«Когда я выглянул из палатки, — писал впоследствии Френсис Янгхасбенд, — то увидел около двух десятков казаков и шесть офицеров, а впереди развевался российский флаг». Помимо вновь прибывших и его собственного небольшого отряда в этом безлюдном месте, расположенном в 150 милях к югу от российской границы и известном местным кочевникам как Бозай-Гумбез, никого не было. Ранее это место, как полагали британцы, принадлежало Афганистану. Янгхасбенд сразу же послал со своей визиткой одного из солдат туда, где в полумиле русские разбили свой лагерь, и пригласил офицеров на завтрак. Те, не раздумывая, приняли приглашение, поскольку явно хотели узнать намерения британца. Вскоре несколько офицеров во главе с усталого вида полковником, кавалером ордена Святого Георгия (самый близкий русский аналог креста Виктории), подъехали верхом к скромному стану Янгхасбенда.

Встреча вышла дружественной, даже праздничной. У британца не было водки, чтобы угостить русских, только привезенное из Кашгара российское вино. После завтрака Янгхасбенд сказал полковнику (по фамилии Янов[147]), что слышал о желании России захватить весь Памир. Он прибавил, что не хочет вызвать беспочвенную тревогу в Калькутте и Лондоне, пересказывая обычные местные слухи, и спросил полковника, правда это или нет. Ответ русского был предельно ясен. «Он взял карту, — рассказывал Янгхасбенд, — и показал мне отмеченную зеленым обширную область, которая тянулась вплоть до нашего индийского водораздела». Эта область охватывала многие территории, бесспорно принадлежавшие Китаю или Афганистану. Судя по карте, отныне все это было достоянием русского царя. Старательно избегая дискуссии о возможных последствиях такого шага, Янгхасбенд просто заметил, что русские «слишком широко раскрыли рот». На что полковник рассмеялся и пояснил, что это «лишь начало». Русские пробыли в лагере Янгхасбенда не больше часа, а затем уехали — мол, у них свои дела. Однако перед отъездом полковник Янов пригласил Янгхасбенда на ужин.

Снова общались доброжелательно, семь офицеров расселись вокруг скатерти, раскинутой в центре одной из невысоких русских палаток (ночами в таких палатках спали по трое). Янгхасбенд с удовлетворением отмечал, что его собственная палатка, с раскладными койкой, столом и стулом, гораздо больше и удобнее, чем у соперников, но признал, что русские не скупились на угощение. «Последовал ужин, — писал он, — который своим великолепием удивил меня не меньше, чем устройство моего лагеря удивило русских». Подавали супы и тушеное мясо, «приготовленные так, как это никогда не удается местным индийским слугам», с приправами, соусами и свежими овощами. Последнее было для Янгхасбенда поистине немыслимой роскошью (его чувства вполне поймут современные путешественники, которых занесло на север Пакистана). Помимо неизбежной водки были различные вина, а в довершение наливали бренди.

Янгхасбенд вскоре понял, почему его хозяева пребывали в таком воодушевлении. Да, русский царь притязал на весь Памир, а эти офицеры вдобавок «только что вернулись из набега на территорию Читрала через индийский водораздел»: они проникли туда по одному ущелью и выбрались через другое, попутно нанеся все черты местности на карту. Между тем эту область руководство обороны Индии рассматривало как зону непосредственного влияния Великобритании. Янов даже подивился вслух, что у британцев, учитывая стратегическую важность Индии, нет ни единого представителя в Читрале и что они, похоже, склонны полагаться на соглашение с местным правителем. Русский полковник показал гостю на карте, что они прошли важнейшим перевалом Даркот и осмотрели с высоты долину Ясин, которая вела прямиком к Гилгиту. Одного этого, как понимал Янгхасбенд, было достаточно, чтобы у британских генералов кровь застыла в жилах. Но ему предстояло узнать и другие леденящие душу подробности.

Посиделки закончились в полночь, после тостов в честь королевы Виктории и царя Александра. Русские офицеры во главе с полковником настояли на том, чтобы проводить молодого британского капитана в его лагерь. Там, после обмена любезностями и изъявлений дружбы, наконец расстались. Рано утром русские сняли свой лагерь и двинулись на север, где соединились с основными силами и доложили о встрече в столь пустынном месте с офицером британской разведки. Сам же Янгхасбенд остался, дабы — русские о том не подозревали — дождаться скорого прибытия в Бозай-Гумбез своего товарища лейтенанта Дэвисона, предприимчивого офицера из Ленстерского пехотного полка[148]; Янгхасбенд познакомился с ним в Кашгаре и привлек к сотрудничеству, поручив наблюдать за перемещениями русских дальше к западу. Несколько дней назад капитан срочно отправил Дэвисона на ближайшую британскую заставу в Гилгит, чтобы сообщить начальству в Индии о русском отряде.

