Тем временем война на Востоке складывалась для русских скверно. Когда семь месяцев назад японцы напали на Порт-Артур, это стало полной неожиданностью, но лишь немногие полагали, что японцы в состоянии одолеть устрашающую мощь царской армии. В дополнение к могучему Тихоокеанскому флоту Россия обладала регулярной армией численностью в миллион штыков, за спиной которой стояло вдвое большее число резервистов, а у Японии насчитывалось всего 270 000 регулярных войск и 530 000 резервистов. Поэтому русские были уверены, что смогут быстро сокрушить азиатских выскочек — «желтых макак», как они называли японцев. В конце концов, Россия располагала огромным опытом войны в Азии, и там никто не сумел ей противостоять.

Напав на крупную российскую военно-морскую базу в Порт-Артуре, японцы явно надеялись уничтожить весь русский флот (как через тридцать семь лет проделали с американским Тихоокеанским флотом в Перл-Харборе). Но в результате десять японских миноносцев сумели повредить лишь три стоявших на рейде броненосца (один пострадал серьезно). В ходе второй атаки несколько часов спустя были повреждены три крейсера и броненосец, а у побережья Кореи затопили еще один крейсер и канонерскую лодку[165]. Несмотря на заградительный огонь российских береговых батарей, японские военные корабли под командованием блестящего тактика адмирала Того отделались незначительными повреждениями. Пускай им не удалось потопить российский Тихоокеанский флот, они серьезно подорвали боевой дух русских моряков. На следующий день оба правительства объявили друг другу войну. Конфликт длился восемнадцать месяцев и косвенным образом способствовал падению российской монархии тринадцать лет спустя.

Последующие события тоже не сулили русским ничего хорошего. Сначала они потеряли своего главнокомандующего и флагманский броненосец[166], который наткнулся на мину, поставленную японцами на подступах к Порт-Артуру. Вскоре русских фактически заперли в хорошо укрепленной гавани, а японцы благодаря лучшей тактике и умелому командованию стали хозяевами окрестных морей. На суше они тоже быстро добились преимущества, нанеся русским череду поражений, хотя иногда победы доставались ценой тяжких потерь. В мае русские потерпели поражение на реке Ялу, а в следующем месяце японцы заняли торговый порт Дальний (Далянь) всего в двадцати милях от Порт-Артура. Санкт-Петербург предпринял отчаянную попытку освободить осажденный Порт-Артур, отправив на Дальний Восток, через полмира, эскадру российского Балтийского флота.

Именно в этом легендарном походе российские военные корабли оказались вовлеченными в международный инцидент, который разогрел русофобию в Великобритании до уровня лихорадки и едва не привел к войне между двумя державами. Из-за ошибки дозорных, общей нервозности и неопытности штурманов русские в тумане обстреляли в Северном море флотилию рыболовных судов, принятых, как ни удивительно, за японские миноносцы. В панике военные корабли стреляли даже друг по другу. Затем, убежденные, что успешно отразили японское нападение, они продолжили путь. В итоге, пока Лондон выражал решительный протест Санкт-Петербургу по поводу инцидента — как его впоследствии стали называть, на Доггер-банке[167], — четыре британских крейсера следовали по Бискайскому заливу по пятам за российской эскадрой, а крупные британские военно-морские силы поспешно готовились к возможным боевым действиям. На Трафальгарской площади и возле Даунинг-стрит состоялись антироссийские демонстрации, а когда граф Бенкендорф[168] выходил из посольства, его освистали. В итоге раздражение британцев удалось утихомирить униженным извинением царя Николая и обещанием щедрой компенсации; войну предотвратили. Таково было зловещее начало пути для крупномасштабной российской экспедиции, предпринятой с целью снятия морской блокады Порт-Артура.

