Капитан Королевской конной гвардии Фредерик Густавус Барнаби выделялся среди прочих офицеров. Во-первых, он поражал окружающих силой и статью. Ростом шесть футов и четыре дюйма, весом в пятнадцать стоунов[112], с грудной клеткой в сорок семь дюймов в обхвате, он считался самым сильным человеком в британской армии, и поговаривали, что капитан в состоянии унести под мышкой целого пони. Другой геркулесовой чертой в облике Барнаби была способность удерживать горизонтально в вытянутой руке бильярдный кий, зажав торец между средним и указательным пальцами. Впрочем, этот сын сельского священника был не просто горой мышц — он знал множество языков, бегло говорил по крайней мере на семи, включая русский, турецкий и арабский. Наконец, он отличался неуемной жаждой приключений, которая сочеталась в нем с мужественным и цветистым стилем письма. Не удивительно, что два последних качества обеспечили ему признание Флит-стрит[113], и в долгих ежегодных отпусках он подвизался не раз в качестве специального зарубежного корреспондента «Таймс» и других изданий, а однажды совершил путешествие вверх по Нилу, чтобы взять в Хартуме интервью у генерала Гордона[114].

В очередном отпуске Барнаби надумал побывать в российской Центральной Азии, которая считалась закрытой для британских офицеров, чиновников и прочих путешественников. План состоял в том, чтобы отправиться в Санкт-Петербург и обратиться за разрешением проследовать в Индию через Хиву, Мерв и Кабул непосредственно к военному министру графу Милютину. Затея казалась безнадежной, ведь именно в то время англо-русские отношения были крайне далеки от сердечных. Но Барнаби по жизни придерживался простого принципа: там, где есть хотя бы малый шанс, нужно пробовать. Правда, получить разрешение на свою поездку от британского Форин-офис или от начальства он даже не пытался, поскольку знал заранее, что ответ будет отрицательным.

Всего с 85 фунтами багажа Барнаби 30 ноября 1875 года отправился с лондонского вокзала Виктория ночным почтовым поездом в Санкт-Петербург. В российской столице друзья встретили его предупреждением, что власти не согласятся пропустить капитана дальше. Ему говорили: «Наверняка решат, что вас послало ваше правительство взбунтовать хивинцев. Они никогда не поверят, что британский офицер за свой счет просто хочет посетить Хиву». Ко всеобщему изумлению, друзья ошибались: уже на следующий день Барнаби получил ответ на поданное Милютину прошение, и выяснилось, что министр в целом не возражает против поездки. В письме указывалось, что официальным лицам по пути следования капитана предписано оказывать ему содействие, однако «правительство Его Императорского Величества не несет ответственности в случае продления поездки за пределы российской территории» и не может ручаться за безопасность британца в местности, которой не управляет. Барнаби счел этот ответ двусмысленным. Либо Милютин подразумевал, что капитану не следует посещать Хиву, номинально еще самостоятельную, а также Мерв, где Россия не командует, либо военный министр предоставлял ему свободу действий, одновременно умывая руки. Учитывая обстоятельства, большинство людей сочло бы, что Милютин имел в виду первое. Но Барнаби решил исходить из второго допущения. Очень странно, кстати, что министр вообще согласился на путешествие Барнаби по среднеазиатским владениям царя — разве что он опасался ответных шагов со стороны британских чиновников, которые до сих пор позволяли русским путешественникам свободно перемещаться по Индии и другим территориям империи.

Барнаби был вовсе не первым британским офицером, предпринявшим попытку достичь Мерва, который, как считали, мог вскоре сделаться очагом англо-русского конфликта, попытайся Кауфман захватить город. В минувшем году, путешествуя по северо-восточной Персии, офицер разведки Индийской армии капитан Джордж Нейпир собрал немало стратегических и политических сведений относительно возможного наступления русских на Мерв из Красноводска, нового форпоста на восточном берегу Каспия. Получив приглашение побывать в Мерве от туркменов, жаждавших заручиться британским покровительством на случай столкновения с частями Кауфмана, Нейпир неохотно отказался, чтобы не возбуждать «чрезмерных упований» среди местных племен. За пять месяцев до прибытия Барнаби в Санкт-Петербург другой британский офицер, полковник Чарльз Макгрегор, позднее руководитель индийской военной разведки, добрался до Герата и намеревался двинуться в Мерв. Однако начальство в Калькутте в срочном порядке потребовало от него остановиться, ибо имелись опасения, что посещение этого стратегически важного оазиса британским офицером, к тому же сотрудником разведки, может спровоцировать Кауфмана на «нежелательные действия». По возвращении Макгрегору сделали выговор за то, что он вообще отправился в те края, пускай полковник, подобно Нейпиру, и сумел собрать немало ценных сведений об этой малоизвестной местности.

