимаю это чувство — когда враг перед тобой, когда всё просто и ясно, когда не нужно думать о политике, интригах, предательствах. Только ты, твоё оружие и тварь, которую нужно убить.

Цыпа — рядом со мной. Долбит щупальце своими кастетами — не тупо, как раньше, а умно. Уворачивается от контратаки, отступает на шаг, бьёт снова. Уроки Мастифина не прошли даром — парень наконец научился думать в бою, а не просто переть напролом.

— Держу! — орёт он, вцепившись в одно из щупалец обеими руками. Мышцы на его руках вздуваются канатами, лицо краснеет от натуги. — Режьте!

Мастифин появляется из ниоткуда. Одна рука — но в ней клинок, который сверкает в свете зелёного сияния. Два удара — быстрых, точных, смертоносных. Щупальце отсечено. Падает на пирс, извиваясь, разбрызгивая чёрную кровь. Присоски всё ещё сокращаются, пытаются за что-то ухватиться.

Монстр ревёт.

Звук такой, что закладывает уши. Низкий, вибрирующий, первобытный. Звук, от вот-вот кровь из ушей хлынет.

Но мы продолжаем драться.

И тут — Ирина.

Моя порталистка стоит в стороне, бледная как смерть, руки вытянуты вперёд. Я вижу, как она концентрируется — вены на висках вздуваются, губы шевелятся беззвучно.

Портал открывается прямо перед очередным щупальцем. Багровое сияние — яркое, режущее глаза. Тварь не успевает остановиться, влетает внутрь. Ирина делает резкий жест рукой — портал схлопывается.

Щупальце отсечено. Чисто, ровно, будто бритвой. Культя дёргается, брызжет кровью.

— Молодец! — кричу я.

Она бледная, измотанная — порталы забирают много сил, а такие порталы — ещё больше. Но она улыбается.

Активирую хвост скорпиона из родового кольца. Сияние обволакивает руку, вытягивается вперёд — полупрозрачный хвост с острым жалом на конце. Бью — жало впивается в тело монстра, глубоко, до самого основания. Впрыскиваю яд — весь, сколько есть.

Тварь дёргается. Содрогается всем телом, но не замедляется.

Яд Скорпиона на неё не действует. Или действует, но слишком медленно. Слишком она огромна, слишком древняя.

Нужен огонь.

Выпускаю пламя — оранжевое, с зелёными прожилками. Огонь охватывает щупальце, которое тянется ко мне — и тварь отдёргивается. Плоть шипит, дымится, обугливается.

Огонь её жжёт, и твари больно. это очень хорошо.

— Бей по телу! — кричит Котов, отбивая очередную атаку своим молотом. — Щупальца — отвлечение! Нужно добраться до центра!

Пелагея — быстрая, как тень. Я едва успеваю следить за её движениями. Ножи мелькают в её руках, режут, кромсают. Присоски отваливаются от щупалец, чёрная кровь брызжет во все стороны. Она не пытается убить — она калечит, ослабляет, не даёт твари сконцентрироваться на ком-то одном.

Мастифин прикрывает её. Отсекает то, что Пелагея надрезала. Монстр теряет щупальца — одно за другим. Уже пять культей дёргаются на месте отрубленных конечностей. Чёрная кровь заливает пирс, делает доски скользкими.

Но тварь не слабеет, лишь становится злее. Движения — быстрее, яростнее. Оставшиеся щупальца бьют с удвоенной силой.

И тут — щупальце хватает меня.

Обвивается вокруг ноги — сжимает так, что кости трещат. Боль — острая, пронзительная — пронизывает всё тело.

Рывок — и я под водой.

Крики сверху глохнут мгновенно. Холод обжигает кожу — вода ледяная, особенно в это время. Давление — мгновенное, страшное — сдавливает грудь, виски, глаза.

Тварь тащит меня вниз. К светящемуся телу. К центру.

Открываю глаза — вода мутная от крови и взбаламученного ила, но свечение видно. Зелёное, пульсирующее. И внутри этого свечения — что-то. Что-то яркое, концентрированное.

Шар? Камень?

Сердце?

Эх, тварюга, это ты зря. Мне туда и надо!

Щупальце сжимает сильнее. Боль в ноге становится невыносимой — кажется, ещё немного, и кость хрустнет. Воздух кончается. Лёгкие горят, требуют вдоха. Перед глазами плывут чёрные пятна.