Между тем на суше началось жестокое сражение за военно-морскую базу. Первую атаку японцев отбили с немалыми потерями. За ней последовали еще два штурма, которые также удалось отразить. Но постепенно японские войска приближались, привлекая саперов для прокладки туннелей под защитными сооружениями и наблюдателей на аэростатах для выявления слабых мест обороны. Захват господствующей над Порт-Артуром горы позволил обрушить на защитников крепости убийственный огонь артиллерии. Когда потери убитыми и ранеными составили почти половину численности гарнизона, а надежда на то, что помощь подоспеет вовремя, совсем иссякла, боевой дух нижних чинов упал до предела. Хотя многие русские офицеры хотели сражаться до победного конца, комендант крепости, опасаясь мятежа, начал с японским командующим переговоры о капитуляции. 2 января 1905 года после осады, продолжавшейся 154 дня, Порт-Артур пал. Перед этим комендант отправил последнее донесение царю Николаю: «Ваше величество, простите нас. Мы сделали все, что в человеческих силах. Судите нас, но судите милостиво, так как почти одиннадцать месяцев непрерывных боев исчерпали наши силы»[169].

Поражение от «желтых макак» и утрата восточной цитадели стали страшным ударом по российскому престижу во всем мире, особенно же в Азии. Это поражение ознаменовало собой вереницу унижений Санкт-Петербурга перед Японией. 18 февраля началась самая большая и кровавая битва этой войны — за хорошо укрепленный железнодорожный узел Мукден, ныне Шэньян, расположенный в 250 милях к северу от Порт-Артура. Российские военные эксперты считали его оборонительные сооружения неуязвимыми. Хотя численность войск с обеих сторон была приблизительно одинаковой — около 300 000 человек, — японцы обладали рядом преимуществ. Во-первых, их войска только что одержали блестящую победу. Несмотря на тяжелые потери, они были решительно настроены снова разгромить русских, против которых фанатически храбро бились в ближнем бою штыками и гранатами. При этом никто не подвергал сомнению храбрость и отвагу русских войск, несмотря на недавнее поражение. Исход битвы предопределило превосходство японских командиров над русскими. После одного из самых длительных и жестоких сражений современности, длившегося чуть меньше месяца, Мукден был взят японцами, но большей части российского гарнизона удалось прорваться на север. В этом, как говорили, наиболее кровопролитном сражении за всю историю империи русские потеряли 27 000 человек только убитыми. Но и на этом унижение не закончилось: теперь настала очередь флота.

Новости о падении Порт-Артура и Мукдена дошли до Второй тихоокеанской эскадры во время стоянки на Мадагаскаре, необходимой остановки в столь длительном плавании на восток. Капитуляция крепости заставила забыть о главной цели экспедиции. Тем не менее плавание решили продолжить, чтобы отвоевать у японцев господство на море и тем самым помешать закреплению их сил на материке. Тайно сопровождаемая с этой стоянки японскими агентами эскадра в середине мая вошла наконец в зону боевых действий. Там уставших русских подстерегал адмирал Того. Утром 26 мая два флота встретились в Цусимском проливе, который отделяет Японию от Кореи. Для русских результат битвы оказался катастрофическим. За несколько часов они потерпели одно из самых сокрушительных поражений в истории военно-морского флота, потеряв восемь броненосцев, четыре крейсера, пять миноносцев и три транспорта. Еще четыре броненосца сдались, а три крейсера, искавших убежища в нейтральных портах, были интернированы вместе с командами. Погибло почти 5000 русских моряков. Японцы потеряли всего 3 миноносца и 110 человек. Поистине поразительная победа! Унижение Санкт-Петербурга стало полным, а мечты царя Николая о создании на Востоке новой великой империи рухнули окончательно.

По всем раскладам, война закончилась. Россия с ее огромным военным потенциалом оказалась далека от победы. Но желания продолжать эту чрезвычайно непопулярную войну больше не было. Экономические трудности, непрерывный ряд поражений на море и на суше, общее разочарование в деспотическом правлении царя Николая породили в стране повсеместные политические и социальные волнения. Правительство нуждалось во всех войсках, чтобы подавить набирающий силу революционный протест, угрожавший самому трону. К слову, прекратить военные действия на Дальнем Востоке стремился не только Санкт-Петербург. Несмотря на яркие победы, Япония понимала, что не сможет выиграть затяжную войну против российского колосса с его неистощимыми людскими ресурсами. Война уже привела к критическому напряжению всех сил, а те были не беспредельны.

