Британцы еще не осознали того факта, что мысли нового царя Николая занимают куда более грандиозные картины, нежели захват Читрала или даже завоевание Индии. Под влиянием своего министра финансов графа Витте царь мечтал открыть для России весь Дальний Восток с его обширными ресурсами и рынками, прежде чем те достанутся другим хищникам. Таким образом, именно Восток стал бы для России Индией, благодаря чему империя существенно увеличила бы свою экономическую и военную мощь. Витте знал, как подогреть мечты суверена о великом будущем России. «С берегов Тихого океана, с высот Гималаев Россия будет доминировать не только над азиатским развитием, но и над Европой»[156], — заявлял он. При этом грандиозный проект увеличивал ресурсы России до предела без малейшего риска, тем паче без прямой угрозы войны, как полагал Витте. Ведь пытаться отнять Индию у британцев — это одно, а перехватить ее торговлю — совсем другое.
План Витте предусматривал строительство самой длинной в мире железной дороги протяженностью 4500 миль через всю Россию, от Москвы на западе до Владивостока и Порт-Артура на востоке. Работы уже начались одновременно с обоих концов будущей магистрали, хотя завершения строительства не ждали еще по меньшей мере дюжину лет. Витте высчитал, что готовая магистраль будет способна перевозить товары и сырье из Европы до Тихого океана и обратно вдвое быстрее, чем морским путем. Таким образом, рассуждал он, она привлечет российских и зарубежных коммерсантов, составив серьезную конкуренцию морским маршрутам, этим артериям британской экономики. Кроме того, в плане имелось второе дно. Железная дорога позволяла России эксплуатировать огромные, пока неиспользуемые природные запасы неприветливых и пустынных районов Сибири, через которые пройдут рельсы. Жителей перенаселенных районов европейской России можно перевозить по этой дороге на строительство путей на востоке и на заселение новых городов, которые вдоль нее возникнут. Дорога могла пригодиться и на случай войны, поскольку по рельсам — без риска вмешательства британского или какого-либо другого флота — возможно со скоростью 15 миль в час перебрасывать войска и боеприпасы в восточном направлении, к дальневосточному театру военных действий.
Но и этого было мало для Витте, который соблазнял впечатлительного Николая великолепными картинами будущего. В 1893 году, за год до восшествия Николая на престол, проницательный санкт-петербургский буддистский лама, бурят из Монголии по имени Петр Бадмаев, представил Александру III честолюбивый план привести под власть российской короны часть китайской империи, включая Тибет и Монголию. Это можно сделать, уверял он Александра, без риска войны и сравнительно недорогой ценой, разжигая массовые восстания против ослабленной и всеми нелюбимой Маньчжурской династии[157]. Он предложил учредить под своим руководством торговую компанию, которая за занавесом коммерции будет подстрекать тамошние народы выступить против иноземных правителей[158]. Александр план отверг, заметив: «Звучит крайне вымышленно… трудно поверить в возможность успеха». Но графу Витте мнение государя не помешало после смерти Александра использовать бадмаевский план для пробуждения экспансионистских мечтаний у Николая. В этом он, похоже, преуспел: появилась компания с начальным капиталом в два миллиона рублей, а Николай высказал своему военному министру, генералу Куропаткину, пожелание присоединить к российским владениям Тибет. Приблизительно в то же время в Калькутту стали поступать донесения о тайных российских агентах, обычно бурятах и монголах, которые путешествовали между Санкт-Петербургом и Лхасой. Все они, по-видимому, были так или иначе связаны с загадочным Бадмаевым.