На четвертую ночь ожидания Янгхасбенд с удивлением услышал вдалеке топот множества копыт. Выглянув из палатки, он увидел в ярком лунном свете вереницу конных — около трех десятков казаков. Он отправил одного из своих людей выяснить, что заставило русских вернуться, а сам спешно принялся одеваться. Вскоре посыльный вернулся и сообщил, что с капитаном хочет срочно поговорить полковник Янов. Янгхасбенд пригласил офицеров в палатку, и русский полковник, пришедший вместе с адъютантом, сказал, что у него есть неприятное известие для гостя, с которым они пировали несколько дней назад: получен приказ выпроводить британского офицера с территории, которая входит во владения российской короны. «Но я не на ваших землях!» — возразил Янгхасбенд (Бозай-Гумбез принадлежит Афганистану). «Если вам угодно, можете и дальше считать, что это афганская территория, — мрачно ответил Янов, — но для нас она русская». — «Что будет, если я откажусь подчиниться?» — спросил Янгхасбенд. Тогда придется выгнать его силой, сообщил Янов, отводя взгляд. «У вас три десятка казаков, а я совсем один, — произнес британец, — так что я вынужден подчиниться». После чего пообещал обнародовать этот факт «неслыханного произвола» и уведомить свое правительство, дабы то приняло соответствующие меры.

Полковник поблагодарил Янгхасбенда за то, что британец облегчил ему малоприятную задачу, и выразил глубокое личное сожаление вследствие необходимости выполнять приказ, особенно ввиду сердечных отношений, которые между ними вроде как установились. Янгхасбенд заверил русского, что негодует исключительно на тех, кто отдал этот незаконный приказ, и спросил, не желают ли Янов с адъютантом после дальней дороги утолить голод — если что, он с удовольствием велит повару приготовить небольшой ужин. Донельзя растроганный, русский полковник стиснул Янгхасбенда в медвежьих объятиях и высокопарно выразил благодарность за проявленную выдержку и понимание. Самое неприятное для офицера, заявил он, поступать по отношению к другому офицеру так, как «больше подобает полицейскому». Но все-таки, добавил он, британцу стоит уехать, что избавит их обоих от ненужной неловкости.

Выказывая уважение Янгхасбенду, Янов предложил тому перебраться через границу самостоятельно, без сопровождения. Единственное условие звучало так: уйти следовало через китайскую, а не через индийскую границу — таково распоряжение командования, которое считает Янгхасбенда нарушителем. Кроме того, ему запрещалось пересекать конкретные перевалы. Причины подобных требований не совсем ясны: возможно, это была попытка сдержать распространение слухов о действиях России и об изгнании британского офицера. Или ему так мстили за отказ британцев на просьбу капитана Громбчевского о зимовке в Ладакхе: быть может, русские подозревали о причастности Янгхасбенда к невзгодам, обрушившимся на их исследователя. Британский офицер, убежденный, что сумеет отыскать перевалы, неведомые русским и отсутствующие в их списках, согласился на это условие и подписал официальное заявление.

Было далеко заполночь, и двое русских охотно приняли угощение от Янгхасбенда, но за едой говорили о другом, почти не обсуждая сложившееся щекотливое положение. Следующим утром, когда Янгхасбенд собрался выдвинуться к китайской границе, Янов приехал в его лагерь, чтобы вновь поблагодарить за понимание, и в качестве прощального подарка преподнес окорок. Что ж, если начальство полковника надеялось задержать новости насчет изгнания Янгхасбенда, заставив того возвращаться окольными путями, командиров ожидало горькое разочарование. Попрощавшись с русскими, британский офицер поспешно отправил в Гилгит гонца с подробным рапортом о происшествии и о последних действиях Санкт-Петербурга на Крыше мира. Сам же поехал на восток, к китайской границе, предполагая воспользоваться одним из тех перевалов, что отсутствовали в списке полковника Янова. Спешки не было, он задержался на китайской границе к северу от Хунзы, надеясь дождаться лейтенанта Дэвисона и проследить за дальнейшими шагами русских. Большая игра была в разгаре, и 28-летний Янгхасбенд активно в ней участвовал.

