Все мировые газеты и все государственные деятели наперебой предсказывали, что две крупнейшие на свете державы вот-вот сцепятся между собой из-за отдаленного среднеазиатского оазиса; правитель страны, в границах которой находился этот оазис, временно покинул трон, отправившись с визитом в Индию. Русские, разумеется, опасались, что Абдуррахман и его британские хозяева плетут интриги против России, а потому его пребывание вдали от своих владений вполне могло ускорить захват Панджшеха. Санкт-Петербург беспокоила возможность того, что британцы с благословения эмира займут Герат. Их собственные действия — захват Мерва, а теперь и Панджшеха — угрожали Индии, а мощное британское военное присутствие в Герате сходным образом несло в себе угрозу новым центральноазиатским территориям России. Где-то даже маячил призрак объединения британских и афганских сил с целью освобождения мусульманских ханств от российского правления. Захватив Панджшех, царские генералы понимали, что они, начнись схватка за Герат, должны оказаться там первыми.
Новости о падении Панджшеха и истреблении афганского гарнизона сообщил Абдуррахману министр иностранных дел индийского правительства сэр Мортимер Дюранд — сын (так уж вышло) Генри Дюранда, того самого младшего офицера, который взорвал в ходе первой афганской войны ворота Газни. Никто не мог предсказать заранее, как вспыльчивый и безжалостный эмир воспримет дурную весть. Полагали, что он, скорее всего, потребует смыть оскорбление русской кровью и, в соответствии с англо-афганским соглашением, будет настаивать на британской помощи. Если это случится, то войны вряд ли удастся избежать, разве что Великобритания готова отказаться от своего буферного государства, доставшегося с таким трудом и такой дорогой ценой, и впредь полагаться на милость России.
«Мы получили известия за обедом, — писал Дюранд, — и я сразу направился к эмиру, дабы поведать о гибели его людей». К облегчению и удивлению Дюранда, эмир воспринял весть довольно спокойно, без того всплеска эмоций, с которым люди реагировали в Великобритании, Индии и других странах. «Он попросил меня не волноваться, — записывал Дюранд. — Дескать, гибель двухсот или даже двух тысяч человек — это мелочи». Что же касается гибели командира, то «это и вовсе пустяк». Лорд Дюфферин, прежний британский посол в России, недавно ставший вице-королем Индии, позднее замечал: «Пусть эмир по воле случая оказался в моем лагере в Равалпинди, пусть этот владетель был, по счастью, человеком выдающихся способностей, опыта и здравости суждений, само происшествие в Панджшехе в условиях напряженных отношений, которые существовали тогда между нами и Россией, могло стать поводом для длительной и ужасной войны».
Истина состояла в том, что эмир не имел ни малейшего желания увидеть свою страну вновь превращенной в поле битвы — на сей раз между двумя конфликтующими соседями. По мнению некоторых, до той поры он сам едва ли слышал ранее об оазисе Панджшех. Тем не менее его сдержанность во многом помогла разрядить взрывоопасную ситуацию. Но мир все равно замер в ожидании, а британские газеты несколько недель подряд требовали преподать урок русским, тогда как газеты Санкт-Петербурга и Москвы настойчиво призывали свое правительство к захвату Герата и советовали британцам «держаться подальше». Правда, и без сдержанности Абдуррахмана на развитие событий негласно влияли некие «умиротворяющие» факторы. Начать с того, что ни одна из сторон не желала воевать за Панджшех, в отличие от Герата. Вдобавок русские отчетливо понимали, что, продолжи они наступление, британцы, даже с либералами у власти, наверняка возьмутся за оружие. На протяжении всего кризиса велись переговоры между британским министром иностранных дел лордом Гренвиллом и русским министром Гирсом. Постепенно спокойствие восстановилось. Было решено, что Панджшех останется нейтральным до тех пор, пока его будущее не согласуют три заинтересованных стороны, а русские войска будут отведены на некоторое расстояние от оазиса; переговоры же по поводу границы нужно начать как можно скорее. Когда непосредственная угроза войны ослабела, Королевский флот и британские войска в Индии вернулись на исходные позиции.
