Есть достаточно фактов, подтверждающих эту бес­прецедентную опасность. Лучшие из лучших русских умов того време­ни — Пушкин, Гоголь, Тютчев, Белинский, Вяземский, Жуковский, Надеждин — оказались в большей или меньшей степени пленниками этой соблазнительной идеологии. Одни на время, другие, как Гоголь или Тютчев, и до конца дней своих. Это под ее влиянием Пушкин напи­сал «Клеветникам России» и «Бородинскую годовщину». Это тогда сказал о нем его друг и поклонник Адам Мицкевич: «Он бьет у цар­ских ног поклоны, как холоп». Это тогда писал Белинский, что «в царе наша свобода, потому что от него наша цивилизация, наше про­свещение, так же, как от него наша жизнь... Безусловное повинове­ние царской власти есть не одна польза и необходимость наша, но и высшая поэзия нашей жизни, наша народность». Многим ли, кроме стиля, отличается эта тирада от канцелярской прозы Уварова?

А вот вам Николай Надеждин, один из самых просвещенных редакторов своего времени, в Телескопе которого напечатаны были и «Литературные мечтания» Белинского, и письмо Чаадаева: «У нас одна вечная неизменная стихия — царь! Одно начало всей народной жизни — святая любовь к царю! Наша история была доселе великою поэмою, в которой один герой, одно действующее лицо. Вот отличи­тельный самобытный характер нашего прошедшего. Он показывает нам и наше будущее великое назначение». Сам даже Уваров, не говоря уже о Булгарине, не сформулировал бы суть государственно­го патриотизма ярче этого интеллигентного литератора.

И, наконец, еще один всемирно известный автор, воспевший крепостное право, которое одно, по его мнению, «сообразуется с волей Божиею, а не с какими-нибудь европейскими затеями». Больше того, именно в этом «истинно-русском отношении помещи­ков к крестьянам» усматривал он и решение всех социальных про­блем, в которых безнадежно запуталась, загнила европейская циви­лизация. Ибо лишь помещики могли «воспитать вверенных им крестьян таким образом, чтобы они стали образцом этого сословия для всей Европы». И потому был совершенно уверен (в 1840-м!), что не пройдет и десятилетия, как «Европа приедет к нам не за покуп­кой пеньки и сала, но за покупкой мудрости, которой не продают больше на европейских рынках». Увы, это опять-таки не Уваров. Это великий Гоголь.

Теперь, я думаю, читателю легче судить, кто прав в этом давнем споре по поводу новомосковитской идеологической революции — Чаадаев с Пыпиным или Герцен. Как видим, идейный переворот этот и впрямь был столь радикальным и всепроникающим, что оказался способен затуманить самые светлые головы, если хотя бы на время сумел убедить Белинского, что «в царе наша свобода», а Гоголя уве­ровать, что крестьянское рабство спасет Европу.

Больше того, обманул ведь он, как мы видели, не только своих современников, но и наших. Конечно, недавно скончавшийся А. А. Гулыга не Белинский и даже не Надеждин, но я все-таки привык еще с советских своих времен считать его серьезным ученым, знато­ком мировой философии. Даже рецензию в своё время опубликовал в Новом мире на его книгу о Гегеле — весьма притом похвальную. И каково же было мне читать его заявление в 1995 году, что «уваровская триада и есть формула русской культуры».