Поэтому оба правительства откровенно обрадовались, когда Соединенные Штаты Америки предложили свои услуги в качестве посредника. 5 сентября 1905 года в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, между двумя воюющими державами был подписан мирный договор, положивший конец политики экспансии, до сих пор проводившейся царской Россией в Азии. По условиям договора обе страны соглашались уйти из Маньчжурии, которая оставалась под китайским правлением. Порт-Артур и непосредственно прилегающие к нему территории, включая проложенную русскими железную дорогу, передавались Японии. Заявлялось, что Корея будет независимой, хотя и останется в сфере японского влияния. В свою очередь, Япония соглашалась существенно сократить исходно колоссальные требования репараций. За исключением южной половины острова Сахалин, который отошел к Японии, русским не пришлось отказаться ни от одной из суверенных территорий. Зато Санкт-Петербург потерял практически все, что приобрел в этом регионе за последние десять лет благодаря неустанным военным и дипломатическим усилиям. Кроме того, война навсегда развеяла миф о превосходстве белого человека над азиатами.

Что ж, если Япония остановила последнее наступление России в Азию, то тибетцы явно потерпели неудачу в попытке осадить Великобританию. Летом 1904 года, напомню, полковник Френсис Янгхасбенд во главе небольшой армии отправился в Лхасу, не встречая никакого сопротивления. Однако если они с вице-королем лордом Керзоном ожидали отыскать там несомненные доказательства предосудительных российских интриг, то им пришлось разочароваться. Не нашлось ни арсенала российского оружия, ни русских политических советников, ни обученных офицеров, да и какие-либо признаки договора о дружбе между царем Николаем и далай-ламой тоже отсутствовали. Да, бродили слухи, что Николай — возможно, через Дорджиева — обещал далай-ламе прийти на помощь в случае, если британцы когда-либо посягнут на Тибет. Об этом официально заявлял старший чиновник Министерства иностранных дел Китая в разговоре с британским послом в Пекине, а позднее о том же упоминалось в мемуарах бывшего царского дипломата, изданных после революции. Если Николай и вправду дал такое обещание, то он, скорее всего, исходил из убеждения, что британцы никогда не вторгнутся в Тибет, а, следовательно, обещание не придется выполнять.

Наиболее неотложной заботой Янгхасбенда был вопрос, как поступить дальше. Он проделал весь этот путь не только для того, чтобы отыскать доказательства российских происков, но и чтобы заставить тибетцев пойти на политические и коммерческие уступки. Вот тут возникли неожиданные затруднения. Как известно, только далай-лама мог вести переговоры от имени своей страны, а его нигде не могли найти. При приближении британцев правитель скрылся из своего дворца Потала, откуда управлял Тибетом; шептались, будто он уже на пути в Монголию. Янгхасбенд задумался было послать погоню, но среди местных никто не спешил выдавать чужакам тайный путь отступления далай-ламы. Случайно, в общем-то, ситуацию спасли китайцы, которые все еще признавали (пусть номинально) за Великобританией верховную власть в Тибете. Пекин, подобно Санкт-Петербургу, решительно возражал против намерений британцев проникнуть в Тибет. Однако китайцы не хотели сами прогонять британцев и потому позаботились избавить их от предлогов задержаться: они формально сместили с престола далай-ламу, покинувшего страну, когда народ остро нуждался в правителе, и поставили править подходящего пожилого регента. Переговоры относительно ухода британцев из Тибета благополучно продолжились.

В своей книге «Нарушители на Крыше мира» я подробно рассказывал о последствиях насильственного открытия Тибета, а потому не стану здесь на этом останавливаться. Достаточно будет указать, что британская миссия 23 сентября отбыла домой, выполнив поставленную задачу, как ту понимал Янгхасбенд. Однако — отчасти из-за поражения России на Дальнем Востоке, показавшего, что колосс стоит на глиняных ногах, — за время отсутствия Янгхасбенда настроения в Великобритании начали меняться. Былые страхи перед Россией начали уступать место новым опасениям — перед агрессивной и экспансионистской Германией. Устремления Германии в Азии приобрели настолько угрожающий характер, что некоторые политики уже заговорили о России как о потенциальном союзнике против этой новой силы. Любой ценой следовало избегать действий, которые могли бы подтолкнуть Санкт-Петербург в сторону Германии. Потому, из страха отпугнуть Россию, большая часть выгод, извлеченных Янгхасбендом с таким трудом из общения с тибетцами (в том числе исключительное право доступа в Лхасу для британских должностных лиц), в значительной степени утратила ценность. Кроме того, Янгхасбенда публично укорили за превышение полномочий. Как отнеслись тибетцы к столь удивительным метаморфозам — история умалчивает.

