Обладатель, как выразился позднее Керзон, «духа пограничья», лейтенант 1-го гвардейского полка королевских драгун Френсис Янгхасбенд был наделен, казалось, всеми достоинствами, которые требовались романтическим героям тех времен. Пожалуй, он мог бы служить образцом для персонажей Джона Бьюкена — вроде Ричарда Ханнея или Сэнди Арбетнота[143], ибо в одиночку, чуть ли не голыми руками, сокрушал в отдаленных уголках мира врагов Британской империи. Родился он в семье военного, в форпосте Мурри вблизи северо-западной границы, в возрасте 19 лет (1882) поступил на службу и был направлен в полк, стоявший в Индии. Уже в начале карьеры командиры разглядели в нем способности к разведывательной работе, и еще до тридцати лет он успел выполнить несколько разведывательных миссий — на границе и по другую ее сторону. Можно сказать, что склонность к подобным занятиям была у него в крови, поскольку он приходился племянником раннему участнику Большой игры Роберту Шоу, чьим достижениям с детства мечтал подражать. Но вышло так, что ему в конечном счете было суждено превзойти дядю. К 28 годам он стал ветераном Игры и пользовался доверием высокопоставленных лиц, с которыми вряд ли доводилось общаться его подчиненным. Тайная деятельность открыла ему доступ к свежайшим индийским разведданным о действиях русских на дальнем севере, а сам он гордился тем, что знает наизусть труд генерала Макгрегора «Оборона Индии», эту библию сторонников «упреждающей» школы.
Большое азиатское путешествие, из которого Янгхасбенд только-только вернулся — в пору, когда Керзон неспешно путешествовал по железной дороге, — представляло собой 1200-мильный бросок через Китай с востока на запад: этим путем никогда ранее европейцы не пользовались. Причем лейтенант выбрал маршрут почти случайно. Весной 1877 года, катаясь по Маньчжурии якобы в отпуске (на самом деле собирая полезные сведения), он столкнулся в Пекине с полковником Марком Беллом, кавалером креста Виктории и своим непосредственным начальником. Белл как раз готовился к собственной длительной поездке по Китаю с целью выяснить, способны ли маньчжурские правители противостоять российскому вторжению. Янгхасбенд сразу попросил у полковника разрешения присоединиться, но Белл отказал: мол, ехать вдвоем пустая трата времени, куда лучше будет, если лейтенант вернется в Индию через территорию Китая другим маршрутом. Так они на пару составят более полное впечатление о военных возможностях страны, а по возвращении Янгхасбенд поделится отчетом со своими результатами и выводами.
Предложение было заманчивым, и повторять его дважды полковнику не пришлось. С этим Белл отбыл, а Янгхасбенд телеграфировал в Индию с просьбой на продление «отпуска» и получил согласие от самого вице-короля. 4 апреля 1887 года молодой офицер отправился из Пекина в длительное путешествие на запад, через пустыни и горы Китая. Путь занял семь месяцев, пришлось под конец преодолевать зимой малоизвестный перевал Мустаг через Каракорумские горы (истинный подвиг для человека, плохо подготовленного к восхождениям и не имевшего опыта в скалолазании). Добытые Янгхасбендом сведения привели начальство в восхищение. Поскольку официально это была географическая экспедиция, то по возвращении в Индию главнокомандующий генерал Робертс предоставил лейтенанту трехмесячный отпуск для поездки в Лондон и чтения научных лекций перед Королевским географическим обществом. В 24 года он стал самым молодым членом Общества за всю историю, а вскоре был отмечен вожделенной золотой медалью. В отличие от сверстников — младших офицеров, с которыми высокопоставленные чиновники общались с плохо скрываемым презрением, — Френсиса Янгхасбенда рано признали своим в рядах тех, кто принадлежал к элите Большой игры.
Следующие несколько лет он был по горло завален работой. Царские генералы начали проявлять немалый интерес к безлюдному высокогорью, где соприкасались Гиндукуш, Памир, Каракорум и Гималаи и где сходились три великие империи — Британская, Российская и Китайская. Русские военные топографы и землепроходцы (тот же полковник Николай Пржевальский) забирались все дальше в неизведанные места в верховьях Окса и даже проникали в северный Тибет. В 1888 году некий российский исследователь добрался до отдаленного, окруженного горами южного княжества Хунза, которое британцы считали своим протекторатом и которое, по их мнению, лежало за пределами сферы влияния России. На следующий год другой российский землепроходец, знаменитый капитан Громбчевский, дерзнул побывать в Хунзе в сопровождении отряда из шести казаков. Как сообщали, его сердечно принял местный правитель, и он пообещал вернуться на следующий год с «любопытными предложениями» из Санкт-Петербурга. Британским офицерам на границе и их начальству в Калькутте все это казалось опасными признаками возобновления российской экспансии.
