Прокладывая путь через сугробы, в которых лошади порой увязали по брюхо, и часто останавливаясь из-за яростных буранов, подполковник Гордон с отрядом все-таки преодолел 400 миль по Памиру за три недели. В отличие от прочих сходящихся там вместе крупных горных систем — Гиндукуша, Каракорума и Тянь-Шаня, — Памир состоит из обширного плато, разделенного горами и широкими долинами. Племена, живущие в окрестных областях, называют его Бам-и-Дунья, или Крыша мира. Здесь почти нет человеческих жилищ, нет деревьев и другой растительности. Целью Гордона было заполнить как можно больше «белых пятен» на британских штабных картах этой малоизученной области, а также постараться ответить на некоторые жизненно важные стратегические вопросы. Сведения, с которыми весной 1874 года отряд возвратился домой, вызвали немалый переполох.

Если правильно выбрать время года, то Памир, оказывается, вполне проходим для современной армии, даже обремененной артиллерией. В действительности мало что препятствовало бы прорыву русских войск из новых гарнизонов у Коканда через Окс и выдвижению по горным перевалам в Дардистан и Кашмир, а оттуда — в северную Индию. Наиболее уязвимыми перевалами представлялись Барогил и Ишхаман, лежавшие приблизительно в сотне миль к северо-западу от Гилгита. Хотя они располагались почти на равном удалении от ближайших британских и российских застав, подходы к ним с севера виделись удобнее, чем с юга. Гордон считал, что, начнись между двумя державами состязание за захват перевалов, русские почти наверняка победят. Большую часть года оба перевала не вызывают затруднений. Несколько лет назад один из местных правителей, по слухам, переправил с севера свои пушки.

В отчете для руководства Гордон указывал, что через перевал Барогил и через Читрал русские способны достичь индийской границы за тринадцать дневных переходов; приблизительно столько же времени потребует путь через Ишхаман и Гилгит. Эти два перевала, по мнению британских офицеров, были гораздо уязвимее перевала Чанг-Ла, который Хейуорд и Шоу называли возможным обходным путем в Индию для русских войск, если те оккупируют Кашгар. А еще оставался громадный Каракорумский перевал, который экспедиции тоже выпало преодолевать. Гордон был уверен, что возможный захват русскими Кашгара менее опасен, чем уже состоявшаяся оккупация Коканда, пускай в случае войны первый мог служить важным центром снабжения пересекающих Памир сил вторжения или, напротив, плацдармом для нападений на их линии коммуникации. Таким образом, сохранение дружественных отношений с Якуб-беком виделось жизненно важным условием безопасности Индии.

Кроме перечисленного Гордон со спутниками сделал еще одно важное открытие. Стало понятно, что Афганистан и Кашгария не граничат между собой, что они разделены крупным горным хребтом, то есть имеется промежуток шириной в пятьдесят миль. Стоит русским это выяснить, они наверняка заявят, что хребет принадлежит Коканду (то есть России). Тем самым они, по словам сэра Дугласа Форсайта, смогут вбить «узкий клин российской территории» между восточным Афганистаном и Кашгарией и таким образом оказаться еще ближе к северной Индии. Экспедиция Гордона вдосталь наслушалась историй о российских агентах и караванах, регулярно прибывающих в Афганистан, куда британских торговцев по-прежнему не пускали. Еще удалось узнать, что убийца Хейуорда Мир-Вали при вести о приближении экспедиции пустился в бегство, опасаясь, что англичане явились за его головой.

В военном докладе Гордон настаивал на принятии немедленных мер по усилению английских позиций на южных подходах к перевалам Барогил и Ишхаман. Этого можно добиться, построив дорогу из Кашмира на север, до Ишхамана, заодно заняв высоты над Барогилом. Официально дорогу строили бы для налаживания коммерческого сообщения между Индией и отдаленным севером. «Она привлечет не только купцов из восточного Туркестана, которые ныне вынуждены с немалым трудом преодолевать Каракорум, — указывал Гордон, — но также купцов из Бадахшана, торгующих с Пешаваром через Кабул». Реальная же цель строительства заключалась в том, что дорога позволяла британцам перебросить войска на север при первом же известии о российском вторжении через Окс в направлении Барогила и Ишхамана.