Работа совместной афганской пограничной комиссии из-за многочисленных разногласий затянулась до лета 1887 года, когда были наконец подписаны протоколы о статусе всех поселений, за исключением расположенных в восточной части границы. Русские сохранили за собой Панджшех, который «выменяли» у Абдуррахмана на находящийся западнее стратегический перевал — желанную цель для эмира и его британских советников. В очередной раз русские показали себя мастерами изворотливости и получили приблизительно то, чего добивались (пусть даже их генералы были недовольны ограничениями после проведения границы). Если грубо, новая граница пролегала по первоначальной линии, согласованной в 1873 году, не считая изгиба на юг в районе Панджшеха, где она заметно приблизилась к Герату. Так или иначе, войну удалось предотвратить. Кроме того, британцы наглядно разъяснили, что любое дальнейшее продвижение русских к Герату будет расцениваться как объявление войны. Многие наблюдатели, впрочем, сомневались, что эта угроза способна остановить русских надолго. (История доказала ошибочность этого мнения. Минуло почти сто лет, прежде чем русские войска и танки зимой 1979 года снова пересекли Окс и вошли в Афганистан.)
Дальше к востоку, на Памире, границу предстояло прокладывать и обсуждать. Речь шла о той пустынной области, где ныне проходит граница между Афганистаном и Пакистаном. Именно на ней сосредоточилось внимание участников Большой игры, а Великобритания и Россия в последующие десять лет занимались военными и политическими маневрами, стараясь обойти друг друга. Но прежние схемы пришлось отбросить, и это обстоятельство неизбежно повлекло за собой новые изменения в правилах игры. В ходе панджшехского кризиса деятельность правительства Гладстона одни характеризовали как «образец искусного управления государством», другие усматривали в нем «прискорбную нерешительность» и даже «постыдную капитуляцию», если процитировать один комментарий. Многие британские избиратели явно склонялись к последнему суждению, тем более вскоре после гибели в Хартуме генерала Гордона (ответственность за его смерть полностью возлагали на правительство). В результате в августе 1886 года к власти вернулись тори, а премьер-министром стал лорд Солсбери, человек, немало озабоченный обороной Индии.
Во многом благодаря своим отважным путешественникам — вроде Джорджа Хейуорда и Роберта Шоу — британцы наконец осознали уязвимость перевалов, пересекающих Памир, Гиндукуш и Каракорум и ведущих на север Индии. При этом — несмотря на отчеты о путешествиях и на краткую разведку, предпринятую в 1874 году экспедицией под началом сэра Дугласа Форсайта, — в военном отношении о далеком севере Индии, регионе, где страна сходилась с Афганистаном и Китаем, известно было крайне мало. Между тем русские исследователи (все те же офицеры) уже занимались составлением карт и проведением изысканий в обширной и безлюдной местности намного южнее Окса. Сообщалось, что по крайней мере один русский генерал разрабатывал планы вторжения в Кашмир через Памир. Желая исправить указанное упущение, летом 1885 года отряд британских военных специалистов отправили в эти края для изучения и картографирования широкой территории — от Читрала на запад до Хунзы и далее на восток. Одной из неотложных задач считался осмотр перевалов, ведущих на север, к верховьям Окса: следовало дать окончательный ответ на вопрос, насколько реальна с этой стороны угроза для обороны Индии.
Руководил отрядом полковник Уильям Локхарт, признанный специалист из отдела разведки Макгрегора, позднее главнокомандующий индийскими вооруженными силами. Его сопровождали три штабных офицера, пять местных топографов и военный конвой. За остаток года и первые месяцы следующего им предстояло нанести на карту 12 000 квадратных миль неизведанной территории по другую сторону северной границы Индии. В объемистом отчете, составленном по возвращении, Локхарт доказывал, что былые опасения в отношении этой местности — в частности, применительно к перевалу Барогил — изрядно преувеличены, однако отвлекающие атаки со стороны русских по эту сторону Памира возможны; полномасштабное же вторжение наверняка начнется через Хайберское ущелье и перевал Болан. Памирские перевалы каждую зиму заваливает снегом, а летом многочисленные реки превращаются в бурные потоки, вследствие чего они проходимы только весной и осенью, каковые в тех краях почти мимолетны. Если противник намерен задействовать крупные силы, включая артиллерию и другое тяжелое снаряжение, и исправно доставлять припасы, ему потребуется построить военную дорогу. По мнению Локхарта, на Памире разумнее всего будет применение небольших мобильных соединений.
Предварительное обследование ведущих на север перевалов заставило предположить, что упомянутые мобильные силы выдвинутся, скорее всего, через Читрал. Поскольку там полностью отсутствуют дороги, понадобится время, чтобы британские войска смогли выступить навстречу противнику; не исключено, что им придется сражаться и с туземными воинами Читрала, а не только с русскими. С полного одобрения вице-короля Локхарт подписал оборонительное соглашение с пожилым правителем Читрала Аманом уль-Мульком, которого ранее подозревали в причастности к убийству Хейуорда. В обмен на щедрую субсидию и обязательство сохранить трон за его семейством правитель поклялся, что заставит своих воинственных соплеменников сопротивляться наступлению русских сил, пока не подоспеют британские войска.