В декабре 1905 года либералы отодвинули тори от власти. Новый кабинет во главе с сэром Генри Кемпбеллом-Баннерманом искренне стремился окончательно наладить отношения с русскими и заключить долговременное соглашение. Вскоре после прихода либералов к власти новый министр иностранных дел сэр Эдвард Грей запустил в направлении Санкт-Петербурга пробные шары по поводу улаживания давних разногласий из-за Азии. Впрочем, преодолеть десятилетия взаимной подозрительности было не так-то просто. Британское правительство и власти Индии, находившиеся под мощным давлением «ястребов», крайне настороженно воспринимали любые российские действия, а Санкт-Петербург пребывал под сходным влиянием своих англофобов, особенно среди военных. После разгрома на Дальнем Востоке в российском обществе внезапно пошли слухи о грядущем вторжении в Индию, призванном стереть позор поражения от японцев. Многие русские, кстати, были убеждены, что за спинами японцев всю войну стояли британцы. Главным препятствием для мира являлось, с точки зрения британского общественного мнения, деспотическое правление царя Николая. Напряженность чуть снизилась, когда вскоре после революции 1905 года царь созвал первый в истории России парламент (Думу), но все вернулось на круги своя, когда эту Думу быстренько распустили. При этом оба правительства стремились раз и навсегда уладить азиатский вопрос, который за минувшие годы поглотил столько сил и ресурсов.

Несколько месяцев продолжались утомительные переговоры, на которых пытались найти приемлемые решения всех спорных ситуаций применительно к трем странам — Тибету, Афганистану и Персии (все они были принципиально важны для обороны Индии). В августе 1907 года после многократных разногласий и задержек сэр Эдвард Грей и российский министр иностранных дел граф Александр Извольский наконец пришли к соглашению. Большая игра стремительно покатилась к своему концу. Соглашение было призвано снять давние региональные противоречия между двумя странами, а также на сдерживание немецкой экспансии в восточном направлении (хотя в тексте об этом прямо не упоминается). Еще Санкт-Петербургу дали понять, что в дальнейшем Великобритания не станет препятствовать его желанию овладеть турецкими проливами. Опять-таки, британцы куда сильнее опасались немецкого присутствия в тех водах.

31 августа в Санкт-Петербурге в условиях строжайшей секретности историческое англо-российское соглашение было подписано графом Извольским и британским послом сэром Артуром Николсоном. В отношении Тибета обе стороны согласились воздерживаться от вмешательства в его внутренние дела, не пытаться вымогать концессии на прокладку обычных и железных дорог, линий телеграфа или строительство шахт, не посылать туда своих представителей, но вести дела с Лхасой исключительно при посредничестве Китая. Русские официально признавали Афганистан областью британских интересов, заверяли, что не станут отправлять туда своих агентов, а все политические отношения с Кабулом будут поддерживать через Лондон, хотя торговать вольны как угодно. Британцы гарантировали неизменность политического статуса Афганистана. Кроме того, учитывая обоснованную обеспокоенность Санкт-Петербурга возможными совместными действиями Великобритании и Афганистана против царских владений в Средней Азии, британцы клялись, во-первых, что подобного никогда не произойдет, а во-вторых, что они будут удерживать Кабул от любых проявлений враждебности.

Что касается Персии, тут острых углов, которые следовало сгладить, было гораздо больше. Обе стороны заявляли, разумеется, что уважают персидский суверенитет и позволят третьим странам свободно торговать с Персией, но фактически поделили страну надвое, согласовав сферы влияния с нейтральной зоной посередине. России достались север и центр, включая Тегеран, Тебриз и Исфахан; Великобритания же довольствовалась югом — с его жизненно важным доступом к Персидскому заливу. Как выразился сэр Эдвард Грей: «На бумаге это была равноценная сделка. Часть Персии, прилегающая к Индии, защищена от российского проникновения. Ту часть Персии, которая угрожала Индии, удалось защитить от поползновений русских. А земли, с которых возможно угрожать России, защитили от британского проникновения». Но на самом деле, убеждал Грей, Великобритания осталась в выигрыше: «По сути, мы ничего не уступили. Никто не намеревался проводить в Персии наступательную политику. А британское продвижение в Персии не угрожало России в той степени, в какой российское могло стать угрозой для Индии». Не удивительно, добавлял он, что граф Извольский потратил много сил, убеждая русских генералов, недовольных этой «капитуляцией», «тогда как мы сами отказались от мелочей, лишенных для нас практической ценности».