Через несколько дней наконец появился Дэвисон. «Вдали показался всадник, — писал Янгхасбенд, — в фуражке и высоких русских сапогах. Я было подумал, что очередной русский решил удостоить меня своим посещением. Но это оказался Дэвисон. С ним обошлись еще более бесцеремонно, чем со мной, и выпроводили обратно в Туркестан». Там Дэвисона лично допрашивал российский генерал-губернатор, после чего лейтенанта проводили к китайской границе и отпустили. Арест и задержка, как ни забавно, пошли на пользу: по словам Янгхасбенда, пленника везли на север по маршруту, которым прежде не ходил ни один британский офицер или исследователь. После встречи офицеры двинулись к Гилгиту через перевал, о существовании которого им рассказали дружественно настроенные пастухи. Янгхасбенд в последний раз видел своего друга, ибо в ходе следующей миссии Дэвисон умер от брюшного тифа. Он был, писал впоследствии Янгхасбенд, офицером необычайной храбрости и решительности, «со всеми задатками великого исследователя».

К тому времени новости о событиях на Памире достигли Лондона, и Уайтхолл прилагал все усилия к тому, чтобы замалчивать подробности, пока правительство решает, как лучше всего отреагировать на новое наступление русских. Все же слухи через Индию проникли на Флит-стрит — в газете «Таймс» даже напечатали, что Янгхасбенд погиб в столкновении с захватчиками. Сообщение сразу же опровергли, но стало понятно, что дальше историю с произволом русских в отношении британских офицеров на афганской территории уже не замять. Пресса, парламент и общественное мнение бушевали, состоялся очередной всплеск антироссийской истерии. Лорд Росбери, пэр-либерал, которому вскоре предстояло стать министром иностранных дел, зашел дальше других, назвав Бозай-Гумбез, ту бесплодную местность, где Янгхасбенда изловили русские, Гибралтаром Гиндукуша. В Индии главнокомандующий генерал Робертс сказал Янгхасбенду, что, по его мнению, настал момент нанести по русским удар. «Мы готовы, — заявил он, — а они — нет», и приказал мобилизовать войска на случай, если российский захват Памира приведет к войне.

Другие «ястребы» тоже всячески рвались в драку. «Русские безнаказанно нарушили все соглашения, — писал специальный корреспондент „Таймс“ Э. Ф. Найт, путешествовавший по Кашмиру и Ладакху. — Вступление их войск на территорию Читрала, государства, находящегося под нашим покровительством и субсидируемого индийским правительством, — преднамеренный шаг, который надо рассматривать как объявление войны». Если британцы впредь будут игнорировать подобные вторжения в страны, которым даны гарантии безопасности, предупреждал он, то «туземцы рано или поздно перестанут нам верить». Они решат, что Россия куда более могущественная держава, «которой мы боимся сопротивляться», и неизбежно повернутся к русским. «Мы должны, — заканчивал Найт, — ожидать против нас интриг, если даже не открытой враждебности, и таков закономерный плод нашей апатии». Предчувствия Найта как будто подтверждались секретными депешами из Читрала: мол, изгнание Янгхасбенда из Афганистана сильно сказалось на репутации Великобритании среди местных, они утрачивают доверие к короне, и это обстоятельство как нельзя лучше отвечает российским интересам. Подобные сомнения, как уже отмечалось, были свойственны и правителю Хунзы Сафдару-Али, чьи личные симпатии, как известно, склонялись к Санкт-Петербургу.

Решительный протест по поводу агрессивных шагов России на Памире был выражен в распоряжениях лорда Солсбери британскому послу в Санкт-Петербурге, прямолинейному сэру Роберту Морье. В письме не только отвергались все притязания России на Памир, но и содержалось требование извиниться за незаконное изгнание Янгхасбенда и Дэвисона. Излагая текст письма, посол предупредил российские власти, что при отсутствии извинений «вопрос будет иметь крайне серьезные международные последствия». Неожиданный тон британской ноты и новость о том, что части Индийской армии в Кветте приведены в полную боеготовность, напугали царя и его министров. Россия как раз переживала сложный период своей истории: многие губернии были охвачены голодом и серьезными политическими волнениями, то есть экономика вряд ли бы выдержала полномасштабный конфликт с Великобританией. Поэтому Санкт-Петербург нехотя отступил. К негодованию военных, войска отозвали, а притязания на Памир отложили до «урегулирования границ на постоянной основе». Вину за все случившееся возложили на злосчастного полковника Янова, которого обвинили в превышении полномочий: дескать, он самовольно объявил о присоединении Памира и высылке Янгхасбенда. Только позднее стало известно, что в возмещение за эту роль козла отпущения царь Александр лично вручил ему золотой перстень и втихую произвел в генералы. Так или иначе, Великобритания добилась извинений, а Памир — по крайней мере, временно — избавился от русских войск.