Но я концентрируюсь и удерживаю биту крепче. Вызываю силу Сольпуги. Пламя вспыхивает — оранжевое с зелёными прожилками, сначала оно тягучее, а потом становится ярким, как маленькое солнце. Вода вокруг закипает мгновенно. Пузыри, пар, шипение. Температура — такая, что должна была сварить меня заживо.

Но не варит. Огонь — мой, а монстр отпускает.

Щупальце отдёргивается, обожжённое до кости. Я свободен.

Рвусь вперёд — не наверх, к воздуху, а вглубь. К светящемуся телу твари. Сейчас или никогда.

Тело монстра — скользкое, мерзкое — обволакивает меня со всех сторон. Плоть — полупрозрачная, желеобразная. Я плыву сквозь неё, продираюсь, отталкиваю руками. Омерзительно. Но я не останавливаюсь.

И вижу его.

Сердце.

Огромный зелёный камень — размером с мой кулак. Пульсирует, светится. Источник силы твари. Источник зелёного свечения. Источник всего.

Как могу бью битой, стараясь повернуть её магнитом к сердцу твари. Удар проходит сквозь плоть. Камень — выворачивается, отрывается, падает мне в руку. Горячий, пульсирующий, живой.

Вырываю его, отталкиваюсь ногами от тела монстра. Плоть расступается, выпускает меня.

Рвусь вверх.

Тварь содрогается — всем телом, от кончиков оставшихся щупалец до самого центра. Но не умирает. Движения — всё ещё мощные, всё ещё опасные. Щупальца бьют беспорядочно, но не менее смертоносно.

Один макр добыт. Но она жива.

Значит — у неё больше одного сердца. Что там на уроках биологии рассказывали? Вроде у осьминогов три сердца. Может, и у этой твари их три?

Лёгкие горят. Чёрные пятна перед глазами сливаются в сплошную темноту. Нужен воздух. Сейчас. Немедленно.

Выныриваю — хватаю воздух ртом, жадно, судорожно. Кашляю, плююсь водой. Грудь разрывается от боли, но я дышу.

— Минус одно сердце! — ору я, едва узнавая собственный голос. — Но их больше!

Котов — на краю пирса, весь в чёрной крови твари. Молот в его руках потускнел, но всё ещё держится.

— Три! — кричит он. — Как у настоящего осьминога! У них три сердца!

— Откуда знаешь⁈

— Читал в детстве! — он хохочет, отбивая очередное щупальце. — Биология морских тварей!

Три сердца. Значит — ещё два. Я был прав.

Монстр — в ярости. Потеря одного сердца не убила его, но разозлила. Атакует яростнее, беспорядочнее. Оставшиеся щупальца бьют во все стороны — по пирсу, по воде, по воздуху.

Один из бойцов Котова не успевает увернуться. Щупальце сбивает его с ног, швыряет в воду. Он исчезает под поверхностью.

— Вытащите его! — орёт Котов.

Двое бросаются на помощь.

Команда отвлекает, сдерживает. Ирина — уже едва стоит на ногах, но откусывает ещё одно щупальце порталом. Цыпа держит другое, не давая ударить — мышцы на его руках дрожат от напряжения. Мастифин рубит третье — методично, безжалостно.

Пелагея кричит что-то, указывая на воду. Я не слышу слов, но понимаю: пора.

Ныряю снова.

Вода — мутная, как болотная жижа. Свечение внутри тела — слабее, чем раньше. Одно сердце мёртво — осталось два.

Ищу второе. Плыву внутрь тела — снова сквозь желеобразную плоть, снова сквозь омерзение. Лёгкие уже болят, но я терплю. Одна минута. Может, полторы. Больше — не выдержу.

Вижу.

Ещё один камень. Глубже, ближе к центру. Меньше первого, но светится так же ярко.

Огонь — чтобы расчистить путь. Плоть отступает, съёживается, кажется, даже слышу визг твари. Удар — бита врезается в камень.

Камень — в руке. Горячий, пульсирующий.

Рвусь наверх.

Выныриваю.

— Второй! — кричу, поднимая руку. — Остался один!

Монстр слабеет. Это видно невооружённым глазом. Движения — медленнее, неувереннее. Щупальца — обвисают, теряют силу. Свечение внутри тела — едва заметное.

Но тварь всё ещё жива. Всё ещё опасна. Одно из щупалец бьёт по пирсу — доски разлетаются, кто-то кричит.

— Последний! — кричу я. — Держите её!

Ныряю в третий раз.

Тело твари — уже почти не сопротивляется. Плоть расступается передо мной, как вода. Я плыву сквозь неё легко, быстро. Свечение впереди — слабое, едва заметное.