Сам себе начальник, Барнаби отнюдь не собирался идти на поводу у таких соображений. Проделав часть пути по железной дороге, а потом на перекладных, он добрался до Оренбурга перед самым Рождеством. По дороге он встретил отбывавшего в Санкт-Петербург местного губернатора с супругой. «Помните, — сказал ему русский, — вам не разрешали направляться в Индию или Персию. Возвращайтесь-ка в европейскую часть России тем же путем, каким прибыли сюда». Барнаби догадался, что губернатор получил от Милютина соответствующие указания и теперь не старается скрывать свое недовольство появлением англичанина и не намерен помогать даже советами; вдобавок из Санкт-Петербурга губернатора явно предупредили, что британский офицер говорит по-русски (мало кто из соотечественников Барнаби мог этим похвастаться), пусть при встрече капитан обратился к чиновнику на английском. Так или иначе, губернатор не стал мешать Барнаби добраться до Оренбурга, но вот насколько далеко его пропустят потом, оставалось лишь гадать. Капитан осознавал, что повсюду, куда бы он ни пошел, русские станут за ним следить и позаботятся, чтобы он не увидел больше положенного. В Оренбурге он встретил перемещенного туда русскими бывшего хана Коканда; этот низвергнутый правитель очевидно наслаждался своим новым положением и недавно устроил бал для гарнизонных офицеров и их жен. Еще капитан узнал, что Кауфман запросил подкрепление из двух полков в Центральную Азию, но для чего — уточнить не удалось.

Наняв слугу-мусульманина и лошадей для перевозки багажа, Барнаби на санях покатил по снегу в русский город-крепость Казала[115], расположенный в 600 милях от Оренбурга, на северном берегу Аральского моря. Оттуда он надеялся достичь Хивы и попасть в Мерв, а затем отправиться в Афганистан. Зима 1876 года, по воспоминаниям, выдалась суровой, и поездка на юг не доставила удовольствия, поскольку приходилось прокладывать путь через заносы и пережидать обильные снегопады. Сам Барнаби впоследствии старался все обратить в шутку, однако он едва не отморозил себе пальцы рук, неосмотрительно заснув со снятыми рукавицами. На его счастье, помогли случайно встреченные дружелюбные казаки, которые немедля растерли ему руки скипидаром, восстанавливая циркуляцию крови. «Еще чуть-чуть, — заметил один из них, — и вы бы запросто лишились обеих рук». Подвижность конечностей восстановилась только через несколько недель.

В Казале русские офицеры встретили Барнаби вполне радушно, однако всячески давали понять, что с нетерпением ожидают схватки с британцами за владение Индией. «Мы будем по утрам стрелять друг в друга, — сказал один русский, вручая Барнаби стакан водки, — и напиваться в перемирие». На следующее утро Барнаби прямо спросил местного коменданта, как лучше добраться до Хивы, лежавшей в 400 милях к югу; ему честно сказали, что нельзя ехать туда напрямую, сначала нужно навестить ближайший гарнизонный пост Петроалександровск и получить разрешение посетить ханство. Когда Барнаби спросил, что случится, если он направится прямиком в Хиву, комендант объяснил, что туркмены, кочующие по окрестной пустыне, чрезвычайно опасны, как и сами хивинцы, а затем прибавил, явно стремясь запугать Барнаби: «Хан, возможно, прикажет палачу вырвать вам глаза».

Для защиты от грабителей-туркмен англичанину предложили в сопровождение отряд казаков. Но Барнаби знал, что туземные племена уже в значительной степени приведены к покорности солдатами Кауфмана и что в целом туркмены, как установил капитан Нейпир, расположены к британцам, на помощь которых рассчитывают, если русские двинутся на Мерв. Разузнав все, что требовалось, Барнаби все-таки решил отправиться прямиком в Хиву, а оттуда, если получится, через Бухару пробраться к Мерву; поэтому он вежливо отказался от сопровождения, но ему навязали проводника, чьей задачей, по всей видимости, было убедиться, что капитан не отклонится от данного пути в Петроалександровск. Этот человек, как выяснилось, служил проводником у русских войск, три года назад захвативших Хиву. Однако для столь целеустремленного и находчивого человека, как Барнаби, его присутствие не могло стать непреодолимой преградой.