Минуло немного времени, и стало известно, что три путешественника, которых все считали русскими, пересекли опасный перевал Барогил и после изнурительной поездки достигли Читрала. Правитель, британский ставленник, велел схватить этих людей и под охраной доставить в Симлу, где их допрашивал лично вице-король лорд Дюфферин. К всеобщему облегчению, это оказались не русские, а французы во главе с известным путешественником Габриэлем Бонвало[144]. Повествование о перенесенных невзгодах, включая потерю лошадей и поклажи, британцы выслушали с известным удовлетворением. Французы пошли к перевалу весной, когда горы, по слухам, вполне преодолимы, но все же едва уцелели; смело можно допустить, что такая же участь ожидает и российские силы вторжения. Правда, британцев продолжало смущать российское политическое проникновение в регион: русские офицеры вроде Громбчевского пытались устанавливать дружественные отношения с правителями малых северных княжеств, лежавших на пути потенциального движения армии. Киплинг использовал этот сюжет в своем классическом шпионском романе «Ким»: царские агенты под видом охотников стремятся проникнуть в высокогорье и подкупить «пять королевств севера». Джон Бьюкен обратился к тому же сюжету в романе «Нерешительный», написанном в 1901 году и ныне полузабытом. Герой романа в полном одиночестве умирает в районе Хунзы, обороняя стрельбой из-за валуна тайный проход, который обнаружили и через который пытаются прорваться русские.
В ответ на действия России на плохо охраняемом далеком севере вице-король предпринял ряд спешных шагов, чтобы не допустить проникновения или иного вмешательства — по крайней мере, пока между Россией, Афганистаном и Китаем не будут согласованы памирские границы. В Гилгит, лежавший в северной части владений кашмирского махараджи, направили опытного политического советника — полковника Олджернона Дюранда, чей брат, сэр Мортимер Дюранд, был министром иностранных дел в правительстве Индии. Из Гилгита, этого безопасного и удобного наблюдательного пункта, полковнику надлежало следить за перемещениями русских на севере и одновременно стараться завязать хорошие отношения с местными правителями. Также вице-король объявил о создании новой двадцатитысячной армии из подданных индийских князей и местных владык с их частными войсками. Эта армия, Корпус имперской службы, предназначалась в первую очередь для защиты индийских границ. Наконец, главнокомандующий генерал Робертс лично посетил Кашмир и дал махарадже советы по усилению и модернизации его вооруженных сил. Тем самым рассчитывали, что отряды махараджи смогут удерживать русских до тех пор, пока не подоспеет помощь, будь то от Корпуса имперской службы или от самой Индийской армии.
Вдобавок срочно требовалось как-то разобраться с пресловутым капитаном Громбчевским, который, по слухам, бродил по Памиру и намеревался как будто в скором времени возвратиться в Хунзу, чтобы возобновить прошлогоднее знакомство с местным правителем. Вообще, Хунза доставляла много неприятностей. На протяжении многих лет разбойники из Хунзы, пользуясь тайным проходом, известным только им, грабили торговые караваны, что шли малолюдными горными тропами из Леха в Яркенд. Эти набеги мешали распространению британских товаров, а еще сильнее руководителей обороны Индии тревожило само существование тайного прохода, доступного для разбойников — и, не исключено, для русских. В Калькутте решили, что этот проход следует непременно отыскать. Лучшим следопытом единодушно признали лейтенанта, недавно произведенного в капитаны, — Френсиса Янгхасбенда. «Игра началась», — с удовлетворением отмечал в Гилгите полковник Дюранд.
Летом 1889 года Янгхасбенд получил телеграмму из штаба отдела разведки в Симле с приказом прибыть для инструктажа к министру иностранных дел сэру Мортимеру Дюранду. Момент был удачный: капитану только что отказали в разрешении посетить Лхасу, где, как поговаривали, русские военные исследователи, выдавая себя за яркендских торговцев, изучают местные условия. Одной из причин отказа стало известие, что на дороге к Яркенду зверски зарубили путешественника-одиночку — предприимчивого шотландского торговца Эндрю Далглиша. В новой поездке, маршрут которой пролегал мимо места гибели Далглиша, Янгхасбенду придали шестерых гуркхов и взвод кашмирских солдат из Леха. Кроме поисков тайного прохода, которым пользовались разбойники из Хунзы, капитану предстояло побывать в столице княжества и предупредить правителя, что британское правительство более не потерпит притеснения невинных торговцев, по большей части подданных императрицы индийской[145], перевозящих британские товары. Еще ему приказали предостеречь правителя от какого-либо взаимодействия с русскими.