В России военные считали, что англичане сами повинны в новом кризисе. Решение насчет Памира, утверждали они, навязано британским правительством, которое намерено лишить Российскую империю владений в Средней Азии. В доказательство обыкновенно ссылались на книгу сторонника «жесткого» курса генерала Макгрегора «Оборона Индии» (будто бы секретную, экземпляр которой каким-то образом попал в Россию и был переведен на русский язык). Совсем недавно, в 1987 году, советский ученый ухватился за давно забытую работу Макгрегора, чтобы обосновать, используя его выражение, «давние мечты британских стратегов». Леонид Митрохин[149] в книге «Провал трех миссий» цитирует высказывание Макгрегора, что Великобритания должна «расчленить Российское государство на части, которые долго не смогут нести нам угрозу». На самом деле, если обратиться к первоисточнику, мы увидим, что Макгрегор выступал за это лишь в качестве ответного шага при нападении на Индию; однако Митрохин и его царские предшественники данное условие нашли выгодным проигнорировать (вполне возможно, что его даже опустили в русском переводе генеральского сочинения).

Даже при том что решимость британского правительства и страх Санкт-Петербурга перед войной заставили русских на сей раз отступить, появление полковника Янова с казаками в местности в нескольких часах марша от Читрала и Гилгита вызвало среди руководителей обороны Индии настоящий переполох. Русские военные, полагали они, наверняка воспринимали отступление не более чем временную превратность, а потому скоро опять возобновят скрытное проникновение на юг, на Памир и восточный Гиндукуш. Никто в Калькутте больше не считал Памир потенциальным путем для полноценного вторжения в Индию, однако наличие там вражеских агентов или небольших воинских отрядов могло, как выразился один комментатор, причинить «далеко идущий вред в случае войны между двумя странами». Нужно, писал Найт в «Таймс», «запереть дверь с нашей стороны», и ровно этим британцы намеревались заняться, начав с Хунзы, которая виделась наиболее уязвимой среди малых северных княжеств. Стоило Великобритании перейти в наступление, как судьба Сафдара-Али была предрешена.

Вице-королю не требовались особые оправдания для свержения правителя с трона. Многие месяцы Сафдар-Али творил беззакония — в очевидной уверенности, что русские, если понадобится, прибудут ему на помощь. После ухода кашмирского отряда Янгхасбенда с непригодного для зимовки перевала Шимшал Сафдар-Али возобновил нападения на караваны на маршруте от Леха до Яркенда, не чураясь также устраивать набеги на окрестные селения. Он даже отважился захватить и продать в рабство подданного Кашмира из селения в кашмирской глубинке. Британцев, которые пытались умерить его пыл, он публично провозгласил своими врагами, а русских и китайцев называл друзьями. Незадолго до появления Янова весной 1891 года на Памире, к северу от Хунзы, полковник Дюранд в Гилгите узнал, что Сафдар-Али планирует осуществить захват кашмирской крепости в Чалте, — эти планы он вынашивал давно. Приказав обрубить веревочные мосты со стороны Хунзы и укрепив кашмирский гарнизон в Чалте, Дюранд воспрепятствовал этому намерению, но не сомневался, что рано или поздно Сафдар-Али предпримет новую попытку — быть может, с российской помощью. Пока же он убедил правителя маленького соседнего княжества Нагар присоединиться к нему против назойливых британцев и их кашмирских союзников.

В ноябре 1891 года в Гилгите под началом полковника Дюранда тайно собрали для похода на север, против Хунзы и Нагара, небольшой отряд гуркхов и солдат кашмирского Корпуса имперской службы. Кашмирцы сумели захватить лазутчика Хунзы, которого Сафдар-Али послал разведать численность британских войск в Кашмире. Допрошенный лазутчик выдал остроумный секретный план неожиданного нападения на гарнизон в Чалте. Горстка воинов из Хунзы, навьюченных грузом, чтобы выглядеть похожими на носильщиков-кули из Гилгита (они были очень похожи) и со спрятанным под одеждой оружием, должна была попросить в крепости приюта на ночь. Под покровом темноты они напали бы на ничего не подозревающих защитников и тем самым позволили бы дожидавшимся поблизости основным силам Сафдара-Али ворваться следом.

Стало ясно, что пришло время решительных действий. Силы, собранные по приказу Дюранда, состояли из почти 1000 гуркхов и кашмирцев (регулярные войска) и нескольких сотен строителей-пуштунов. Их сопровождали батарея горной артиллерии, семь инженеров и шестнадцать британских офицеров. Путь выдался трудным, понадобилось больше недели, чтобы достичь передовой базы для операций против Хунзы и Нагара — крепости Чалт в двадцати милях к северу от Гилгита. Здесь Дюранд получил странное послание от Сафдара-Али, который уже прослышал о выступлении британцев. Объявив, что Чалт «драгоценнее для нас, чем бусы наших жен», правитель требовал, чтобы крепость передали ему без боя. А еще предупреждал Дюранда, что, войди британцы в Хунзу, сражаться им предстоит с тремя державами — «Хунзой, Россией и Китаем». Он утверждал, что «мужественные русские» обещали прибыть на помощь против «женственных британцев». Завершалось послание следующими словами: если полковник с войском осмелится войти в Хунзу, голову Дюранда принесут правителю на большом блюде. В то же самое время Джордж Макартни в Кашгаре узнал, что Сафдар-Али направил гонцов к российскому консулу Петровскому, напоминая об обещанной Громбчевским помощи. Просьбы по поводу оружия и денег были направлены и китайскому губернатору.