Рекогносцировка «имени Локхарта» была далеко не единственной поездкой на потенциальную передовую, одобренной лордом Дюфферином. Едва либеральное правительство ушло в отставку, запрет на отправку офицеров и политических агентов за индийскую границу немедленно сняли. Вице-короля особенно беспокоил Синьцзян, где русские, похоже, сумели значительно опередить британцев. Согласно Санкт-Петербургскому договору, который оставлял Кульджу (Или) за Китаем, последний соглашался на открытие русского консульства в Кашгаре. На этот пост в Санкт-Петербурге выбрали сурового Николая Петровского, воинствующего англофоба, который обещал любой ценой не допустить ни коммерческого, ни политического проникновения британцев в Синьцзян. За три года пребывания в должности он, исключительно благодаря силе характера, сделался фактическим правителем Кашгара, наводил страх на запуганных китайских чиновников и терроризировал мусульманское население. Китайцы, прекрасно осознававшие, что ближайшие российские гарнизоны стоят возле границы, постоянно опасались резких действий со стороны Санкт-Петербурга, а российский консул не брезговал угрожать насилием. В деловых отношениях с ним китайцы проявляли чрезвычайную осмотрительность, чтобы ничем не оскорбить и не дать России повода к аннексии Кашгара. Положение Петровского немало облегчал тот факт, что в Кашгаре не было британского представителя. Поле боя оставалось за русскими, и Петровский не собирался никого щадить.
Лорд Дюфферин очень хотел нарушить монополию Петровского в Кашгаре, прежде чем русское влияние распространится на весь Синьцзян. Для начала вице-король пожелал добиться для индийских торговцев равных с российскими конкурентами прав. Местный рынок был куда менее емким, чем казалось ранее, но он работал — и изобиловал дешевыми, пусть и низкокачественными российскими товарами в отсутствие альтернатив. Еще Дюфферин хотел посадить в Кашгаре резидента индийского правительства. Официально этот чиновник надзирал бы за соблюдением интересов проживающих в Синьцзяне граждан Британской Индии, в основном индусских ростовщиков и членов их семей, но на самом деле ему полагалось пристально наблюдать за Петровским, подробно докладывать о любой российской активности и тому подобное. До сих пор этим по зову сердца занимался молодой и предприимчивый шотландский коммерсант Эндрю Далглиш, регулярно разъезжавший между Лехом и Кашгаром, но вице-король хотел поставить дело на более прочную основу.
Для попытки обеспечить Великобритании равные с Россией права в Кашгаре Дюфферин выбрал опытного политического агента, человека, который много путешествовал по Средней Азии и носил оригинальное имя Ни — Ни Элиас. Он трудился представителем индийского правительства в Лехе, шесть лет подряд собирал политические и прочие слухи из уст путников, что прибывали со всех уголков Центральной Азии, уделяя особое внимание Кашгару и Яркенду. А Далглиш считался одним из надежнейших его источников. Вице-король попросил британскую дипломатическую миссию в Пекине раздобыть Элиасу аккредитацию и устроить так, чтобы в Кашгаре его принял старший китайский чиновник — для обсуждения возможности открыть британское представительство и обсудить права торговли. К чрезвычайному раздражению Дюфферина, китайцы ответили отказом: мол, объем торговли между Индией и Синьцзяном слишком мал, чтобы оправдать отдельные переговоры или какие бы то ни было соглашения. Тем не менее они согласились выдать Элиасу паспорт, не предполагавший, увы, никакого дипломатического статуса. У этого отказа имелось два возможных объяснения. Во-первых, Пекин отнюдь не забыл попытки британцев заключить союз с Якуб-беком, который ранее правил в Синьцзяне. Во-вторых, коварный Петровский, не чураясь, как обычно, угроз и взяток, давил на китайцев, дабы не допустить приезда Элиаса.