Восьмого августа 1889 года Янгхасбенд со спутниками покинул Лех и двинулся на север через перевал Каракорум, к отдаленному селению Шахидула. Здесь, на высоте 12 000 футов, жили торговцы, водившие караваны в Яркенд и страдавшие от разбойников. От них Янгхасбенд надеялся узнать местонахождение тайного прохода — таинственного Шимшала, что ведет на запад, в Хунзу. Он намеревался блокировать этот проход, оставив там кашмирских стрелков, после чего поспешить в Хунзу для встречи с правителем. Через пятнадцать дней после отъезда из Леха Янгхасбенд добрался до Шахидулы, где имелись обветшалый форт и несколько юрт, в которых проживали торговцы. От местного старосты капитан узнал, что все мольбы караванщиков к китайским властям по поводу защиты от разбойников Хунзы остались без ответа. Пекин, судя по всему, не желал поощрять торговлю между Индией и Синьцзяном, в особенности торговлю чаем в ущерб собственным торговым интересам. Номинально селение располагалось на китайской территории, но староста предложил принести клятву верности британскому правительству, если это обеспечит надежную защиту. Объяснив, что не уполномочен принимать такое решение, Янгхасбенд пообещал передать предложение старосты вице-королю, а для защиты Шахидулы, сказал он, у тайного прохода разместится отряд хорошо вооруженных кашмирских солдат, которые усмирят разбойников. Помимо того, ему самому приказано следовать в Хунзу и передать тамошнему правителю, что, если набеги не прекратятся, последствия будут самыми серьезными.
Жители селения рассказали, что в проходе Шимшал стоит форт, в настоящее время захваченный разбойниками. Полковник Дюранд из Гилгита уведомил, по получении депеши из Калькутты, правителя Хунзы, официального союзника махараджи Кашмира, друга Великобритании, что Янгхасбенд уже в пути. Впрочем, капитан не имел возможности предугадать, как его встретят засевшие в форте разбойники. Поскольку из Шахидулы другого пути в Хунзу не было, Янгхасбенд решил выдвинуться к форту и на месте оценить, какой прием ему и его гуркхам там окажут. Проводником вызвался идти сам староста, который повел их узким и обрывистым ущельем к форту. Окрестные виды пугали. «Более подходящего места для логова разбойников не придумаешь», — записывал Янгхасбенд и добавлял, что никого вокруг не видел уже сорок один день, не считая жителей Шахидулы. Внезапно высоко над головами открылась разбойничья твердыня: она венчала собой почти отвесный утес, а местные называли ее «Воротами в Хунзу». Оставив часть гуркхов прикрывать, если понадобится, их отход, капитан с двумя солдатами и переводчиком пересек скованную льдом реку на дне ущелья и начал подниматься по извилистой тропе вверх по утесу. Это был смелый поступок, но Янгхасбенд знал, что в Центральной Азии смелость в чести.
Ближе к вершине с удивлением обнаружили, что ворота форта открыты настежь. На мгновение показалось, что внутри никого нет, но это была старая уловка разбойников: едва Янгхасбенд с гуркхами осторожно подошел к воротам, как те внезапно захлопнулись изнутри. «В доли мгновения, — писал Янгхасбенд, — всю стену заполнили люди чрезвычайно дикого вида, которые громко кричали и целились в нас из кремневых ружей с расстояния всего пятидесяти футов». На миг он испугался, что их перестреляют, но, хотя крики не стихали, открывать огонь разбойники не спешили. Тогда Янгхасбенд гаркнул, стараясь перекрыть шум: «Би Адам! Би Адам!» («Один человек! Один человек!»). Еще он поднял вверх палец, показывая, что кто-то из форта должен выйти на переговоры.
После некоторой задержки ворота приоткрылись, и двое человек направились туда, где ожидал Янгхасбенд. Капитан объяснил, что идет в Хунзу для встречи с местным правителем. Разбойники вернулись в форт, чтобы известить своих вожаков, и вскоре Янгхасбенда со спутниками пригласили внутрь. Шаг за ворота мог оказаться для британского офицера последним в жизни: кто-то внезапно схватил поводья его лошади, и, поскольку это походило на нападение, гуркхи вскинули винтовки, готовясь дорого продать свою жизнь. Их командир, как позднее узнал Янгхасбенд, сказал им, что, если позволят причинить капитану вред, они могут не возвращаться, ибо запятнают честь полка. К счастью, все оказалось жестокой и крайне рискованной шуткой. Тот разбойник, что схватился за поводья, вдруг расхохотался, и вскоре все, включая Янгхасбенда, к нему присоединились. Выяснилось, что горцы просто хотели проверить храбрость англичанина и посмотреть, как он себя поведет. Кроме того, они на самом деле ожидали его прибытия, но не получили точных распоряжений насчет того, как принимать гостя. Так или иначе, настороженность исчезла, и все расселись вокруг огромного костра, разожженного во внутреннем дворе форта. «Когда же коротышка-гуркх достал немного табака, — вспоминал впоследствии Янгхасбенд, — и с обычной для гуркхов усмешкой предложил хозяевам, те забыли о всякой неприязни».