1 декабря британские войска пересекли реку Хунза по наведенному инженерами Дюранда мосту и двинулись в восточном направлении к горной столице Сафдара-Али Хунзе (ныне Балтит). Продвижение было медленным, колоннам приходилось то подниматься, то спускаться по крутым склонам непрерывной череды глубоких ущелий. На вершинах вражеские снайперы поджидали в сангарах, или скальных укреплениях, каждое из которых предстояло взять, чтобы получить возможность безопасно продолжать наступление. Первым по-настоящему серьезным препятствием, впрочем, стала громадная каменная крепость в Нилте — владение правителя Нагара. Массивные стены и крошечные бойницы, столь характерные для многих азиатских твердынь, убеждали в ее неприступности. Залп семифунтовых горных пушек не принес успеха. Гуркхские стрелки не могли попасть в защитников, паливших из узких щелей-амбразур. Ко всему прочему, начал заедать единственный пулемет, а раненый Дюранд был вынужден передать командование, но успел сделать распоряжение о подрыве главных ворот крепости. Это осуществили саперы во главе с капитаном Фентоном Эйлмером, рискуя жизнями, как их предшественники в Газни шестьдесят лет назад. Случившееся, писал сопровождавший экспедицию Э. Ф. Найт, «долго будут помнить как одну из наиболее блистательных операций на индийских фронтах».

Под прикрытием яростного огня всего отряда, призванным отогнать защитников крепости от амбразур, капитан Эйлмер с пуштунами и двумя младшими офицерами благополучно достиг стен крепости. Чуть позади расположились 100 гуркхов, готовых ворваться внутрь, едва ворота рухнут. Приблизившись, младшие офицеры и Эйлмер разрядили револьверы в ближайшие амбразуры, а затем капитан с ординарцем подтащили взрывчатку к основанию главных ворот, опрометью проскочив через зону поражения. Они заложили пироксилиновые шашки, навалив сверху камней, чтобы усилить эффект взрыва, подожгли запал и поспешно отбежали вдоль стены на безопасное расстояние. Увы, запал потух.

Тут Эйлмера ранило в ногу, причем стреляли почти в упор, так что штанину и саму ногу обожгло порохом. Однако он все же прополз к воротам, чтобы попытаться снова поджечь фитиль. Подрезав шнур, он чиркнул спичкой и после нескольких попыток сумел снова зажечь пламя. Защитники крепости, поняв, что он затеял, обрушили сверху град тяжелых камней, один из которых раздробил капитану руку. Но Эйлмер, едва живой, отполз назад вдоль стены. На сей раз запал не подвел. «Мы услышали чудовищный взрыв, перекрывший гром пушек и звук выстрелов, увидели клубы дыма, поднимавшиеся высоко в воздух», — записал Найт. Ворота рухнули в облаке пыли и щебня, а гуркхские стрелки во главе с раненым Эйлмером и двумя младшими офицерами ворвались через пролом в крепость, где завязалась жестокая рукопашная. Поначалу британцы были в значительном меньшинстве: из-за дыма и суматохи после взрыва основные силы Дюранда не сразу сообразили, что гуркхи уже внутри, и продолжали обстреливать стены и амбразуры. Понимая, что передовой отряд вырежут, если остальные еще задержатся, один из младших офицеров, лейтенант Буарагон, подставляясь под огонь своих и чужих, добежал до разрушенных ворот и позвал подмогу. Его действия спасли положение, мгновения спустя основные силы британцев устремились внутрь.

Найт хорошо видел происходящее. При звуке взрыва он вскарабкался на вершину скалы, откуда окутанный дымом двор крепости «был как на ладони». В своей книге «Там, где сходятся три империи» он писал: «В узких проулках мелькали фигуры, едва различимые среди пыли и дыма. Но через мгновение мы поняли, что сражение идет уже в самом форте». Этого, к слову, пока не осознавало большинство осаждающих. Но вот раздались радостные возгласы, и со своего наблюдательного пункта Найт со спутниками — они тоже «подали голос, найдя в себе силы после длительного восхождения», — увидели, как основная часть войска спешит к воротам, вынуждая защитников крепости прыгать со стен или выскакивать наружу через известные им узкие тайные проходы.