При всем том вице-король распорядился, чтобы Элиас, даже без дипломатической аккредитации, отправился в Кашгар, на месте выяснил, что происходит за Каракорумом, и попытался оценить степень угрозы для Британской Индии. Не успел еще Элиас покинуть Лех, как из Кашгара поступила свежая порция дурных вестей. Китайские власти потребовали отъезда Далглиша на том основании, что у него нет визы. Раньше они не только закрывали на это глаза, но и всячески сотрудничали с шотландцем. По мнению самого Далглиша, здесь опять не обошлось без российского консула. Изгнание соотечественника казалось плохим предзнаменованием для Элиаса, но тот все же тронулся в путь — и добрался только до Яркенда. Там его встретил почетный караул, зато старший китайский чиновник — амбан — повел себя откровенно враждебно. Когда Элиасу, несмотря на выданный китайской стороной паспорт, не разрешили посетить Кашгар, он понял, что вице-король напрасно уповает на переговоры. Заодно он установил третью возможную причину такого поведения китайцев. В прежние времена они бы, пожалуй, приветствовали появление британского представительства в Кашгаре, чтобы нейтрализовать чрезмерное влияние Петровского, но теперь, получив болезненный опыт общения с задиристым жителем Запада в лице Далглиша, явно решили, что еще один британец окажется ничуть не лучше.
Хотя миссия провалилась, Элиас не собирался возвращаться из Яркенда с пустыми руками; он счел полезным самому проверить различные политические и военные сведения, прежде поступавшие из сомнительных источников, вроде слухов на базарах Ладакха. Вице-король надеялся, к примеру, что в случае российского вторжения в Синьцзян (или даже в восточный Памир) между Великобританией и Китаем возможны отдельные формы военного сотрудничества для противостояния агрессии. Предполагалось, скажем, использовать офицеров Индийской армии в качестве советников или даже командиров в китайских частях. Беглый взгляд на почетный караул у въезда в Яркенд вкупе с последующими наблюдениями обнажил всю бессмысленность этих надежд. Плохо вооруженные, скверно обученные и недисциплинированные солдаты в строю сутулились, болтали, шутили, ели фрукты и громко обсуждали облик «чужеземного дьявола». «Эти люди, — с раздражением писал Элиас в своем дневнике, — просят нас объединиться с ними против русских. Боже всемогущий, что за чушь!»
Настала пора взяться за другие задачи. Вице-король полагал, что на обратном пути в Индию Элиас сможет проехать через восточный Памир и верховья Окса, в том числе побывать в краях, которые не исследовала и не описала экспедиция Локхарта. Китайцы, имевшие определенный интерес к этой отдаленной области, где сходились территории России, Афганистана и Кашмира, возражений выдвигать не стали. Помимо изучения этих неизведанных мест (где бывали только русские), Элиаса попросили разузнать все возможное о местных границах — русских, китайских, афганских или просто племенных. В довершение он должен был обследовать спорный участок земли — неподеленный и пока невостребованный — между восточной частью Афганистана и западной частью Синьцзяна. Первым об этом участке сообщил сэр Дуглас Форсайт — глава миссии ко двору Якуб-бека; затем, двенадцать лет назад, провели беглую разведку. Руководители обороны Индии надеялись, что русские не освоят эту территорию раньше, чем британцы примут соответствующие меры безопасности.
На выполнение всех поручений ушло семнадцать месяцев, многое пришлось делать в самый разгар зимы. За этот срок Элиас, сражаясь с болезнью, преодолел 3000 миль и осмотрел не менее сорока перевалов. Его мнение, если судить по отчету, совпадало с точкой зрения Локхарта: русские вряд ли предпримут полномасштабное вторжение через область, не способную прокормить большую армию. Политическое же проникновение шло активно, именно в нем Элиас видел главную угрозу возможных успехов русских в этом далеком северном краю. Что касается уязвимого участка между афганской и китайской границами, Элиас советовал убедить эти страны соединить границы, дабы любые шаги русских впредь оказались нарушением границ. В этом Элиас и Локхарт были полностью солидарны. Однако по поводу того, как надежнее удержать русских подальше от Читрала, солдат и политический агент кардинально разошлись в своих воззрениях. Правителя Читрала, с которым Локхарт недавно подписал соглашение, Элиас считал крайне вероломным: на него нельзя полагаться, тем паче если русские станут давить. «Никакие клятвы, принесенные такими вот безответственными дикарями, ничего не стоят», — предупреждал Элиас. Единственным способом предотвратить переход новоиспеченного британского союзника на сторону русских он считал крепкие гарнизоны на южной границе Читрала — чтобы угроза с тыла была ощутимее угрозы с фронта. Впрочем, подобные различия во мнениях между недолюбливавшими друг друга военными и политиками не были в новинку для вице-короля, опытного участника Большой игры. Куда больше Читрала руководителей обороны Индии беспокоила Закаспийская железная дорога. Русские инженеры ускоренными темпами строили эту магистраль, явно предназначенную для переброски войск и артиллерии.