Янгхасбенд подозревал, что разбойники в действительности засели тут не по собственной воле, а по приказу правителя. «На их долю выпадали все опасности, — писал он, — а правителю доставалась вся прибыль. Они совершали набеги по приказу и поплатились бы жизнью за отказ подчиниться». Капитан объяснил, что его правительство недовольно набегами на купцов, среди которых и подданные британской короны, везущие товары из Индии: мол, сколько можно грабить, убивать или продавать в рабство. Его послали обсудить с правителем возможность прекращения набегов. Разбойники слушали внимательно, а потом, заметно нервничая, признались, что говорить надо не с ними (это, казалось, подтверждало подозрения Янгхасбенда).
На следующий день, в сопровождении семерых новых приятелей из Хунзы Янгхасбенд с гуркхами двинулся в путь по высокогорному проходу, который так жаждала изучить и описать Калькутта. Не прошли и восьми миль, как им встретился гонец от правителя Сафдара-Али. Тот передал приветствие владыки Янгхасбенду и заявил, что капитану разрешается передвигаться по всему княжеству. Когда же он увидит все, что хочет, правитель надеется, что Янгхасбенд посетит столицу в качестве официального гостя. Капитан вручил гонцу для передачи правителю подарки, в том числе прекрасную кашмирскую шаль, и записку с искренней благодарностью за щедрое гостеприимство. Приглашение в гости, добавлял Янгхасбенд, он с удовольствием примет, вот только чуть лучше познакомится со знаменитым княжеством. Капитан намеревался не только осмотреть проход Шимшал, но и установить, нет ли поблизости других проходов, через которые способны проникнуть в Хунзу русские войска или царские агенты.
Очень скоро прибыл второй гонец, доставивший почту прямиком из Индии. В срочном послании от начальства Янгхасбенда в Симле сообщалось, что русский агент Громбчевский снова объявился и направляется на юг, к Ладакху. Янгхасбенду велели приглядывать за всеми передвижениями русского. Через несколько дней появился третий посыльный, уже с личным письмом от капитана Громбчевского. Каким-то образом узнав о пребывании британца в этих местах, русский сердечно приглашал английского конкурента отобедать в русском лагере. Янгхасбенд не стал мешкать и на следующее утро отправился туда, где русские поставили свои палатки.
«Когда подъехали, — записывал капитан, — мне навстречу шагнул высокий, привлекательный бородатый мужчина в русском мундире». Громбчевский, которого сопровождали семь казаков, тепло приветствовал гостя, и тем же вечером, после того как британский офицер разбил собственный лагерь поблизости, они вместе поужинали. «Снеди было очень много, — писал Янгхасбенд, — и русские от души накачали меня водкой». Под спиртное и обильную еду Громбчевский стал рассуждать, все более и более откровенно, о соперничестве между двумя их державами в Азии. Он сказал Янгхасбенду, что в русской армии офицеры и нижние чины с нетерпением ожидают предстоящего похода на Индию. В подтверждение своих слов он подозвал казаков и спросил, хотят ли они наступать на Индию. Казаки с воодушевлением поклялись, что ни о чем другом и не мечтают. Оправдывались опасения, которыми делились Барнаби, Керзон и прочие путешественники после возвращения из азиатских областей России.
Янгхасбенд не мог не обратить внимания на то, что на карте Громбчевского предмет спора двух держав — памирское «пятно» — обведен красным; это убедительно доказывало, что русским известно о полосе «ничейной» земли в месте соприкосновения России, Китая, Афганистана и Британской Индии. Громбчевский настаивал, что британцы сами заставили относиться к себе враждебно в Азии, потому что упорно вмешиваются в дела на Черном море и на Балканах, все норовят помешать соблюдению законных интересов Санкт-Петербурга. Когда Россия нападет на Индию — а Громбчевский явно думал, что это произойдет скоро, — в поход отправится не малая сила, как, похоже, полагают британские стратеги, а армия численностью до 400 000 человек. Янгхасбенд знал, что британские специалисты, в том числе Макгрегор, оценивали «емкость» подобной местности приблизительно в 100 000 человек, поэтому он не преминул уточнить у Громбчевского, как русские намерены снабжать столь многочисленную армию, когда, оставив позади железную дорогу, они одолеют горные преграды, защищающие Северную Индию. Громбчевский ответил, что русский солдат неприхотлив, идет куда приказано и не слишком беспокоится о транспорте и снабжении. Он смотрит на командира как на родного отца и, не найдя под конец изнурительного дневного марша или сражения ни воды, ни продовольствия, вполне обходится без них — «веселится, пока не упадет».