За взятие неприступного Нилта заплатили жизнями шестерых британцев — против восьмидесяти или более мертвых врагов. Немного позднее Найт столкнулся с Эйлмером: залитого кровью капитана поддерживал кто-то из солдат. По словам репортера «Таймс», офицер был «весел, как всегда», несмотря на очередное ранение, полученное уже внутри крепости. «Когда он бросался в пролом, — писал Найт, — то в глубине души знал, что идет на почти верную смерть», и храбрость капитана произвела глубокое впечатление на обе стороны. Дружественный британцам вождь одного из местных племен, ставший очевидцем штурма ворот, заявил Найту впоследствии: «Это схватка великанов, а не людей». Приблизительно так же отреагировали лондонские власти: капитана Эйлмера и лейтенанта Буарагона позднее представили к кресту Виктории. Впрочем, вопреки неожиданной потере Нилта, враг продолжил сопротивление на всем пути к столице Хунзы, а в середине декабря путь наступающим преградило препятствие посерьезнее павшей крепости.

На сей раз в цитадель превратили склон целой горы, возвышавшейся над долиной, по которой проходила единственная дорога. На этом склоне, 1200 футов в высоту, расположились в многочисленных сангарах около 4000 стрелков. Попытка пройти по долине под обстрелом с высоты невидимым врагом равнялась самоубийству. Тщательная разведка не смогла обнаружить троп, позволявших скрытно приблизиться к вражеским позициям. Как и в Нилте, требовалось радикальное решение, ибо отказаться от похода и отступить было невозможно. Подсказка пришла с неожиданной стороны. Среди ночи, рискуя жизнью, один кашмирский сипай — опытный скалолаз — скрытно взобрался по поверхности скалы, а когда вернулся, то сказал офицерам, что малое число гуркхов и других солдат, привычных лазать по горам, сумеет этим путем подобраться к неприятелю. Скала местами отвесная, так что защитники не заметят наступающих и не смогут по ним стрелять. После тщательного осмотра в бинокли было решено осуществить этот дерзкий план — поскольку ничего другого все равно не остается.

Подготовка велась в строжайшей тайне, ибо в британском лагере, где с лихвой было местных носильщиков, хватало тех, кто шпионил на врага. Распустили слух о скором отступлении, а двум сотням пуштунов, которых чаще всего привлекали к дорожным работам, а не к боевым действиям, велели упаковывать поклажу. Штурм наметили на ночь 19 декабря. Во главе отряда восходителей поставили лейтенанта Джона Меннерса Смита, 27-летнего опытного скалолаза, приданного экспедиции со стороны политического департамента. О рискованной миссии, которая их ожидала, уведомили только пятьдесят специально отобранных гуркхов и столько же кашмирцев. В ночь нападения, еще до восхода луны, лучшие стрелки из отрядов охранения бесшумно, насколько возможно, выдвинулись на сравнительно выгодные позиции на небольших возвышенностях, в 500 ярдах сверху над вражескими. Там же под покровом темноты расположили две семифунтовые горные пушки. Группа восходителей бесшумно пересекла долину и вышла к основанию отвесной скалы, на которую предстояло подняться. По счастливому совпадению, враг выбрал эту ночь для какого-то очередного из своих праздников: шум гулянья надежно заглушал все прочие звуки.

Едва рассвело, винтовки и пушки британцев обрушили стальной ливень на вражеские сангары, причем стрелять старались прежде всего туда, откуда было больше всего шансов заметить восходителей. А в тот миг, когда их все же засекут, стрельбу надлежало усилить пуще прежнего, иначе Меннерсу Смиту и его 100 бойцам попросту не выжить, не говоря уже о том, чтобы выполнить задание. Через полчаса после начала обстрела группа восходителей начала длинный и опасный подъем. «С нашего склона горы, — писал Найт, — мы видели крохотную вереницу, которая изгибалась, поворачивая то вправо, то влево, то даже немного опускалась, чтобы обойти какое-либо препятствие, и снова, уже в другом месте, устремлялась вверх». Издалека, добавлял он, это было похоже на «цепочку муравьев, прокладывающих путь по неровной стене». Впереди шел Меннерс Смит, который «по-кошачьи ловко и напористо» лез по стене. Но на высоте 800 футов над долиной ему пришлось остановиться. «Для него, — писал Найт, — а тем паче для нас, благо мы видели диспозицию в целом, стало очевидным, что обрыв над головой неприступен». Маршрут проложили неправильно, и надо было возвращаться назад. Два часа потратили впустую, но враг, как ни удивительно, ничего не заметил.