Впрочем, далеко не все в Великобритании были готовы признать правоту Грея. Британские «ястребы», подобно своим российским противникам, осуждали новое соглашение как «распродажу». Гласом недовольных выступил записной русофоб лорд Керзон, который после отставки с поста вице-короля (из-за смены кабинета министров) вернулся в Лондон. Взбешенный тем, как министры «кастрировали» договоренности Янгхасбенда с тибетцами, добытые с таким трудом, он не преминул осудить и соглашение с русскими: «Оно отнимает у нас все, за что мы сражались много лет, требует отринуть все наши достижения в своем циничном безрассудстве… жертвует усилиями целого столетия, ничего или почти ничего не предлагая взамен». Русская зона влияния в Персии, утверждал Керзон, чрезмерно велика и охватывает все главные города страны, зато доля Великобритании ничтожна географически и бесполезна экономически. В Афганистане не приобрели ровным счетом ничего, а «тибетские» статьи соглашения и подавно выглядят как «позорные» и «капитулянтские». Керзона поддерживал другой заядлый русофоб — если угодно, ветеран русофобии — семидесятишестилетний Арминий Вамбери, который из Будапешта писал в Форин-офис, где получал малый пансион за услуги короне: «Мне все это не нравится. Вы заплатили слишком высокую цену за временное — да-да, именно временное — перемирие, и подобное унижение нисколько не укрепит британский престиж в Азии. Вы проявили излишнюю осторожность перед лицом ослабленного противника, хотя Великобритании не следовало этого делать».

Ничуть не меньше возмущались сами персы и афганцы, особенно когда узнали, что их «бессовестно поделили» между Лондоном и Санкт-Петербургом, не сочтя нужным хотя бы посоветоваться. Трудно сказать, о чем думали тибетцы, ибо после отбытия Янгхасбенда сведений из Лхасы не поступало. Однако, сколько ни ярились бы критики англо-российского соглашения 1907 года, оно все-таки подвело черту под Большой игрой. Две конкурирующие империи достигли наконец пределов своей экспансии. В Индии и Великобритании сохранялись, конечно, определенные подозрения насчет намерений России, прежде всего в отношении Персии, на которую Санкт-Петербург продолжал оказывать нажим. Однако отныне не было достаточных оснований трактовать эти действия как серьезную угрозу. От российского жупела, который доминировал в политике большую часть столетия, избавились, принеся в жертву жизни многих храбрецов с обеих сторон. Все удалось решить дипломатическими средствами.

Но удалось ли? Такое впечатление преобладало в августе 1914 года, когда британцы и русские сражались как союзники в Европе и в Азии. Всякие уцелевшие подозрения стремительно забылись, и прежние заклятые соперники объединили силы, чтобы прогнать немцев и турок, покусившихся на их азиатские территории и сферы влияния. Впервые сипай и казак не смотрели друг на друга с опаской поверх гор и пустынь в самом центре Азии, а бились плечом к плечу. Общая цель состояла в том, чтобы выбить новых агрессоров с Кавказа, из Персии и Афганистана — из тех «преддверий», что вели в Британскую Индию и в среднеазиатские владения царя.

Для самого Николая это оказалось последним успехом. Невыносимое напряжение от войны тяжким бременем легло на его подданных и на российскую экономику, что предоставило «внутренним врагам» долгожданный шанс. В октябре 1917 года российская революция привела к коллапсу Восточного фронта от Балтики до Кавказа. Большевики сразу отказались от всех договоров, заключенных предшественниками. Англо-российское соглашение, на которое так уповала Великобритания, сделалось ничего не стоящей бумажкой. Большой игре — казалось бы, завершенной — суждено было начаться заново, в новом облике и с новыми силами: пламенный марксист Ленин поклялся воспламенить и Восток. Но это другая история, уже рассказанная мною в иной книге[170].