Затем заспорили об Афганистане — ключевом пункте обороны Индии, — пытаясь решить, чью сторону тот займет в случае начала войны. Британцам, заявил Громбчевский, давным-давно следовало захватить Афганистан ради собственной безопасности, заодно с прочими мелкими княжествами. Щедрые субсидии и бесчисленные соглашения, на которые падко британское правительство, не спасут, утверждал он, от вероломства. Эмир Абдуррахман, по его словам, вовсе не друг британцам, и, случись война, ради доли индийских сокровищ забудет все договоренности, кинется в объятия русских, среди которых долго жил до восшествия на трон. Кроме того, если помощь окажется близко, туземцы в Индии поднимутся против британских угнетателей. Тут Янгхасбенд указал, что в эту игру можно играть вдвоем: что помешает британцам натравить афганцев и другие народы на среднеазиатские территории России, посулив в награду легендарные сокровища Бухары и Самарканда? Обширные владения царя к востоку от Каспия крайне уязвимы, а в Индии даже слабейшие точки хорошо укреплены. Спор под водку и блины затянулся глубоко заполночь. Безусловно, манеры спорщиков отличались от принятых в академических кругах, зато говорили искренне, часто подсмеиваясь друг над другом. Незабываемым тот вечер сделало следующее обстоятельство: впервые поглощенные Большой игрой соперники встретились лицом к лицу. Это случилось в первый, но не в последний раз.
Спустя два дня, разделив припасенную Янгхасбендом бутылку бренди, офицеры приготовились отправиться каждый в свою сторону. На прощание гуркхи приветствовали русского офицера, взяв «на караул». Громбчевский, сообщал Янгхасбенд, «был ошеломлен» ловкостью и точностью их движений: его казаки, все как один ребята крепкие, не принадлежали к регулярным войскам. Русский капитан поблагодарил гуркхов, а малорослый гуркхский хавильдар, или сержант, шепотом попросил Янгхасбенда обязательно втолковать высоченному Громбчевскому, что большинство гуркхов выше, чем он и его товарищ. Русский немало развеселился, когда Янгхасбенд рассказал ему про столь бесхитростную попытку обмана. Приказав своим казакам: «Шашки наголо!» (это был русский вариант «на караул»), Громбчевский сердечно пожелал Янгхасбенду доброго пути — дескать, он надеется на новую встречу: если будет мир — то в Санкт-Петербурге, а если война — то на границе. Он добавил, вспоминал Янгхасбенд, «что в любом случае меня ждет теплый прием».
Его британский соперник продолжил изучать территорию перед встречей с правителем Хунзы, а Громбчевский со своими казаками двинулся на юг, к Ладакху и Кашмиру. Он надеялся получить от британского резидента, который заправлял там всеми делами, разрешение перезимовать. Янгхасбенд предупредил, что британцы никогда не позволят войти в Ладакх русскому офицеру в мундире и с отрядом вооруженных казаков. Вслух он этого говорить не стал, но подразумевалось, что уж там никто не впустит к себе офицера, известного деятельным участием в политических играх. Громбчевский, впрочем, привык выбирать свой путь, а потому ничуть не изменил планов. Ожидая в Шахидуле ответа британцев, он решил провести время с пользой и обследовать восточное пограничье Ладакха и Тибета. Незнание местных условий по зиме на такой высоте его подвело, и разведка привела к катастрофе: отряд потерял всех своих лошадей и поклажу, а обмороженные и голодные казаки ослабели так, что не могли держать в руках винтовки. Им посчастливилось вернуться в Шахидулу живыми, но, как говорили, даже через несколько месяцев Громбчевский все еще передвигался на костылях.
Сам Громбчевский винил в своих неудачах британцев, не дававших разрешения посетить Ладакх, но это происшествие все-таки окружено неким ореолом тайны. Более того, кажется, что в этой без пяти минут трагедии отчасти был виноват Янгхасбенд. В конфиденциальной записке тот сообщал, что втайне сговорился с новыми «приятелями» из Шахидулы подставить русских, подговорить их на опасную вылазку. Возможно, Янгхасбенд сам не до конца осознавал всю опасность затеи, однако он искренне признавался в желании «причинить крайние неудобства, вплоть до гибели отряда». Показательно, что в последующих отчетах о встречах с Громбчевским он об этом эпизоде не упоминал. Что ж, Большая игра далеко не всегда была столь джентльменской, как ее порой принято изображать.