Меннерс Смит окинул скалу взглядом, пытаясь определить, где он свернул не туда, и минутой позже, невидимый для защитников, жестом дал знать наблюдателям из своих, что собирается сделать новую попытку. Затаив дыхание, Найт с остальными смотрел, как группа снова, медленно и осторожно, двинулась вверх. На этот раз, приняв вправо, скалолазы двигались без задержки. Всем, кто глядел с другого края долины, казалось, что прошла вечность, пока Меннерс Смит с горсткой лучших бойцов не приблизился к передовым сангарам на шестьдесят ярдов. Лишь теперь их заметили, поднялась тревога — и разразился кромешный ад. Похоже, кто-то из местных, сочувствуя защитникам, понял, что тех вот-вот застигнут врасплох, и громко закричал. Осознав угрозу и не обращая внимания на заградительный огонь, защитники передовых сангаров выскочили наружу и принялись забрасывать восходителей тяжелыми камнями.

Несколько человек получили серьезные ранения, хотя, как ни странно, никого не скинуло в пропасть. К счастью, большинство скалолазов успело пройти самые опасные места, и теперь валуны без вреда пролетали над их головами. К Меннерсу Смиту присоединился другой младший офицер. «Эти двое, — писал Найт, — превосходно вели своих людей, наблюдали за каждым шагом, хладнокровно прокладывали путь под камнепадом и фут за футом неуклонно приближались к вершине. И вот мы увидели, как лейтенант Меннерс Смит делает стремительный бросок вперед, к первому сангару, карабкается, обходит справа и достигает ровной площадки рядом». Секундой позже его нагнали первые гуркхи и кашмирцы, их кривые ножи и штыки сверкали в свете зимнего солнца. Разбившись на малые группы, они начали перебегать от сангара к сангару, врываться в них с тыла и уничтожать тех, кто сидел в засаде. Поначалу защитники дрались ожесточенно, но быстро поняли, что сопротивляться хорошо обученным воинам бесполезно, и поодиночке и по двое принялись отступать. Скоро отступление превратилось в паническое бегство. Многие погибли — под огнем скалолазов или под выстрелами из винтовок и пушек с другого края долины: склон горы устилали тела убитых и раненых.

Падение второй твердыни и осознание того факта, что ни русские, ни китайцы не спешат на помощь, сильно сказались на боевом духе местных. Все, кто должен был оборонять последние 20 миль дороги в столицу, сдались или разбежались по домам. За изрядный вклад в победу лейтенант Меннерс Смит — третьим за эту трехнедельную кампанию — удостоился креста Виктории, а отличившихся сипаев наградили индийским орденом «За заслуги», высочайшей наградой за храбрость в туземных войсках. Между тем Сафдар-Али в большом дворце над столицей поспешно паковал свои сокровища, готовясь к бегству. Он понял, что обещания Громбчевского оказались пустыми словесами. Когда британский авангард, чье продвижение замедлялось гористым ландшафтом, приблизился к столице, правитель бежал на север, по пути бегства поджигая деревню за деревней. Победители, по словам Найта, ожидали захватить дворец, «полный добычи из сотен разграбленных караванов». Но их ждало разочарование. В сопровождении жен, детей и части оставшихся верными придворных Сафдар-Али прихватил почти все ценное с собой — говорили, что понадобилось 400 носильщиков. При тщательном обыске дворца нашли за фальшивой стенкой тайный арсенал с винтовками российского производства. Также во дворце обнаружили российские предметы обстановки, в том числе самовары, печатные издания и портрет царя Александра III. Среди обильной корреспонденции (часть которой оказалась нераспечатанной) были российские и китайские правительственные послания, а еще — переписка Янгхасбенда с Гилгитом, перехваченная агентами Сафдара-Али в ходе памирского кризиса 1891 года.

Опасаясь, как бы Сафдар-Али не попытался восстановить власть над Хунзой или навредить как-то иначе, британцы спешно отправили в погоню конный отряд, рассчитывая изловить беглеца прежде, чем он пересечет границу с Китаем или с Россией. Но где-то на занесенных снегом перевалах, чьи тайны Сафдар-Али знал лучше своих преследователей, бывший правитель сумел оторваться и уйти в Синьцзян, о чем сообщил Макартни китайский губернатор Кашгара. Усадив на трон более сговорчивого брата Сафдара-Али, британцы задумались над тем, как теперь поступить — остаться или уйти. Опасаясь, что отход могут расценить как проявление слабости, а не великодушия, они решили остаться. В распоряжении постоянного политического советника, назначенного в помощь новому правителю, передали небольшой гарнизон Корпуса имперской службы: это делало невозможными нежелательные появления здесь людей наподобие Громбчевского и Ионова. Так, Хунза и Нагар (там пожилому правителю позволили остаться на троне) стали частью Британской Индии. «Они захлопнули дверь у нас перед носом», — услышав новости, с негодованием воскликнул российский министр иностранных дел Гирс.