Третье сердце — в самом центре. Глубже всех. Самое большое из трёх.

Замахиваюсь. Бью.

Бита проходит сквозь плоть. Камень — в руке. Самый яркий из трёх, самый горячий.

Рвусь наверх.

Выныриваю.

И — тишина.

Монстр замирает. Огромное тело — неподвижное, безжизненное. Глаза гаснут. Медленно, постепенно, как угли в камине, который никто не подкармливает дровами.

Зелёное свечение исчезает. Полностью.

Туша начинает погружаться в воду. Медленно, тяжело, неотвратимо. Уходит в глубину, откуда пришла.

На поверхности — только волны. Красные от крови. И мы.

Несколько секунд — тишина. Абсолютная, звенящая.

Потом Цыпа орёт:

— Победа! Мы её сделали! ПОБЕДА!!!

И начинается хаос другого рода. Радостный. Крики, объятия, хлопки по плечам. Кто-то смеётся, кто-то плачет. Один из бойцов Котова падает на колени и целует мокрые доски пирса.

Котов подплывает ко мне — оказывается, он тоже в воде. Когда успел? И хохочет.

— Ты псих, — говорит он, и в его голосе — восхищение. — Нырять в эту тварь… трижды, жесть!

— Я не псих, — усмехаюсь. — У меня и справка есть.

Он смеётся. Громко, от души.

Выбираемся на пирс. Вернее, на то, что от него осталось — половина досок разбита, другая половина залита кровью и покрыта обломками.

Считаю людей. Все живы. Раненые есть — у одного сломана рука, у другого рассечена голова, ещё несколько покусаны рыбами — но все живы. Никто не погиб.

Это почти чудо.

Смотрю на три макра, что вынул из твари. Они всё ещё светятся — слабо, но заметно. Три сердца монстра. Три уникальных камня, которых больше нет нигде в мире.

Победа.

Да.

Победа!

* * *

Темнота. Давление. Холод.

Краб прячется в расщелине между камнями — там, где вода теплее и течение слабее. Панцирь прижат к скале, клешни втянуты под тело. Не двигаться. Не шевелиться. Может, хозяин не заметит. Может, пронесёт.

Но хозяин всегда замечает.

Зелёный гул в голове — постоянный, давящий, неумолимый. Приказы. Требования. Боль, если не подчиняешься. Ещё больше боли, если подчиняешься слишком медленно.

«Охраняй. Убивай. Служи».

Краб не хочет. Не хочет охранять этот холодный камень на дне. Не хочет убивать рыбаков, которые заплывают слишком далеко. Не хочет служить твари, которая поработила его разум.

Но не может сопротивляться. Гул — слишком сильный. Воля хозяина — абсолютная. Каждая попытка ослушаться заканчивается болью — такой, что хочется умереть.

Краб пробовал. Много раз. Не получалось.

И вдруг — тишина.

Гул исчезает. Мгновенно, будто кто-то выключил его.

Краб замирает.

Осторожно — очень осторожно — выползает из расщелины. Смотрит.

И видит: огромная туша — падает. Медленно, тяжело, величественно. Щупальца — безвольные, мёртвые. Глаза — погасшие, пустые.

Хозяин… мёртв?

Краб ждёт. Секунду. Две. Десять. Минуту.

Гул не возвращается.

Приказов нет.

Боли нет.

Свобода?

* * *

Все — на пределе сил. Валятся с ног от усталости, но лица — счастливые. Восторг, радость, облегчение смешиваются в одну эмоцию, которой нет названия.

Котов хромает — щупальце задело его по ноге, синяк будет знатный — но хлопает меня по плечу так, что я едва не падаю.

— Знатно повеселились, — говорит он, и в его голосе слышится смех.

Показываю ему три макра. Они всё ещё светятся — слабо, но заметно.

— Что будешь с ними делать?

— Изучать. У меня есть люди для этого.

Котов кивает.

— если что обращайся, помогу.

Глинин подходит. Его лицо — серое от усталости, под глазами — тёмные круги. Магия земли такого масштаба забрала у него много сил. Но он доволен — я вижу это по глазам.

— Моя работа здесь закончена, — говорит он сухо, по-деловому. — Доложу Императору о результатах.

— Благодарю за помощь, — говорю я искренне. — Без вашего взрыва мы бы не выманили тварь.

Он кивает. Коротко, скупо.

— Останетесь? — спрашиваю. — Отметить победу?