Но как в столь пустынном краю, частично расположенном на высоте свыше 20 000 футов над уровнем моря, заблаговременно узнать о начавшемся вторжении? Кроме туземных торговцев или путников из Коканда, сообщающих об очевидных военных приготовлениях в тех краях, вряд ли возможно получить предупреждение, пока захватчик не приблизится вплотную. Форсайт на это предложил направить в Гилгит британского резидента. Действуя под надежным прикрытием, тот будет собирать сведения из областей, «которые в настоящее время являются для нас нераскрытой книгой». Ему в помощь можно создать сеть оплачиваемых туземных шпионов, как уже поступали там, где было слишком опасно или политически неблагоразумно рисковать жизнями европейцев. Предложение Форсайта приняли — правда, лишь после того, как углубленная разведка перевалов Барогил и Ишхаман, осуществленная одним из спутников Гордона, подтвердила первоначальные выводы и показала, что в летние месяцы там по всему маршруту для армии вторжения найдется вполне достаточно пастбищ.

Неприятные открытия подобного рода заставляли Калькутту подталкивать махараджу Кашмира, связанного с Великобританией соглашением о дружбе, к укреплению своего политического влияния на фактически ему подвластных северных территориях, включая Читрал и Ясин; тем самым он в известной мере утверждался на перевалах Барогил и Ишхаман. Если бы радже понадобилось захватить перевалы целиком, Великобритания давала понять, что готова оказать материальную поддержку. В Калькутте (и не только) находились, впрочем, и те, кто сомневался в разумности такого решения. В своих сомнениях они опирались на неподтвержденные слухи о том, что правитель Кашмира тайно принимает у себя российских агентов. При таком раскладе продвижение на север грозило обернуться приближением русских к границам Индии. Не ставя напрямую вопрос о лояльности махараджи, сэр Дуглас Форсайт предупреждал вице-короля, что Великобритания ставит под угрозу доверие тех местных государственных образований, которые считаются ее союзниками против российской экспансии. По всей Центральной Азии, писал он, только и говорят, что «могущество России возрастает и будет расти впредь, что Великобритания боится и не станет мешать или помогать тем, кто стремится избежать поглощения». В итоге некоторые правители начинают задаваться вопросом, не приспела ли пора «обратиться к тем, кого в Азии уже признали грядущей властью».

Калькутту тревожило наличие русских гарнизонов вблизи памирских перевалов, а в Санкт-Петербурге беспокоились по поводу военной и политической активности Великобритании в тех краях, которые русские ныне причисляли к собственной сфере влияния. Все начиналось достаточно невинно — с якобы самостоятельных путешественников Шоу и Хейуорда, — а затем между Индией и Кашгарией одна за другой засновали английские дипломатические миссии, мешая России налаживать отношения с Якуб-беком, тогда как британские военные топографы усиленно картографировали памирские перевалы. Что задумали Лондон и Калькутта? Взаимное недоверие усиливалось, отношения между Великобританией и Россией продолжали ухудшаться, и постепенно становилось ясно, что Афганистан остается средоточием Большой игры, а перевалы Хайбер и Болан являются наиболее очевидными маршрутами для армии вторжения, но возможностей выбора у русских генералов — допуская, что их намерения действительно таковы, — гораздо больше, чем думали раньше. Имперская шахматная доска значительно расширилась, и игра на ней становилась все напряженнее.

* * *

Весной 1874 года, после падения либерального правительства Гладстона, тори вернулись к власти, располагая серьезным большинством в парламенте. Их привел к победе Бенджамин Дизраэли, истово веривший в великое предназначение Британской империи. Он был рьяным сторонником наступательной внешней политики, и эти его убеждения полностью разделяла королева Виктория. Дизраэли долго и много критиковал своих предшественников за слабость, как он выражался, перед русскими, а ныне твердо намеревался исправить положение. Наступательная политика возвращалась, англо-русские отношения существенно охладели. Успехи Санкт-Петербурга в Центральной Азии вполне естественно привели к тому, что Индия оказалась в центре внимания кабинета министров. Дизраэли и новый государственный секретарь по делам Индии лорд Солсбери опасались не столько неизбежности российского нападения, сколько попыток Санкт-Петербурга, вопреки заверениям Горчакова от 1873 года, создать для себя некий оплот в Афганистане. Этот оплот мог послужить источником головной боли для британцев в Индии и даже стать плацдармом для сил вторжения. Поэтому Дизраэли озаботился учреждением постоянной британской миссии в Кабуле, а «ястребы» в его окружении добивались открытия представительств в Герате и Кандагаре.