Какие бы махинации ни затевал Бадмаев в Тибете и Монголии, в другом углу Дальнего Востока крупные европейские державы сошлись в схватке за обломки рассыпающейся Маньчжурской империи и старались прибрать все, что попадалось под руку. Первыми в наступление двинулись немцы, опоздавшие к большому колониальному разделу; они опасались, что другие страны монополизируют рынки и ресурсы всего мира. Для начала они решили обустроить где-нибудь на северном побережье Китая военно-морскую базу и угольную станцию для своего нового дальневосточного флота. Убийство китайскими разбойниками в ноябре 1897 года двух немецких миссионеров обеспечило предлог для вторжения. Карательные войска кайзера Вильгельма захватили окрестности и город Киаочао, впоследствии Циндао, на который, кстати, успели, что называется, положить глаз русские. У Пекина не оставалось выбора, и Германии предоставили в аренду на 99 лет базу и выдали соответственные угледобывающую и железнодорожную концессии. В ходе последующих столкновений выгодные концессии поторговали и Великобритания с Францией, а Россия, притворяясь защитником Китая, получила незамерзающую гавань военно-морской базы Порт-Артур и прилегающие внутренние районы. Несколько позже Россия добилась еще одной важнейшей стратегической уступки — согласия связать железной дорогой Порт-Артур с наполовину законченной Транссибирской магистралью. Соединенные Штаты Америки тоже ввязались в дальневосточную схватку, приобретя в 1898 году Гавайи, Уэйк, Гуам и Филиппины, на владение которыми притязали Россия, Германия и Япония.
Пока все это творилось на периферии Большой игры, в самой Индии произошло событие, оказавшее большое влияние на Игру. Вице-королем Индии назначили записного русофоба Джорджа Керзона. Успевший к 39 годам получить звание пэра, он исполнил наконец свою детскую мечту. Само собой разумеется, «ястребы» пришли в восторг, поскольку взгляды Керзона по поводу российской угрозы Индии были общеизвестными. Он не сомневался в том, что конечная цель устремлений Санкт-Петербурга, к которой русские двигались шаг за шагом, состоит в покорении всей Азии. Этому неуклонному и безжалостному продвижению следовало всячески сопротивляться. «Если Россия вправе лелеять амбиции, — писал Керзон, — то Великобритания тем более вправе и просто обязана защищать свои приобретения и противостоять даже малым действиям, каковые вместе складываются в большой план». Он был уверен, что остановить российский паровой каток возможно решительным противодействием. «Я вовсе не считаю, — заявлял он, — что некая неодолимая судьба предназначила России властвовать в Персидском заливе, Кабуле или Константинополе. К югу от незримой линии в Азии ее будущее в большей степени зависит от наших, а не от ее собственных шагов». Едва ли нужно уточнять, что его назначение вице-королем встревожило Санкт-Петербург.
Персию — прежде всего район Персидского залива — Керзон рассматривал как область, особенно уязвимую для дальнейшего российского проникновения. Санкт-Петербург уже проявлял интерес к портовому строительству в заливе и даже предлагал шаху проложить железную дорогу от Исфахана до побережья. «Мы обеспокоены тем, — писал Керзон в апреле 1899 года министру по делам Индии лорду Гамильтону, — что к необходимости защиты Индии от российского сухопутного нападения добавляется угроза нападения морского». Он убеждал кабинет: мол, необходимо совершенно ясно внушить Санкт-Петербургу и Тегерану, что Великобритания не потерпит никакого — кроме ее собственного — иностранного влияния в южной Персии. Между тем интерес к Персидскому заливу проявляли не только русские — оспаривать британское господство пытались и Германия, и Франция. Кабинет министров при этом не выказывал чрезмерной озабоченности, что побудило Керзона написать Гамильтону: «Полагаю, лорд Солсбери не пошевелит и пальцем ради сохранения Персии… Мы медленно — нет, думаю, пора говорить „стремительно“, — движемся к полному исчезновению нашего влияния в этой стране». Беспокоил Керзона и Афганистан, несмотря на давнишнее британское соглашение с Абдуррахманом и демаркацию северной границы с Россией. Причина заключалась в том, что в Калькутту начали поступать сведения о стремлении российских чиновников за Каспием — в частности, губернаторов Асхабада и Мерва (наверняка с ведома Санкт-Петербурга) — завязать отношения с эмиром напрямую, а не через Министерство иностранных дел в Лондоне. Пока Абдуррахман русским отказывал, так что кризис удалось предотвратить, а фокус Большой игры тем временем смещался в Тибет. В Индии стало известно, что дважды за двенадцать месяцев посланник далай-ламы посетил Санкт-Петербург, где был тепло принят царем.