Много лет спустя после российской революции Янгхасбенд с удивлением получил нежданную весточку от своего старинного соперника. К письму прилагалась книга Громбчевского о приключениях в Центральной Азии. При старом режиме, сообщал русский Янгхасбенду, он дослужился до генерал-лейтенанта и получил множество наград и высоких назначений[146]. Но в 1917 году большевики отобрали у него все имущество и бросили в тюрьму в Сибири. Благодаря японцам он сумел выйти на свободу и бежать в Польшу, откуда была родом его семья. Контраст между судьбами двух этих мужчин вряд ли мог быть более разительным. Янгхасбенд в расцвете славы был возведен в рыцарское звание, стал главой Королевского географического общества, его осыпали наградами и почестями. Громбчевский сильно нуждался, остался одинок и расхворался настолько, что почти не вставал с постели. Вскоре Янгхасбенд узнал, что человек, который некогда внушал страх руководителям обороны Индии, скончался. Однако в то время, о котором идет речь, Громбчевский все еще пугал индийскую границу.
Расставшись с русским соперником и завершив обследование территории, Янгхасбенд перевалил через горы и прибыл в Хунзу на встречу с правителем Сафдаром-Али. Молодым офицерам редко доверяли столь деликатные и ответственные миссии, но к Янгхасбенду с исключительным уважением относилось начальство в Калькутте и Симле. Когда капитан подъезжал к селению Гулмит, где ожидал правитель, состоялся салют из тринадцати пушек (придворный заблаговременно предупредил Янгхасбенда, чтобы гость не испугался), затем оглушительно загрохотали церемониальные барабаны. В центре селения, через которое ныне мчат по Каракорумскому шоссе к Кашгару туристские автобусы, установили большой шатер — давний подарок британского правительства. Когда Янгхасбенд, облаченный в алую полную парадную форму гвардейского драгуна, приблизился к шатру, навстречу вышел Сафдар-Али. Янгхасбенд знал, что этот человек в борьбе за трон убил своих отца и мать и велел бросить в пропасть двух братьев. Именно он нес ответственность за кровавые нападения на караваны. А теперь — самый тяжкий грех в глазах Калькутты — он, сидя на пороге Индии, начал заигрывать с русскими.
Внутри шатра молчаливыми рядами расположились высокопоставленные сановники Хунзы, с острейшим интересом взиравшие на гостя. Янгхасбенд сразу заметил, что, помимо трона, иной обстановки в шатре не было. Предполагалось, что он с почтением преклонит колени у ног Сафдара-Али. Пока шел обмен любезностями, Янгхасбенд спешно отправил одного из своих гуркхов, облаченного в пышный полковой мундир, за раскладным стулом в лагерь. Когда поручение было исполнено, стул поставили рядом с троном правителя. Янгхасбенд с самого начала хотел дать понять, что он представляет самого могущественного властелина на земле и ожидает соответствующего приема. Затем стало окончательно понятно, что основные затруднения в переговорах с Сафдаром-Али возникают вследствие неверных представлений местного правителя о собственной значимости. «Он полагал, — писал Янгхасбенд, — что императрица Индии, русский царь и император Китая были вождями соседних племен». Когда посланники вроде самого Янгхасбенда или Громбчевского добирались до двора Сафдара-Али, тот принимал их визиты за соперничество в поисках его дружбы. Фактически в этом была доля истины, но Янгхасбенд хотел поставить правителя на место, даже понимая, что может тем самым подтолкнуть его в объятия русских.
Для начала Янгхасбенд поведал Сафдару-Али, что британское правительство осведомлено о его тайных переговорах с Громбчевским. Знай капитан, сколь далеко уже зашли эти переговоры, он наверняка выбирал бы выражения пожестче. Чуть позже полковнику Дюранду в Гилгите стало известно, что Сафдар-Али пообещал Громбчевскому разрешить русским разместить в Хунзе военную заставу и обучать его войска (подтверждения этим слухам не нашлось). Впрочем, препятствовать подобным интригам полагалось в первую очередь самому Дюранду, а первейшей заботой Янгхасбенда было прекратить набеги на караваны, дабы ширилась торговля с Синьцзяном. Сафдар-Али не стал отрицать, что набеги совершаются по его распоряжению. Это княжество, сказал он, как гость и сам, должно быть, убедился, «сплошные камни и лед», а пастбищ или возделанной земли тут совсем немного. Набеги служат единственным источником дохода. Если британцы требуют с ними покончить, пусть дадут субсидии, иначе местным людям придется голодать. Довод звучал разумно, вот только, по наблюдениям Янгхасбенда, Сафдар-Али большую часть награбленного забирал себе — и то же самое произойдет с любой субсидией.