* * *

Минуло более восьмидесяти лет с тех пор, как закончилась схватка империй между Санкт-Петербургом и Лондоном. На обширной арене былого соперничества произошли важные перемены. Как показывают нынешние газетные заголовки, политические перемены продолжаются, но они слишком запутанны и мимолетны, чтобы уделять им внимание. Пожалуй, участников Большой игры немало удивила бы доступность прежде запретных областей для иностранцев. Теперь сравнительно просто добраться до Читрала, где над речной излучиной все еще нависает серая каменная громада крепости, и до Хунзы, где Меннерс Смит заработал свой крест Виктории, штурмуя вертикальную скалу. Бухару, где под площадью у цитадели захоронены Конолли и Стоддарт, можно посетить благодаря «Интуристу», который возит также в Хиву, Самарканд и Ташкент, пускай последний город после землетрясения был в значительной степени отстроен заново. Когда я пишу эти строки, китайцы позволяют туристам посещать Кашгар, Яркенд и Лхасу (как долго это продлится, никто не знает).

Правда, другие области, когда-то вполне доступные, теперь закрыты — скажем, усыпанный костями перевал Каракорум, некогда основной путь через горы из северной Индии в Китай. Теперь путешественники едут по Каракорумскому шоссе. Где-то на перевале стоит одинокий памятник Эндрю Далглишу, жестоко зарубленному в 1888 году. Последний караван прошел этим маршрутом в 1949 году, с тех пор иных сведений о памятнике не поступало (тело шотландца нашли именно там, но похоронили позади бунгало британского специального уполномоченного в Лехе). Места погребения ряда известнейших участников Большой игры — Муркрофта, Бернса, Макнахтена и Каваньяри — неведомы, зато могилы других игроков можно посетить. Генерал Кауфман, вдохновитель русского завоевания Средней Азии, похоронен возле старого кафедрального собора в Ташкенте. Джордж Хейуорд лежит на малопосещаемом европейском кладбище в Гилгите, а Френсис Янгхасбенд упокоился на крохотном погосте Литчетского собора в Дорсете.

Эти люди, какой бы стороны ни держались, мало сомневались в правильности своих действий. Для них все сводилось к соперничеству империй, безоглядному патриотизму и непоколебимой вере в превосходство христианской цивилизации над всеми остальными. Бросая взгляд на прошлое, современные историки не могут не задаться вопросом, а насколько реальной была российская угроза Индии, если учесть множество препятствий для потенциального вторжения. Что ж, Бернсу и Поттинджеру, Барнаби и Роулинсону эта угроза виделась достаточно реальной и насущной. Сама история Индии подтверждала, казалось, их опасения. Как с плохо скрытым злорадством отмечал один русский генерал[171], в Индию за века предпринимали двадцать одно вторжение с севера и запада — и восемнадцать из них оказались успешными. Разве имелись основания считать, что могучая русская армия слабее любой другой? Люди же, подобные Кауфману и Скобелеву, Алиханову и Громбчевскому, в равной степени опасались того, что, умерь Россия свои притязания на среднеазиатские ханства, британцы ничуть не замедлят присоединить эти территории к своей Индийской империи.

Что касается самих индусов, с ними никто не советовался, а их мнение совершенно не учитывалось. Вот только в схватке империй именно они обильно проливали свою кровь — они и их соседи-мусульмане. Вообще-то они хотели, чтобы их оставили в покое, чего и добились в 1947 году, когда британцы собрали вещи и отбыли восвояси. Народам Центральной Азии повезло в этом отношении меньше. Больше столетия обширная Российская империя служит в тех краях памятником царским героям Большой игры. Сколько еще это продлится, предсказать, ввиду угрожающих Советскому Союзу серьезных потрясений, попросту невозможно.

У британских героев Большой игры нет даже такого сомнительного мемориала. Карты неспособны отразить весь размах усилий и принесенных ими жертв. Сегодня они продолжают жить в непрочитанных мемуарах, в редких географических названиях, а также в пожелтевших от времени донесениях разведки о давно забытых приключениях.