Русские утверждали, что визиты этого посланника — бурята по имени Агван Дорджиев[159] — вызваны сугубо религиозными причинами и лишены политического подтекста. В самом деле, никто не отрицал, что среди подданных царя достаточно буддистов тибетской школы (например, буряты южной Сибири). Посему духовные контакты между христианином — главой многоконфессионального государства — и буддистом выглядели вполне естественными. Однако Керзон полагал, что не все так просто. Он был уверен, что Дорджиев — не обычный монах-буддист, что от имени царя Николая тот действует против британских интересов в Азии. Когда подтвердилось, что Дорджиев — близкий друг Петра Бадмаева, который сделался советником царя по тибетским делам, подозрения Керзона лишь укрепились. Скорее всего, полной истины тут не добиться, но сегодня большинство ученых считает, что британские опасения были в значительной степени необоснованными: у Николая хватало собственных хлопот, чтобы помышлять о завоевании Тибета. Правда, в 1924 году уважаемый немецкий путешественник и знаток Средней Азии Вильгельм Фильхнер[160] утверждал, что между 1900 и 1902 годами Санкт-Петербург всячески норовил склонить Тибет к союзу с Россией. В книге «Буря над Азией: из жизни секретного дипломатического агента» Фильхнер подробно описывал поведение бурята по имени Церемпил[161], человека даже более таинственного, чем Бадмаев или Дорджиев, с которыми, оказывается, эта личность была тесно связана. Среди прочего Фильхнер утверждал, что Церемпила активно привлекал «индийский отдел» русского Генерального штаба для организации поставок оружия в Тибет. Если Церемпил, который якобы действовал под разными именами и личинами, существовал на самом деле, то он сумел остаться неразоблаченным британскими разведывательными службами — упоминания о нем в архивах того времени отсутствуют.
Возможно, скорее поведение самих тибетцев, чем действия русских, убедило нового вице-короля, что между Лхасой и Санкт-Петербургом происходит нечто закулисное. Дважды он писал далай-ламе, ставя вопрос о торговле и прочих делах, но каждый раз письмо возвращалось нераспечатанным. Похоже, тибетский богоравный властитель в самом деле поддерживал превосходные отношения с русскими, как утверждалось даже в санкт-петербургских газетах. Керзон беспокоился о том, что у него за спиной явно готовится некое секретное соглашение; к тому же его оскорбило пренебрежение — не к человеку, а к должности, которую он занимал, — со стороны «политического ничтожества», то есть далай-ламы. К началу 1903 года он пришел к выводу, что единственным способом узнать правду о российских действиях и перевести британские отношения с Тибетом на твердую и надлежащую основу будет отправка в Лхасу особой миссии, пусть даже индийскому правительству придется применить силу.
Керзон понимал, что правительство метрополии, только-только сбросив с себя обузу унизительной и непопулярной войны с бурами, откажется предпринимать какие-либо серьезные шаги на дальних задворках Российской империи. Но в апреле ему удалось получить одобрение кабинета министров на отправку для начала переговоров малой миссии с охраной в город Кхамба-дзонг, самое сердце Тибета. Выбирая кандидатуру политического советника, который возглавит миссию, Керзон остановился на ветеране Большой игры майоре Френсисе Янгхасбенде, которым восхищался и которого в его сорок лет произвел по этому поводу в полковники. Однако тибетцы не впустили миссию, отказались вести переговоры — разве что на британской стороне границы — и отступили в свою крепость, или дзонг. После нескольких месяцев бесплодного ожидания миссию пришлось отозвать в Индию, с существенной потерей престижа.