Для осуществления новой политики премьер-министр решил назначить вице-королем лорда Литтона вместо ставленника либералов лорда Нортбрука. Тот ушел в отставку, резко осудив решение правительства вмешаться во внутренние дела взрывоопасного Афганистана. Накануне возвращения домой Нортбрук предупредил Лондон, что отказ от политики «искусного бездействия» подвергает Великобританию риску «новой ненужной и дорогостоящей войны» с непредсказуемым соседом. Это предупреждение предпочли не услышать, и лорд Литтон, которого снабдили подробными инструкциями относительно предписанной ему новой «наступательной» политики, уверенно взялся за дело. Для начала он объявил королеву Викторию императрицей Индии — тем самым Дизраэли угождал властительнице и одновременно «на недвусмысленном языке» подавал сигнал России, что британские обязательства по отношению к Индии постоянны и абсолютны. Если коротко, руки прочь от наших владений.

Два других хода Великобритании существенно улучшили положение Индии. В обстановке строжайшей секретности корона выкупила 40 процентов акций недавно открытого Суэцкого канала. Этот водный коридор сокращал морской путь в Индию приблизительно на 4500 миль, и Дизраэли стремился удостовериться в том, что жизненно важному маршруту для переправки войск и товаров никогда не смогут угрожать вражеские силы (прежде всего подразумевались русские, вздумайся им захватить Константинополь и турецкие проливы). Выкуп пакета акций у правителя Египта, спасший того от банкротства, сделал Великобританию крупнейшим акционером компании Суэцкого канала. Второй ход на благо Индии обеспечило открытие в 1870 году прямой подводной кабельной телеграфной связи с Лондоном. Пятью годами ранее открылась сухопутная телеграфная линия, но она проходила через Тегеран и была, таким образом, уязвима для вмешательства или уничтожения во время войны. Новый подводный кабель виделся куда более надежным. «Пока Великобритания правит морями, телеграммы будут в безопасности от врагов, — объявляла газета „Таймс“. — Чтобы отыскать и поднять кабели, нужно знать точное их расположение и иметь в своем распоряжении специально оснащенное судно с надлежащим оборудованием и обученным экипажем, а также располагать изрядным запасом времени. Кабельные линии пролегают вне крупных судоходных путей, и никакое судно, занятое их поиском, не ускользнет от внимания». Открытие новой линии связи вдобавок позволяло Уайтхоллу более плотно контролировать управление Индией. Теперь ответ на запрос поступал через считаные часы, а не спустя недели или даже месяцы, как прежде.

Наставления от Дизраэли новому вице-королю лорду Литтону предусматривали вовлечение в оборонительный союз с Великобританией не только Афганистана, но и соседнего Белуджистана, на территории которого находился перевал Болан, ведущий из Афганистана в Индию. Белуджистан в то время раздирали внутренние распри, угрожавшая трону хана Келата. Обеспокоенная нестабильностью региона и явной неспособностью хана совладать с непокорными племенами Калькутта рассматривала возможности устранения правителя и его замены на более подходящую кандидатуру. Этому решительно противились британские политические советники на местах, которые считали, что такие действия принесут гораздо больше вреда, чем пользы. Так что в итоге сошлись на том, что капитан Роберт Сэндмен, обладавший замечательным влиянием на вождей белуджей, попробует воздействовать убеждением. Зимой 1875 года вооруженный одним револьвером Сэндмен побывал у мятежных горцев и смог уладить их разногласия с ханом. Следующей осенью в знак благодарности Калькутте за поддержку трона (а также за щедрую ежегодную субсидию) хан согласился передать Великобритании в постоянную аренду область, примыкающую к перевалу Болан, и близлежащий гарнизонный город Кветта.