Строительные работы начались в 1880 году по приказу генерала Скобелева, который готовил наступление на Геок-Тепе. Сначала он воспринимал дорогу как способ доставки боеприпасов и снаряжения через пустыни от каспийского порта Красноводск. Предполагалось построить узкоколейку, по которой тяжелые грузы можно буксировать хоть механической тягой, хоть верблюдами и которую можно удлинять по мере продвижения войск. Однако вскоре было принято решение строить полноценную железную дорогу. Сто миль стандартной железнодорожной колеи из европейской России переправили через Каспий. Для укладки сформировали специальный железнодорожный батальон под командованием генерала. Скобелев оказался расторопнее железнодорожных строителей и пошел штурмовать Геок-Тепе, не дожидаясь окончания строительства. А железная дорога между тем двигалась дальше, через владения усмирения туземных племен, и достигла Мерва только через год после капитуляции оазиса перед Алихановым. Угроза войны с Великобританией за Панджшех привела к формированию второго железнодорожного батальона и наращиванию темпов строительства. К середине 1888 года ветка достигла Бухары и Самарканда, после чего приступили к заключительному участку маршрута — до Ташкента.
Среди первых, кто забил тревогу по поводу новой русской железной дороги и ее стратегической угрозы для Индии, был Чарльз Марвин. В 1882 году, когда дорога едва продвинулась на восток и задолго до панджшехского кризиса, он предупреждал о том, что эта стройка чревата печальными последствиями, особенно если русские захватят Герат и существенно там укрепятся, а рельсы доведут до города. На строительство, утверждал он, российским военным инженерам и саперам понадобится всего несколько месяцев. Затем угроза Герату, казалось, ослабела в результате соглашения о пограничном урегулировании. Но при военных действиях (пусть они перенеслись в неопределенно далекое будущее) российская железная дорога пролегала значительно ближе к Герату, нежели ближайшая британская. А несколькими годами позже, вскоре после смерти Марвина, русские сократили это расстояние, продлив свою ветку на юг, значительно далее Панджшеха.
Очевидную слабость индийских приграничных коммуникаций, особенно в том, что касалось дорог и железнодорожных путей, осознавали ныне в Калькутте и в Лондоне. Генерал Робертс заявил, что русскому «железнодорожному окружению» северной Индии и Афганистана надлежит противопоставить соответствующую строительную программу в пределах индийских границ. Главнокомандующий вооруженных сил Индии провел тщательное исследование на местах и счел, что средства индийского бюджета, в которых вечно ощущался недостаток, лучше потратить на обеспечение возможности переброски войск к угрожаемому сектору границы, а не на строительство фортов и укреплений, которые, возможно, никогда не придется защищать. «Нам нужны обычные и железные дороги, — писал он в секретном докладе вице-королю. — Их не построить тотчас же, но каждая рупия, потраченная ныне, вернется в будущем в десятикратном размере… Нет лучшего способа приобщения к цивилизации, чем строительство обычных и железных дорог; быть может, некоторые из тех дорог, что нам предстоит проложить, никогда не будут востребованы для военных целей, зато они пригодятся гражданским властям в управлении страной». В дальнейшем, если Абдуррахман согласится, Робертс предлагал продлить железную дорогу в Афганистан, проложить ветки на Джелалабад и Кандагар и разместить там британские войска. Иначе, уверял генерал, русские постепенно займут весь Афганистан, поглощая кусок за куском, как вышло с Панджшехом. Стоит Абдуррахману умереть, как Санкт-Петербург усилит нажим, добиваясь себе новых преимуществ.
Но даже необходимость продления железной дороги до афганской границы приходилось обосновывать с большим трудом: не всякого члена Совета по делам Индии удавалось убедить в пользе столь крупных расходов. Несмотря на непрерывное давление военных, в итоге и через несколько лет в пограничье проложили менее пятидесяти миль железнодорожных путей (но обычных дорог, ради справедливости, стало существенно больше). Расширение дорожной сети во всем ее разнообразии, наряду с прокладкой телеграфных линий, которые Робертс считал жизненно важными для обороны Индии, требовало стойкой поддержки высших кругов власти. Требовался покровитель, убежденный в реальности долговременной российской угрозы и обладающий как властью, так и решимостью преодолеть любые препятствия и отмести любые возражения. Причем такой человек должен определять действия правительства. В ту пору тот, которому было суждено все это исполнить, путешествовал с постоянной скоростью пятнадцать миль в час по российской Центральной Азии — по той самой железной дороге, которая вызывала столько беспокойства у Робертса и других военачальников.