Янгхасбенд сказал, что британское правительство никогда не согласится субсидировать прекращение грабежей. «Я заявил, что королева не привыкла платить шантажистам, — писал Янгхасбенд, — и что я оставил солдат для защиты торгового пути, так что отныне о преступных доходах можно забыть». К изумлению Янгхасбенда, Сафдар-Али затрясся от смеха и поблагодарил гостя за прямоту. Желая показать властителю Хунзы, сколь беспомощны его вооруженные кремниевыми ружьями воины против хорошо обученной европейцами пехоты, Янгхасбенд продемонстрировал огневую мощь гуркхских стрелков. По его приказу те дали залп через ущелье по скале с расстояния в 700 ярдов (чуть раньше по требованию Сафдара-Али правителя окружили телохранители — на всякий случай). Когда прозвучал приказ, шесть гуркхов выстрелили — и пули легли удивительно близко друг к другу. «Это, — отмечал Янгхасбенд, — произвело, можно сказать, сенсацию».
Правда, Сафдар-Али воспринял стрельбу вовсе не так, как ожидал капитан: он с удовольствием включился в новую забаву и заявил, что стрелять по камням скучно, а затем, приметив местного, который спускался с утеса, попросил, чтобы Янгхасбенд велел гуркхам стрелять по живой мишени. Янгхасбенд рассмеялся и объяснил, что не станет этого делать, поскольку мишень почти наверняка погибнет. «Но какое это имеет значение? — недоуменно спросил правитель. — В конце концов, жизнь этого человека принадлежит мне». Эти слова лишний раз подтвердили сложившееся у Янгхасбенда неблагоприятное мнение о Сафдаре-Али. «Я осознал, что он порочен до самого сердца, — записывал капитан впоследствии, — и недостоин править столь прекрасным народом, как люди Хунзы». Вообще, Янгхасбенд был сыт по горло, ибо правитель становился все более высокомерным и капризным. Затягивать пребывание в княжестве не следовало — надвигалась зима, единственный проход могло засыпать снегом, и тогда отряд застрял бы в ловушке. 23 ноября, едва Янгхасбенд обсудил условия договора с Сафдаром-Али, британцы двинулись обратно в Гилгит. Правитель — должно быть, поверивший Громбчевскому насчет покровительства России — чувствовал себя уверенно и потому предельно ужесточал требования. Если так, ему предстояло узнать, что он не первый азиатский правитель, который излишне доверился царскому посланнику.
Янгхасбенд со своим отрядом вернулся в Индию незадолго до Рождества 1889 года. За неполные пять месяцев они преодолели семнадцать перевалов и ущелий, включая два ранее неизвестных, и нашли, что некоторые из них, включая Шимшал, легко доступны для прохода подготовленных разведывательных партий и людей, подобных Громбчевскому. Теперь предстояло расстаться с гуркхами, которых капитан научился ценить и уважать. Сержант и капрал по его настоятельной рекомендации были представлены к повышению в звании, остальные получили материальное вознаграждение. «Слезы стояли в их глазах, когда мы прощались», — писал он. Затем Янгхасбенд уселся за подробный конфиденциальный отчет о результатах поездки. В документе говорилось, что нет иных способов совладать со своенравным Сафдаром-Али, кроме военных действий, иначе тот пригласит в Хунзу русских. Предлагались меры по закрытию памирского «окна» шириной в пятьдесят миль, через которое в прошлом году в Хунзу с севера проник Громбчевский. В настоящее время мало что могло помешать русским водрузить там свой флаг и провозгласить территорию своей. Но вот если границы Афганистана и китайской Центральной Азии соприкоснутся, ликвидировав тем самым полосу «ничейной» земли, эта опасность исчезнет сама собой. Янгхасбенд вызвался исследовать памирское «окно», а затем попробовать договориться с высшими китайскими чиновниками в Кашгаре. К его удовольствию, предложение встретило одобрение Калькутты, все более и более озабоченной защитой северных провинций. Летом 1890 года он вновь уехал на границу. Там ему предстояло пробыть больше года, и еще до возвращения он оказался замешан в конфронтации с русскими, которая едва не привела к войне в Центральной Азии.
На сей раз Янгхасбенда сопровождал Джордж Макартни, говоривший по-китайски молодой коллега из политического департамента. Ему было 24 года, на два меньше, чем Янгхасбенду. Со временем он тоже стал легендой Большой игры. Два следующих месяца они вместе странствовали по всему Памиру, заполняя белые пятна на британских картах и пытаясь установить, кому — Афганистану или Китаю — больше верны обитавшие там малые племена. Очень часто в этих неприветливых местах не видели ни афганцев, ни китайцев, так что местные были сами по себе. Порой — даже осенью — становилось настолько холодно, что в палатках вода замерзала в чашках. Длительное пребывание в высокогорье привело к обострению, как выражаются сегодня, горной болезни — это когда боли во всем теле, постоянная физическая слабость и повышенная утомляемость. Янгхасбенд писал, что не позавидуешь российским войскам, отправленным для обоснования в этих краях, и прибавлял, что им точно захочется в поисках более сносного климата перебраться южнее.