Афганистан, как и следовало ожидать, доставлял куда больше хлопот. Отчасти эти затруднения проистекали из предыдущей политики невмешательства в афганские дела. Опасаясь русских больше, чем страшились сами англичане, эмир Шер-Али, сын Доста Мухаммеда, в 1873 году обратился к лорду Нортбруку с предложением заключить оборонительное соглашение против угрозы с севера. Выполняя инструкции правительства Гладстона, вице-король отверг это предложение — и сделал Шер-Али выговор по ряду других вопросов. Эмир, разумеется, был возмущен отказом тех, кого считал своими друзьями. Вскоре в Индию стали поступать депеши о попытках эмира связаться с генералом Кауфманом в Ташкенте. Задание от Дизраэли Литтону состояло в том, чтобы исправить ущерб, нанесенный действиями Нортбрука: эмиру предлагалось желанное соглашение, но с дополнительным условием принять в Кабуле или Герате постоянного британского представителя. Это делалось для того, чтобы пристально следить за поведением Кауфмана при дворе, поскольку эмира теперь небезосновательно подозревали в связях с русскими и потому не вполне ему доверяли. Правда, советники, не относившиеся к числу «ястребов», предупреждали Литтона о том, что сама мысль о присутствии где-либо в Афганистане британских чиновников окажется совершенно неприемлемой для эмира. Эмир не согласился даже принять в Кабуле на переговорах британскую миссию: мол, иначе у него не останется никаких оснований отказывать в том же русским. Шер-Али настаивал, что переговоры должны проходить на границе или в Калькутте. Конечно, все это нисколько не укрепляло доверия Литтона к эмиру, а уж пагубное влияние Санкт-Петербурга лорд усматривал буквально во всем.

«Возможность войны с Россией очень возбуждает, — писал он лорду Солсбери в сентябре 1876 года, — но применительно к Индии она меня ничуть не заботит. Если все случится, то лучше сейчас, чем потом. В этой части мира мы вдвое сильнее России и гораздо лучше подготовлены к нападению и к обороне». В случае войны, с удовольствием добавлял он, вдоль северных границ Индии «можно воспламенить огненное море», подстрекая ханства подняться против русских. В устах человека, подобного Литтону, то есть либерального экс-дипломата с богемными наклонностями, больше склонного к поэзии, чем к политике, столь агрессивные заявления звучали нехарактерно. Однако, подобно большинству тогдашних интеллектуалов и людей творческих, он с детства ненавидел деспотичный российский режим. Ныне же к застарелой ненависти добавлялись дурные предчувствия относительно намерений Санкт-Петербурга насчет Афганистана — и твердая убежденность в том, что прямое выяснение отношений с Россией неизбежно, будь то в Центральной Азии (Афганистан) или на Ближнем Востоке (Константинополь).

Беспокойство по поводу российских устремлений усугубила свежая публикация книги «Великобритания и Россия на Востоке» за авторством ведущего британского специалиста сэра Генри Роулинсона, теперь члена консультативного органа при правительстве — Совета по делам Индии. Эта книга повторяла и развивала тезисы мыслителей «упреждающей» школы, от Уилсона, Макнила и де Лейси Эванса до самого Роулинсона, и оказала немалое влияние на восприятие членов кабинета министров и тех, кто отвечал за безопасность Индии, в том числе нового вице-короля. Как всегда случалось с текстами Большой игры, все решал выбор времени. В ту пору хватало иных книг и статей, подвергавших сомнению точку зрения Роулинсона, но преимущественно русофобская пресса практически не уделяла внимания этим сочинениям. Роулинсон в людях, отвергавших его предупреждения, видел «опасных врагов», но будет несправедливо считать его и союзников оголтелыми сторонниками войны. Например, лорд Солсбери, будучи сторонником «упреждающей» политики, вовсе не был ни поджигателем войны, ни паникером. «Множество недоразумений проистекает вследствие повсеместного использования карт малого масштаба, — сказал он когда-то своему коллеге из палаты лордов. — Если взять карту масштабом крупнее, благородный лорд поймет, что расстояние между Россией и Британской Индией достаточно велико — уж всяко больше пальца». Не допуская ни на миг возможности успеха российского вторжения в Индию, Солсбери опасался, как бы русские не уговорили афганцев на мятеж, когда британские войска будут отчаянно необходимы в другом месте. Как он выразился позднее: «Россия может предложить афганцам разграбить Индию, а мы лишены такой возможности, поскольку в Туркестане грабить нечего».