Достопочтенный Джордж Натаниель Керзон, молодой и честолюбивый тори-заднескамеечник двадцати девяти лет от роду, летом 1888 года отправился в Среднюю Азию, чтобы воочию повидать русских и попробовать понять их намерения относительно Британской Индии, вице-королем которой он намеревался непременно стать. Повернувшись спиной к светской жизни Лондона, этот холостяк-аристократ сел в поезд и проехал через всю Европу в Санкт-Петербург, а оттуда в Москву, чьи политические настроения посчитал полезным оценить, прежде чем направиться на юг страны, на Кавказ. В Баку он взошел на старый колесный пароход, бывший воинский транспорт «Князь Барятинский», и переправился через Каспий в Красноводск. Именно там началась по-настоящему его личная разведка Средней Азии — региона, который стал его пожизненной страстью. Керзон отправился на восток через пустыни по новой российской железной дороге, деятельность которой его так интересовала. Конечной целью был Ташкент, «нервный центр» всех российских военных операций в Средней Азии, но маршрут пролегал через Геок-Тепе, Ашхабад, Мерв, Бухару и Самарканд. Почти 300 миль колея бежала то параллельно, то близко к персидской границе. Железная дорога, способная перебрасывать войска и артиллерию, как замечал позже Керзон, представляла для шаха «дамоклов меч, подвешенный над его головой». Дальше к востоку, где рельсы поворачивали к северу от Мерва, в сторону Бухары, она становилась грозным напоминанием о российском военном присутствии вблизи Афганистана и Британской Индии.
Поездка до Самарканда, где к тому времени заканчивалась колея, обычно занимала три дня и три ночи. Однако Керзон не единожды прерывал 900-мильную поездку, сходил с поезда, осматривал то, что его интересовало, и садился на следующий поезд. По ходу путешествия он записывал сведения о самой железной дороге и о населенных пунктах вдоль маршрута. Когда речь заходила об оценке подвижного состава — другими словами, о возможностях железной дороги по доставке войск и снаряжения, — русские предпочитали отмалчиваться. Трудно было что-то узнать сверх того, что удавалось увидеть собственными глазами. «Получить точную статистику… от русского, — жаловался Керзон, — не легче, чем выжать влагу из камня». Местные власти отлично знали, кто он такой, и, конечно же, советовали железнодорожному начальству и остальным не распускать язык. Тем не менее Керзон смог собрать достаточно материала о работе Закаспийской железной дороги и о ее стратегическом значении для Британской Индии, чтобы написать книгу в 478 страниц, опубликованную под названием «Россия в Центральной Азии и англо-русский вопрос».
Судя по его записям, первая остановка произошла в Геок-Тепе, где восемью годами ранее солдаты Скобелева взрывом расчистили путь в громадную туркменскую цитадель, а затем перебили множество убегающих жителей. Когда поезд приблизился к бесплодному пятну среди пустыни, Керзон увидел разрушенную крепость: глиняные стены периметром почти в три мили, испещренные выбоинами от пуль и снарядов. Он увидел и огромный пролом, проделанный миной скобелевских саперов, через который шла на штурм пехота. Поезд на станции Геок-Тепе достаточно долго стоял всего в шестидесяти ярдах от мрачной крепости, и Керзон сполна изучил окрестности. «Возле заброшенного сооружения еще можно заметить кости верблюдов, а иногда и людские, — записывал он. — Говорят, после нападения невозможно было проехать по равнине без того, чтобы копыта лошадей на каждом шагу не сокрушали человеческие черепа». В отдалении виднелись те самые холмы, что служили наблюдательным пунктом Эдмунду О’Доновану из «Дейли ньюс», очевидцу бегства побежденных туркмен.
Древний Мерв, когда-то известный во всей Центральной Азии как «Царица мира», обманул надежды, ибо утратил всякие следы прежнего величия. Четыре года российской оккупации лишили его всякой романтики и превратили в заурядный гарнизонный городок с лавками, где торговали дешевыми российскими товарами, и клубом с танцами раз в неделю. Некогда буйные и грозные туркмены ныне окончательно присмирели. Керзон видел многих бывших врагов России в мундирах царской армии — как солдат, так и офицеров. «Ничто не оставило у меня большего впечатления завершенности завоеваний России, — писал он, — чем эти люди, всего восемь лет назад ожесточенно воевавшие против русских на поле боя, а ныне носящие форму русской армии, делающие карьеру на царской службе и стремящиеся в Европу приветствовать Большого Белого Царя как своего властелина».