В кои-то веки британцы взяли верх. Но удовлетворение и успокоенность вследствие усмирения Хунзы длились недолго. Уже в другом месте, на самом севере Памира, русские снова двинулись вперед. Военные явно восстановили свое влияние на российское Министерство иностранных дел. Полковник Янов, еще недавно отозванный на ковер в Санкт-Петербург, как сообщали, снова вернулся на Памир. Летом 1893 года русские войска дважды сразились с афганскими и потребовали передать им взорванный китайский форт на спорной территории. На сей раз обошлось без конфронтации с британцами, но Дюранд в Гилгите и Макартни в Кашгаре не сомневались в том, что, независимо от последствий и прежде, чем британцы смогут подготовить ответный ход, русские все-таки планируют захватить Памир. Более того, ни от афганцев, ни от китайцев, чье желание сопротивляться русскому вторжению рассеялось как дым, серьезной поддержки ожидать не приходилось.

Забеспокоился даже Гладстон, вернувшийся к власти в Лондоне после поражения тори на выборах 1892 года. «Дела ныне дошли до переломной точки, — предупреждал лорд Росбери, министр иностранных дел и будущий преемник на посту премьера, — а посему правительство ее величества не может пребывать в бездействии». Гладстон решил принудить Санкт-Петербург к согласию на учреждение совместной пограничной комиссии. На словах русские эту идею будто бы одобрили, но, как не уставал повторять Росбери, их военные наверняка попытаются отложить любое мирное урегулирование вопроса о границах, пока не добьются желаемого. Иначе говоря, намечался этакий новый — и бесконечный — Панджшех. Опасения Росбери подтверждал тот факт, что русские вновь заняли Бозай-Гумбез, средоточие предыдущего памирского кризиса. Но и это было еще не все. Напряженность возникла в Читрале, который многие британские стратеги считали более уязвимым для российского вторжения, нежели Хунза. После смерти престарелого правителя там вспыхнула борьба за трон между многочисленными членами правящего семейства. За три года в Читрале последовательно сменилось пять владык.

До сих пор британцы вполне довольствовались соглашением, по которому в Читрал обязывались не впускать казаков и других нежелательных лиц. Но со смертью Амана уль-Мулька стало понятно, что соглашение рано или поздно отменят — срок зависел лишь от того, кто из его шестнадцати сыновей победит в схватке за престол. Пока же идет смута, говорили некоторые, русские вполне способны заполнить пустоту власти казаками. «Сейчас, когда на Памире существуют русские заставы, — писал Дюранд из Гилгита, — Читрал в анархии становится для нас слишком опасным соседом: он побуждает русских к интригам и вмешательству, которые нам приходится терпеть». Что ж, беспокойство британцев казалось обоснованным. Рассуждая о военной магистрали, которая уже строится и пройдет на юг через Памир, и о том, что имперский флаг будет поднят над Памиром и перевалами Гиндукуша, русская газета «Свет»[150] требовала взять Читрал «под защиту» короны. Резко противоречившее заявлениям российского Министерства иностранных дел, это требование, безусловно, выражало настроения всех офицеров и нижних чинов русской армии — в том числе, скорее всего, мнение военного министра страны.

Согласно советскому историку этого периода Н. А. Халфину, министры и советники царя спорили насчет того, какие действия надлежит предпринять на Памире. По его утверждению, их искренне тревожили действия британских политиков вроде Дюранда и Янгхасбенда наряду с захватом Хунзы и Нагара. Но когда к власти в Великобритании вернулось либеральное правительство, обстановка несколько разрядилась. «Ястребы» во главе с военным министром убеждали царя действовать решительно, но «голуби» во главе с Гирсом убедили отдать приоритет дипломатическим решениям. Серьезные внутренние проблемы России (голод обошелся в полмиллиона жизней[151]) исключали возможность прямой конфронтации. К тому же зачем сейчас ссориться с Великобританией из-за территорий, вовсе не стоящих войны? Британцы, конечно, ничего об этом не знали, но, прислушиваясь к воинственным возгласам российских передовиц и читая официальные документы из Санкт-Петербурга, они вспоминали многочисленные случаи, когда русские говорили одно, а делали другое. Так что Великобританию едва ли стоит обвинять в излишней обеспокоенности.

Тем временем в самом Читрале борьба за трон продолжалась, становясь с каждым витком все кровопролитнее. На первых порах британцы сохраняли нейтралитет, надеясь предоставить покровительство возможному победителю, но очень скоро сами оказались втянутыми в гущу событий, выбраться из которой было не так-то просто.