— Нет. Дела в столице, — он разворачивается, идёт к своей машине, которая ждёт на берегу. — Удачи, граф Скорпионов. Вы… впечатлили меня.

От него — это почти комплимент.

Котов смотрит ему вслед.

— Странный человек.

— Главное, эффективный.

— Это да, — он ухмыляется широко. — А я, в отличие от нашего каменного друга, с удовольствием выпью за победу! Поехали к тебе? Надеюсь, погреб не пострадал от всех твоих приключений?

— Погреб в порядке. Поехали.

Садимся в машины, едем к поместью. По дороге — молчу. Смотрю в окно на мелькающие кипарисы.

Победа. Монстр мёртв. Море — безопасно. Иришка за пару поездок закроет этот разлом. А рыбаки смогут выходить на промысел без страха.

Но впереди — ещё много всего. Муравьи. Сипин с его московскими хозяевами. Султан, который плетёт интриги из тени.

И… Оля.

Мысль возвращается снова и снова, как заноза под ногтем.

Что-то было не так, когда я уезжал. Её глаза — красные от слёз. Её голос — слабый. Это не болезнь. Я знаю, как выглядят больные люди. Это что-то другое.

Нужно поговорить. Сегодня. Сейчас. Праздник подождёт.

Поместье встречает нас огнями и криками радости.

Кто-то доехал первым — сообщил о победе. Слуги выбегают навстречу, помогают раненым. Кто-то несёт воду, кто-то — полотенца. Евграфыч командует, распределяет, организует.

Алиса стоит на крыльце — лицо светится гордостью.

— Я знала, — говорит она, когда я прохожу мимо. — Знала, что справишься.

— Спасибо.

Хочу подняться к Оле, но Котов хватает меня за рукав.

— Эй, куда? Праздновать будем!

— Позже. Мне нужно…

— Что может быть важнее победы⁈

Смотрю ему в глаза.

— Женщина, которую я люблю.

Он замолкает. Потом — усмехается понимающе.

— Иди. Но потом — вниз. Мы тебя ждём.

Киваю. Поднимаюсь по лестнице.

Стучу в дверь Олиной комнаты.

— Оля?

Тишина. Потом — тихое:

— Входи…

Открываю дверь.

Она сидит на кровати, обхватив колени руками. Лицо — в слезах. Глаза — красные, опухшие от рыданий. На коленях — мятая бумага.

— Что случилось? — подхожу быстро, сажусь рядом. — Ты плакала. И не ври мне.

Она поднимает глаза. Смотрит на меня — и я вижу: что-то сломалось. Что-то внутри неё, что-то важное.

— Сева… — голос дрожит. — Ты живой…

— Живой. Целый. Победил. Но это сейчас неважно. Что случилось?

Она протягивает бумагу. Руки трясутся.

Беру. Разворачиваю. Читаю.

«Уведомление об отчислении… нарушение устава университета… неподобающее поведение… по решению попечительского совета…»

Что⁈

— Какого хрена⁈ — я вскакиваю, едва не опрокидывая ночной столик. — Какое нарушение⁈ Какое неподобающее поведение⁈

— Не знаю… — она всхлипывает. — Там написано… но я ничего не делала! Клянусь всеми богами, Сева, я ничего не делала!

Читаю дальше. Формулировки — размытые, общие, ничего не значащие. «Неподобающее поведение». «Нарушение этических норм». «По решению попечительского совета».

Бред. Полный бред.

Такие формулировки используют, когда хотят выгнать человека, но не могут найти настоящий повод.

И тут я понимаю.

Губернатор.

Сжимаю бумагу так, что она мнётся в кулаке. Пальцы белеют от напряжения.

— Оля, — говорю я тихо, очень тихо. — Что случилось вчера на стажировке?

Она замирает. Бледнеет ещё сильнее.

— Сева, я…

— Говори.

Голос — жёсткий. Я не хочу давить на неё, но должен знать. Должен понять, с чем имею дело.

Она молчит. Смотрит в пол. Плечи дрожат.

— Оля.

И она рассказывает.

Сначала — сбивчиво, путаясь в словах. Про кабинет губернатора. Про запертую дверь. Про его руки. Про губы, которые пытались коснуться её лица. Про то, как она вырвалась, оттолкнула, убежала.

С каждым её словом ярость внутри меня растёт. Холодная, страшная. Та самая ярость, которая когда-то, в прошлой жизни, толкала на ужасные поступки.

Губернатор. Павел Андреевич Щеглов. Уважаемый человек. Столп общества.

Тварь в человеческом обличье.