Уязвленный повторным отказом «мелких соседей», вице-король убедил Лондон отправить новую миссию. На сей раз дипломатов сопровождали 1000 солдат, что позволяло углубиться на территорию Тибета. Керзон верил, что подобная демонстрация силы непременно заставит тибетцев покориться. Впрочем, было строго приказано не заходить дальше крупной крепости Гьянгдзе, на полпути до Лхасы. Одновременно Санкт-Петербург и Пекин — последний номинально владел Тибетом — официально уведомили относительно британских действий. Русские немедленно заявили решительный протест. Но Лондон твердо указал, что эта разовая миссия никоим образом не сопоставима с российской практикой постоянного присвоения обширных областей Центральной Азии. Миссию снова возглавил полковник Янгхасбенд, конвоем из гуркхов и сикхов командовал бригадный генерал. Со знаменосцем-сипаем впереди, державшим «Юнион Джек», отряд преодолел перевалы и 12 декабря 1903 года вступил в Тибет. Позади, в снегах, за солдатами двигалась колонна из 10 000 носильщиков-кули, 7000 мулов и 4000 яков, тащивших багаж экспедиции, включая шампанское для офицеров. Так началось последнее наступление Большой игры — как оказалось впоследствии, это один из наиболее спорных эпизодов британской истории. Между тем русские, достигшие, казалось, вершины своего азиатского могущества, столкнулись с целым рядом неприятностей. Оба эти фактора послужили началом конца англо-российского противостояния в Азии.
Пока миссия Янгхасбенда двигалась на север к Гьянгдзе, в других областях Азии, прежде всего в Китае, происходило много любопытного. Летом 1900 года в Китае вспыхнуло восстание боксеров[162], заставшее врасплох европейские державы. Истоком мятежа послужила крайняя ненависть китайцев к «чужеземным дьяволам», которые, пользуясь слабостью их страны, вынуждали открывать по договору порты для внешней торговли и получали множество коммерческих и дипломатических привилегий. Восстание началось в Тяньцзине с резни христианских миссионеров и линчевания французского консула, а подавлено было лишь с помощью объединенных войск шести держав, которые заняли (и разграбили) Пекин. В Маньчжурии восстание привело к далеко идущим последствиям. Там русские всерьез опасались за безопасность своей недавно построенной железной дороги, поскольку, помимо всего прочего, мятежники твердили, что прокладка железных дорог разрушила естественную гармонию природы и человека и, следовательно, повинна в недавней засухе и наводнении. Для защиты этой крупнейшей зарубежной инвестиции Санкт-Петербург перебросил в Маньчжурию 170-тысячную армию. Такая изрядная военная сила в Азии всерьез встревожила другие страны с интересами в тех краях — в особенности Японию.
В ходе длительных переговоров после разгрома восстания боксеров на Санкт-Петербург оказывалось немалое давление с целью — теперь, когда опасность миновала, — заставить вывести войска. Русские, конечно, возражали, но в конце концов согласились выполнить это условие в три этапа. В полном соответствии с договоренностями первый этап эвакуации состоялся в срок. Однако затем и граф Витте, и множество других «умеренных» чиновников были отстранены от власти теми приближенными царя Николая, которые одобряли более агрессивную внешнюю политику. «Россия возникла посредством штыков, а не дипломатии, и мы должны решать вопросы, которые оспариваются с Китаем и Японией, штыками, а не перьями дипломатии», — заявил новый министр внутренних дел Плеве. Становилось очевидным, что русские, как не раз прежде случалось в Азии, намерены сохранить захваченное. Британцы усмотрели в этом очередное нарушение Санкт-Петербургом своих обещаний, но для японцев оно стало последней каплей.