Из Мерва поезд целый день тащился среди сурового безлюдья пустыни Каракум — «унылейшей из всех виденных», — а затем въехал на большой деревянный мост через Окс. Даже сегодня немногим иностранцам случается бросить взгляд на эту реку — по столь отдаленной местности пролегает ее русло. Керзон блеснул литературным мастерством: «В лунном свете мерцала перед нами широкая грудь могучей реки, которая с ледников Памира катится 1500 миль вниз к Аральскому морю». Вдобавок ему вспомнилось стихотворение Мэтью Арнолда[142] «Сохраб и Ростем», в котором излагается история легендарного персидского воина: тот по ужасной ошибке убивает на берегах Окса собственного сына. Поезд медленно двигался по скрипучей конструкции, затратив пятнадцать минут, чтобы достичь противоположного берега, и Керзон оторвался от размышлений, чтобы записать, что мост опирается на 3000 с лишним деревянных свай, 2000 ярдов в длину, а на строительство ушло 103 дня. Как ожидалось, вскоре должны поставить железный мост стоимостью 2 миллиона фунтов стерлингов.
Бухара и Самарканд полностью удовлетворили ожидания Керзона. Кроме русских, мало кто видел эти легендарные города Шелкового пути, все еще исполненные романтики и тайны. Керзон посвятил немало страниц своей книги описанию великолепных мечетей, мавзолеев и других прославленных памятников. В Бухаре, где он задержался на несколько дней, его как почетного гостя разместили в здании, которое русские официально называли своим посольством. Санкт-Петербург по-прежнему сохранял видимость того, что эмир — правитель самостоятельный, а не вассал царя. В самом городе российское присутствие почти не ощущалось — у посла имелся небольшой штат и охрана. Однако, чтобы напоминать эмиру об истинном положении дел, на расстоянии десяти миль от города стоял российский гарнизон — якобы для защиты железной дороги.
Именно в Бухаре на большой площади перед Арком, как называлась тамошняя цитадель, почти полвека назад жестоко казнили Конолли и Стоддарта. «Где-то среди этого скопища строений, — записывал Керзон, — пряталась жуткая яма, в которую сбросили Стоддарда и Конолли». Он был уверен, что яму давно засыпали, но, когда попытался пройти на площадь и удостовериться, толпа местных жителей преградила ему путь и жестами велела убираться прочь. По рассказам о заключенных в подземельях Арка, «прикованных друг к другу железными воротниками… так, что нельзя было ни стоять, ни поворачиваться, ни передвигаться», Керзон заподозрил, что яма, кишащая паразитами, до сих пор используется по назначению. В «святом городе» применялись и другие варварские методы наказания — к примеру, там находился известный Минарет Смерти: с его вершины регулярно сбрасывали преступников, убийц, воров и фальшивомонетчиков, которые разбивались насмерть. «Казни, — сообщал Керзон, — назначают на базарный день, когда примыкающие к площади улицы и сама площадь, на которой высится башня, переполнены людьми. Глашатай громко объявляет о вине осужденного и о возмездии, которое его ожидает со стороны владыки. Затем преступника швыряют с самой вершины, и, покувыркавшись в воздухе, он разбивается в лепешку на твердом грунте у подножия башни». Потворствуя эмиру и местным религиозным властям, русские старались как можно реже вмешиваться в народные обычаи и традиции, хотя рабство уничтожили сразу. Прямое присоединение эмирата было чревато ненужными расходами и неприятностями. На практике, как имел возможность убедиться Керзон, «Россия может делать в Бухаре все, что пожелает».
В Самарканде, где тогда заканчивалась железная дорога, он не встретил подобных проявлений «независимости», хотя русские неоднократно заявляли о своем намерении вернуть город и его плодородные земли эмиру Бухары, у которого их отобрали. «Не стоит и говорить, — писал Керзон, — что у них никогда не было ни малейшего намерения выполнять свои обязательства». Лишь российские дипломаты, добавлял он саркастически, способны давать такие клятвы — и лишь британские готовы им верить. К числу символов, наводящих на мысль о долговременной российской оккупации, принадлежали большая и претенциозная резиденция наместника, окруженная собственным парком, новая православная церковь и тщательно распланированный европейский квартал в удобном отдалении от шума и нищеты старого города.