В ноябре, когда дальнейшая работа на Памире стала невозможной, они с Макартни спустились в Кашгар. Отношения между Лондоном и Пекином к тому времени за пять лет, минувших после злополучной миссии Ни Элиаса, серьезно улучшились, и китайские власти разрешили британским офицерам перезимовать в Кашгаре — даже предоставили дом для проживания. Известный как Чини-Баг — Китайский Сад, — этот дом в конечном счете стал британским консульством, а в заключительные годы англо-российской схватки являлся важным наблюдательным постом. Для Джорджа Макартни он и вовсе на последующие двадцать шесть лет сделался вторым домом. Правда, если китайцы готовы были забыть британские шашни с Якуб-беком и радушно приняли офицеров, то один человек в Кашгаре воспринял их прибытие с крайним подозрением. Этим человеком был российский консул Николай Петровский, который восемь лет ухитрялся не пускать британцев в Синьцзян.
Если Петровский и испытывал враждебность к двум британским зимовщикам, ему достало хитрости ее скрывать. Главной его заботой было выяснить, что им по-настоящему нужно и что они обсуждают с китайскими чиновниками. При личной встрече Петровский щедро угостил британцев и пустился в пространные рассуждения о действиях правительств двух стран в Азии — очевидно, в тщетной надежде разговорить британских офицеров. «В той глуши, где никого другого не было, он оказался довольно приятной компанией, — писал Янгхасбенд. — Но мы помнили, что перед нами тот самый российский дипломатический агент, с которым мы сражаемся». Петровский поразил Янгхасбенда полным отсутствием щепетильности: он прямо признавал, что лжет всякий раз, когда это выгодно, и полагал, что британцы поступают точно так же. По ходу беседы выяснилось, что Петровский исключительно хорошо осведомлен — не только о Синьцзяне, но и о Британской Индии. Видимо, его шпионская сеть была широко раскинута по всему региону.
В задание Янгхасбенда входила попытка убедить китайцев обозначить свои территориальные претензии, направить воинские части на Памир и занять область без четко обозначенных границ, к западу от нынешних застав, тем самым присвоив хотя бы часть ничейной земли. Поначалу переговоры шли успешно, и капитан счел возможным доложить руководству, что «окно» очень скоро будет закрыто и русские не смогут закрепиться на Памире «без акта неприкрытой агрессии». Он, естественно, надеялся сохранить свои переговоры с китайцами в тайне, но не учел степени влияния Петровского на местные дела. Янгхасбенд смог обставить русского противника на памирских перевалах, но здесь, на своей территории, Петровский был хозяином положения. Позже он хвастался, что все подробности общения Янгхасбенда с китайским губернатором, или даодаем, немедленно и подробно ему докладывались. Это через много лет подтвердил советский историк данного периода Н. А. Халфин, который утверждал, что Петровский быстро обнаружил умысел британцев и, разумеется, поставил об этом в известность Санкт-Петербург. Последующие события, несомненно, подтверждают указанный вывод.
В июле 1891 года, пока Янгхасбенд с Макартни еще находились в Кашгаре, в Лондон стали поступать донесения о предполагаемом русском вторжении на Памир. Эти слухи решительно опровергал российский министр иностранных дел, назвавший их нелепыми выдумками. Впрочем, уже через неделю он признал, что на Памир направлены некие воинские части «для наблюдения и предоставления отчетов о деятельности китайцев и афганцев». Вскоре слухи о перемещениях русских подразделений дошли до Янгхасбенда и Макартни. Они, конечно, и без того нисколько не доверяли Петровскому, но даже не подозревали, какие козни тот строит за их спинами. Янгхасбенд сразу отправился на Памир, стремясь выяснить правду, а Макартни остался в Кашгаре — наблюдать за событиями и, если уж на то пошло, присматривать за Петровским. Увы, мы сегодня знаем, что было уже слишком поздно. Янгхасбенд быстро выяснил, что слухи вполне правдивы: русские опередили китайцев с их обещанными войсками. Соединение из 400 казаков вошло с севера на территорию памирского «окна» с приказом завладеть этой землей от имени царя. 13 августа в пустынном месте высоко в горах Памира Янгхасбенд лицом к лицу столкнулся с захватчиками.