В течение многих месяцев японцы с нараставшим беспокойством наблюдали, как растет российское военное и военно-морское присутствие на Дальнем Востоке, все ощутимее угрожая их интересам. С особой тревогой в Токио отмечали неустанное проникновение русских в Корею — по сути, к самым берегам Японских островов. Кроме того, японцы знали, что время работает против них. Едва Транссибирская железная дорога будет достроена, русские получат возможность в случае войны быстро доставлять на Тихий океан большое количество войск, тяжелой артиллерии и другого военного снаряжения из Европы. После долгих колебаний японское высшее руководство приняло решение сделать то, на что Великобритания (возможно, проявляя мудрость) никогда не отваживалась в Центральной Азии. 8 февраля 1904 года японцы без предупреждения нанесли удар по крупной российской военно-морской базе в Порт-Артуре. Началась русско-японская война.
Новость о начале войны миссия Янгхасбенда узнала на подходе к маленькому селению Гуру, лежавшему на полпути к Гьянгдзе, в пятидесяти милях от города. Не пролив ни капли крови тибетцев, Янгхасбенд и его спутники успешно преодолели три главных препятствия на пути — перевал Джелап на высоте 14 000 футов, защитную стену, которую тибетцы построили поперек дороги, и крепость Фари на высоте 15 000 футов (как считается, самую высокогорную в мире). Во всех случаях обошлось миром. Но постепенно настроение тибетцев начинало меняться: в Гуру прибыла из столицы Лхасы группа воинов-монахов с приказом остановить наступление британцев. Их сопровождали 1500 воинов, вооруженных фитильными ружьями и священными амулетами с оттиском личной печати далай-ламы. Этот амулет, как обещали священнослужители, делал воинов неуязвимыми для пуль.
Командующий конвоем Янгхасбенда, бригадный генерал Джеймс Макдональд, быстро расположил гуркхов и сикхов вокруг тибетцев. Затем офицер разведки и переводчик миссии капитан Фредерик О’Коннор изложил требование сложить оружие. Но тибетский командир не подчинился, лишь пробурчал себе под нос что-то непонятное. Тогда Макдональд приказал разоружить тибетцев силой, и сипаи начали отбирать у местных ружья. Это переполнило чашу терпения тибетского командира. Выхватив револьвер, он размозжил челюсть ближайшему сипаю и одновременно скомандовал: «К бою!» Тибетцы бросились на конвой и были расстреляны хорошо обученными гуркхами и сикхами. Менее чем за четыре минуты средневековая армия рассыпалась под убийственным огнем современного оружия, и почти 700 плохо вооруженных и оборванных тибетцев остались лежать на поле брани мертвыми или умирающими.
«Выглядело все ужасно и отвратительно», — записал Янгхасбенд, выражая общие чувства британских офицеров и солдат. Будучи главой миссии, он не принимал никакого участия в расстреле и надеялся на бескровную победу. Непонятно, почему Макдональд не приказал немедленно прекратить огонь после первого же выстрела. Между тем тибетцы — похоже, они просто не понимали, что творится, — медленно отступали в долину. Возможно, Макдональд все же пытался остановить бойню, но его не услышали за пулеметными очередями, треском ружей и прочим шумом. Один из младших офицеров, командовавший пулеметным взводом, писал родителям: «Надеюсь, мне никогда больше не придется стрелять в отступающих». Когда известие о расстреле дошло до Лондона, либералы ожидаемо возмутились, даже притом что врачи миссии, выбиваясь из сил, старались, по сообщениям, спасти как можно больше раненых тибетцев. Сами тибетцы выказывали замечательный стоицизм, пусть некоторые из них были жутко искалечены. Некий бедолага, потерявший обе ноги, жалобно шутил с хирургами: «В следующий раз мне придется стать героем, ведь убегать я больше не смогу». Янгхасбенд отмечал, что «раненым трудно было понять, почему в один день мы старались лишить их жизни, а в другой стараемся спасти». Они ожидали, что их сразу расстреляют.