— Почему не сказала сразу⁈ — вырывается у меня.

— Боялась… — она плачет, слёзы текут по щекам. — Боялась, что ты его убьёшь… и тогда тюрьма, позор, конец всему…

Она права. Я бы убил. Прямо там, в его кабинете. Голыми руками. И не пожалел бы.

Но она боялась за меня. Не за себя — за меня.

Сажусь рядом. Обнимаю её — осторожно, нежно. Она прижимается ко мне, дрожит всем телом.

— Он угрожал, — шепчет она. — Сказал, что моя карьера и твоё положение в его руках…

— Его рукам скоро нечего будет держать, — отвечаю я тихо.

— Сева, не надо… пожалуйста…

— Тише. Тише. Я здесь.

Держу её. Глажу по волосам. Она плачет — долго, горько, выплакивая всё, что накопилось.

Я молчу. Думаю.

Губернатор — это не просто человек. Это должность. Власть. Связи. Убить его — просто. Но последствия… последствия будут катастрофическими.

Но и оставить безнаказанным — нельзя. Он посмел прикоснуться к моей женщине. Он посмел угрожать. И мало этого, он лишил Олю будущего, выгнав из университета.

Такое не прощается.

— Мы разберёмся, — говорю я. — Обещаю.

— Как⁈ — она поднимает заплаканное лицо. — Он — губернатор! Он может всё!

— Нет. Не всё. Далеко не всё.

— Сева…

— Тише. Не думай об этом сейчас. Отдыхай. Спи.

— Я не смогу заснуть…

— Сможешь. Я рядом.

Укладываю её, накрываю одеялом. Она всё ещё дрожит, но уже тише. Глаза закрываются — усталость берёт своё.

Сижу рядом, держу её руку.

Смотрю в темноту за окном.

Губернатор Щеглов — тебе конец.

Ты ещё не знаешь об этом. Сидишь в своём кабинете, пьёшь своё вино, думаешь, что победил.

Но ты понятия не имеешь, что тебя ждёт.

Она засыпает через полчаса. Измотанная, заплаканная. Дыхание — ровное, спокойное.

Целую её в лоб. Встаю. Выхожу из комнаты.

Спускаюсь в столовую. Там — шум, смех, звон бокалов. Котов рассказывает что-то, размахивая руками. Цыпа хохочет. Мастифин усмехается — для него это почти истерика.

— А, вот и он! — Котов замечает меня. — Герой дня!

— Сейчас, — говорю я. — Мне нужно кое-что сделать.

Иду на кухню. Мне нужна вода и тишина. Открываю дверь — и замираю.

У стола, в углу кухни — краб.

Огромный, размером с большую собаку. Панцирь — тёмный, блестящий в свете луны из окна. Клешни — массивные. Глаза на стебельках — чёрные, внимательные.

Не зелёные. Обычные.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

— Ну здравствуй, — говорю я. — Давно не виделись.

Краб щёлкает клешнями. Звук — странный, почти музыкальный.

— Я тебя породил, — продолжаю. — Видимо, мне и ответственность нести.

Краб подаётся вперёд. Глаза на стебельках поворачиваются, фокусируются на камне. Потом — отступает. Будто кивает.

— Охренеть… вот тебя-то только мне тут и не хватало.

Евграфыч появляется в дверях столовой.

— Господин, — его лицо напряжённое. — К вам… посетитель.

— Кто?

— Баронесса Спинорогова. Она… она очень взволнована. А это, — брови дворецкого подлетают.

— Ага. Позже разберёмся. Не трогайте его.

Спинорогова? В такой час?

Встаю. Иду к двери.

Александра стоит на пороге. Лицо — бледное, осунувшееся. Платье — в пятнах сажи. Волосы — растрёпанные, будто она бежала сюда на своих двоих.

— Граф Скорпионов, — говорит она, и голос её дрожит. — Мне нужна ваша помощь.

— Что случилось?

— Они… — она сглатывает. — Они сожгли всё. Амбары. Зерно. Всё, что у меня было.

— Кто?

— Не знаю. Люди в масках. Ночью. Они оставили знак на воротах — паука. Я видела такой раньше, когда муж ещё был жив…

Смотрю на неё. На её лицо — измученное, испуганное. На её руки — дрожащие.

За моей спиной — Котов:

— Похоже, всё только начинается, — говорит он.

— Входите, баронесс, — говорю я. — Рассказывайте всё.

Спинорогова входит. За ней — запах дыма и пепла.

Нас ждёт «весёлая» ночка…