Пропаганда «ястребиных» воззрений в печати не ограничивалась тиражированием высказываний британских сторонников «упреждающей» школы. В России пресса тоже не молчала; так, одна санкт-петербургская газета, предостерегая власти по поводу британских амбиций на Востоке, заявляла: «Они попытаются распространить свое влияние на Кашгар, Персию и все граничащие с нами центральноазиатские государства, а далее станут непосредственно угрожать нашим интересам в Азии… Нужно бдительно следить за ними и быстро принимать меры к отражению ударов, которые они изготовились нанести». Подобное рассуждение было вполне в духе лондонских газет с их предупреждениями о кровожадных российских планах. Вообще, именно из санкт-петербургской прессы британское посольство получало большую часть сведений о происходящем в Центральной Азии, пускай с изрядным запозданием.

В 1876 году, через год после выхода книги Роулинсона, в Калькутте был издан английский перевод двухтомного труда российского классика Большой игры полковника М. А. Терентьева «Россия и Англия в борьбе за рынки». Будучи ярым англофобом, автор, кроме всего прочего, обвинял англичан в тайной раздаче оружия туркменским племенам для боевых действий против России. Еще он утверждал, что сэр Джон Лоуренс, верный сторонник политики «искусного бездействия», был смещен с поста вице-короля Индии за недостаточное русофобство. Индийский мятеж, по мнению Терентьева, потерпел неудачу только потому, что индусам не хватало надлежащего плана и внешней поддержки. Они продолжают страдать от британского рабства и эксплуатации. «Нарост… может быть удален только хирургической операцией. Индусы пробовали… произвести эту операцию сами, но оказались недостаточно искусными, — писал Терентьев. — Теперь они ждут хирурга с севера, торопят его своими просьбами…»[111]. С его помощью они смогут разжечь пожар, который охватит всю Индию и позволит сбросить британское ярмо. В случае подобного восстания, заверял Терентьев, британцы не смогут полагаться на поддержку туземных частей, которые в Индии составляют основную часть армии.

По поводу российского вторжения в Индию Терентьев заявлял, что, если империи начнут войну, «то… решение этого вопроса… в прямой зависимости от расстояния между русскими и английскими передовыми постами: чем ближе к Индии, тем ближе к решению вопроса». Он высоко оценивал шансы на успех, особенно ввиду бурного недовольства местного населения результатами британского правления в Индии. Что касается множества естественных препятствий на пути армии вторжения, он не считал таковые непреодолимыми. Подобный поход представлялся осуществимым еще во времена правления императора Павла, более семидесяти лет назад, а сегодня расстояние до цели радикально сократилось. Пожалуй, этот довод можно оставить на совести полковника: напомню, что силы вторжения, направленные в Индию в 1801 году полубезумным Павлом, удалось спасти от гибели только благодаря немедленному отзыву после убийства царя.

Вряд ли нужно уточнять, что взгляды Терентьева на Большую игру были полной противоположностью мнению, которое князь Горчаков пытался внушить британскому правительству. В России, где печатное слово жестко регулировалось цензурой, подобное издание могло увидеть свет, только если мысли автора одобрялись на высочайшем уровне. Не исключено, что публикация предназначалась для внутреннего пользования, а не для глаз британцев, но посыл полковника подтверждался другими примерами двойной политики России. Одна политика, исходившая из Санкт-Петербурга, была официальной и тяготела к компромиссам. Другая же, неофициальная и агрессивная, употреблялась внутри страны, хотя при необходимости от нее легко открещивались. Книга Терентьева в целом ясно отражала настроения русских. Ее ценность состояла именно в том, что ранее мало кто догадывался о мыслях русских военных по поводу Средней Азии, не говоря уже о новых областях империи к северу от Окса. Один британский офицер, читавший работу Терентьева в подлиннике, сильно заинтересовался подробностями, прояснить которые возможно было только на месте.