Сопротивление тибетцев отнюдь не было сломлено; напротив, по мере продвижения отряда к Гьянгдзе оно становилось все ожесточеннее. Продолжали расти потери среди местного населения. В живописном ущелье Красного Идола (Дзамбанг[163]), за двадцать миль от Гьянгдзе, пришлось для безопасного прохода колонны перебить больше 200 человек. Возможно, самым высокогорным сражением в истории стала жестокая схватка за перевал Каро (16 000 футов над уровнем моря), когда погибло 400 тибетцев, а британские потери составили всего 5 человек убитыми и 13 ранеными. В Лондоне полагали, что неожиданное (или, согласно версии немецкого путешественника Фильхнера, организованное таинственным Церемпилом) сопротивление тибетцев ставит под сомнение успех переговоров в Гьянгдзе. Поэтому Янгхасбенд получил приказ предупредить тибетцев: если те немедленно не согласятся на переговоры, британцы пойдут прямиком на Лхасу. В Лондоне считали, что угроза вступления чужеземцев в священную столицу непременно усадит тибетцев за стол переговоров. Но срок ультиматума истек, а местные власти так и не объявились. Через десять дней, 5 июля 1904 года, был отдан приказ выступить на Лхасу. Всех офицеров волновала возможность побывать в самом недоступном на свете городе, а внезапное начало войны между Россией и Японией рассеяло всякие опасения относительно возможности ответных действий Санкт-Петербурга.
Однако путь наступлению преграждала крупная крепость Гьянгдзе, возвышавшаяся на обрывистой скале высоко над городом. Ее предстояло штурмовать. Генерал Макдональд приказал начать штурм в четыре утра. После того как артиллерийским огнем были разрушены стены, штурмовая группа во главе с лейтенантом Джоном Грантом в темноте начала опасный подъем к пролому. Вскоре тибетцы их обнаружили и обрушили сверху град огромных валунов. Грант с револьвером в руке почти добрался до пролома, но упал, сраженный сильным ударом камня в спину. Несмотря на ранение, офицер предпринял новую попытку и, отчетливо видимый снизу всем британским солдатам, бесстрашно ринулся вперед. От него не отставали несколько гуркхов; вместе они ворвались в крепость, перебив множество защитников. Мгновением позже в атаку устремились остальные бойцы штурмовой группы. Началась жестокая схватка за считавшуюся неприступной тибетскую цитадель. Бой продолжался до позднего вечера, когда сопротивление тибетцев удалось наконец сломить. В крепости осталось более 300 убитых и раненых защитников, которые сражались до последнего. Остальные сбежали через известные им тайные ходы или спустились со стен по веревкам. Британские потери составили 4 человека убитыми и 30 ранеными. Гранта — единственного из участников тибетского похода — позднее представили к кресту Виктории.
Когда весть о падении Гьянгдзе достигла Лхасы, там началась общая паника. Древнее поверье гласило: если крепость попадет в руки захватчиков, страна обречена. И вот это произошло. Преодолев последний рубеж обороны тибетцев, британцы вышли к берегу широкой и быстрой реки Цангпо[164], единственного препятствия между ними и Лхасой. Переправа с использованием брезентовых лодок продолжалась целых пять дней, офицер и два гуркха утонули. Но дорога к тибетской столице, столь долго спрятанной от внешнего мира, была открыта. Через два дня, 2 августа 1904 года, англичане впервые увидели священный город с вершины соседней горы. Обернувшись в седле к своему офицеру разведки, Янгхасбенд сказал: «Ну, О’Коннор, вот и она». Пятнадцать лет назад он, юный младший офицер, под видом торговца из Яркенда мечтал проникнуть в Лхасу, но начальство отвергло эту идею как слишком рискованную. Сюда пробовали добраться многие европейские путешественники, но все неизменно поворачивали обратно. На следующий день, с несколькими солдатами и при полных дипломатических регалиях, Янгхасбенд въехал в священный город.