Когда не отвлекали заботы, Керзон проводил немало времени, блуждая среди бесконечных архитектурных сокровищ Самарканда, чьи великолепные синие изразцы, увы, уже тогда быстро приходили в негодность и крошились. Подобно сегодняшним туристам, он в благоговении созерцал величественную площадь Регистан, пристально разглядывал здания, которые считаются прекрасными образцами архитектуры Центральной Азии — и мировой архитектуры как таковой. Даже в том полузаброшенном состоянии площадь выглядела «самой замечательной общественной площадью в мире», а сам Самарканд он описывал как «чудо Азиатского континента». Керзон упрекал русских, которые ничего не делали, чтобы сохранить прекрасные памятники для будущих поколений (некоторые из них, к счастью, ныне приведены в порядок). Из Самарканда, используя специфически русское средство передвижения — гужевой тарантас, — Керзон за тридцать мучительных часов добрался до Ташкента. Вскоре все дорожные муки забылись среди благ цивилизации в официальной губернаторской резиденции, где его принимал генерал-губернатор — преемник грозного Кауфмана, который уже шесть лет как умер и был похоронен в Ташкенте.
Керзон добрался до средоточия обширных центральноазиатских владений царя; именно здесь он попробовал понять намерения России в отношении Индии. Будучи в Ташкенте, превращенном, по его наблюдениям, в огромный укрепленный лагерь, где управляли исключительно военные, он использовал любую возможность для выяснения взглядов высокопоставленных чиновников, в том числе губернатора, на долгосрочные цели России в Азии. Его нисколько не удивила явная агрессивность русских, особенно по отношению к Великобритании; он сознавал, что этому не нужно придавать чрезмерного значения. «Там, где правят военные, — писал он, — и где продвижение по службе происходит медленно, неизбежно становится желанной война как единственно доступный путь отличиться». Ташкент, напоминал он своим читателям, долго служил убежищем для «пошатнувшихся репутаций и разрушенных состояний, возможность восстановления которых была связана исключительно с полем битвы». Незадолго до прибытия Керзона по гарнизону поползли многообещающие слухи о надвигающемся вторжении в Афганистан. На границе такие мечты помогали людям сохранять здравый рассудок.
Керзон вернулся в Лондон тем же маршрутом, которым прибыл, и сразу засел за книгу. Он был вынужден признать, что российское правление принесло мусульманским народам Средней Азии немалые выгоды, а новая железная дорога будет способствовать ускорению экономического развития региона. Но строительство Закаспийской магистрали принципиально изменило стратегическое равновесие в регионе. Прежде русские отряды, выдвигавшиеся к Индии, сталкивались с почти неразрешимой задачей перемещения крупных войсковых соединений, артиллерии и другого тяжелого снаряжения на громадные расстояния по совершенно дикой местности. Когда строительство заключительного 200-мильного отрезка железной дороги, связывающего Самарканд и Ташкент, завершится, это позволит Санкт-Петербургу быстро перебрасывать к персидским и афганским границам стотысячную армию. Войска можно доставлять сюда из столь отдаленных мест, как Кавказ и Сибирь. Керзон считал, что истинное значение данной железной дороги в Великобритании сильно недооценивали. «Эта железная дорога, — писал он другу, — наделяет русских могуществом, и они помышляют применить ее в деле».
Он не верил, что неудержимое наступление русских в Центральной Азии является частью некоего грандиозного проекта или (как некоторые все еще думали) воплощением мифического завещания Петра Великого. «При отсутствии каких-либо физических препятствий, — писал он, — и при наличии врага… который не понимает иной логики дипломатии, кроме поражения, Россия просто вынуждена расширяться, как Земля вынуждена вращаться вокруг Солнца». Но, пусть продвижение в направлении Индии не диктуется мыслями о вторжении, Керзон соглашался с тем, что многочисленные планы, разработанные царскими генералами, доказывают: «Целое столетие в намерения российских государственных деятелей входила возможность добраться до Индии через Центральную Азию». Он считал, что ни российские государственные деятели, ни генералы не планируют завоевание Индии, но «крайне серьезно рассматривают вопрос о проникновении в Индию с конкретной целью, в которой многие из них достаточно искренне признаются». Их истинная цель — не Калькутта, а Константинополь. «Ради сохранения возможности использования колоний в Азии Великобритания пойдет на любые уступки в Европе. Вот вкратце итог и сущность российской политики», — заключал Керзон.
Об этом говорили и прежде. Значимость слов Керзона проистекает из того обстоятельства, что их произнес человек, который в 39 лет реализовал свои амбиции и стал вице-королем Индии. Впрочем, он тоже ошибался, но сейчас важно то, что его стремительная карьера во времена «центральноазиатской игры», как выражался сам Керзон, вовсе не была чем-то особенным. Из секретной разведки в Синьцзяне как раз вернулся молодой офицер Индийской армии, чьи успехи вскоре привлекут внимание целого поколения англичан.