Как определил Барнаби, Хивы лучше всего достичь, свернув с дороги на Петроалександровск в точке, расположенной за два дня пути до города. 12 января, наняв лошадей для себя, слуги и проводника и трех верблюдов для перевозки багажа, включавшего кибитку, или туркменскую палатку, он оставил Казалу, якобы направляясь в гарнизонный город. «Верблюдов я нанял до самого Петроалександровска, — писал он впоследствии, — но не имел ни малейшего намерения идти туда, если этого удастся избежать». Капитан знал, что командир русского гарнизона изыщет добрый десяток причин не пускать его в Хиву, не говоря уже о Бухаре или Мерве, а если все же согласится пропустить, то приставит надзирателя. Для начала, чтобы переманить на свою сторону проводника-соглядатая, капитан пообещал тому заплатить 100 рублей в тот день, когда они доберутся через Хиву до Бухары или Мерва. «Коротышка-татарин, — писал Барнаби, — отлично понимал, что, если мы направимся в Петроалександровск, ему почти наверняка не видать обещанной награды». Правда, вслух он этого проводнику не сказал.

Хива находилась в двух неделях пешего перехода по замерзшей пустыне. Свирепый ветер и стужа порой настолько донимали путников, что Барнаби пришлось отказаться от темных очков, металлические дужки которых постоянно примерзали к коже, и смотреть по сторонам сквозь мех шапки, дабы избежать снежной слепоты. По пути ему вспоминались те жуткие страдания, что выпали на долю русских частей из Оренбурга, пытавшихся в 1839 году пойти на Хиву и повернувших назад из-за морозов. Позже капитан узнал, что, пока он двигался на юг, два невезучих казака между Петроалександровском и Казалой замерзли насмерть, ибо казачья форма защищала от минусовых температур гораздо хуже, чем меха и овчины, в которые кутались сам Барнаби и его спутники.

Наконец Барнаби добрался до точки, где дороги на Петроалександровск и Хиву расходились. Здесь он попробовал, упирая на подмеченную алчность проводника, уговорить того изменить маршрут. Барнаби знал, что зять этого человека торгует лошадьми в селении под Хивой, а потому как-то обмолвился, словно невзначай, что намерен в Петроалександровске купить свежих лошадей, потому что нынешние окончательно выбились из сил. Проводник попался на эту уловку и стал клясться, что самых лучших лошадей можно приобрести у знакомого ему торговца, который живет по дороге к Хиве. Отлично зная, что проводник получает немалый барыш от любой покупки, Барнаби кивнул и прибавил, что понадобятся, пожалуй, для дальнейшего пути и новые верблюды. Сначала проводник настаивал, что лошадей и верблюдов пригонят из селения сюда, но затем, когда Барнаби предложил пригнать животных в Петроалександровск, перестал артачиться. В конечном счете решили обойти стороной русский гарнизон и направиться прямиком в Хиву; однако, по уверениям проводника, Барнаби следовало получить разрешение хана посетить столицу. Мулла в соседнем селении помог составить подходящее прошение, которое с посыльным отправили хану. В письме Барнаби назвался британским офицером, который путешествует по здешним местам, желает посетить прославленный город и выразить свое уважение именитому правителю.

Днем позже, когда Барнаби со спутниками переправились на противоположный берег замерзшего Окса, в шестидесяти милях от столицы их встретили и приветствовали двое знатных хивинцев — посланников хана. На въезде в город Барнаби бросился в глаза характерный силуэт виселицы. Ему сказали, что тут вешают осужденных воров, а убийц казнят, перерезая горло огромным ножом, будто овцам. О ханском палаче, которым Барнаби стращали в Казале (дескать, он захочет взять себе на память глаза англичанина), никто не упоминал. Все остатки опасений развеялись, когда Барнаби поселили в ханском гостевом дворце — роскошном здании, великолепная черепица и декоративное убранство которого живо напоминали мавританскую архитектуру Севильи; пол в помещениях обильно устилали отменные ковры. В разгар зимы ханские слуги потчевали гостя дынями, виноградом и прочими восточными плодами, а еще сказали, что хан наказал выполнять любые его пожелания.

На следующее утро Барнаби сообщили, что хан примет его в полдень, и в назначенное время подвели коня, чтобы ехать во дворец. Стража с ятаганами, облаченная в длинные и яркие разноцветные халаты или шелковые накидки, стояла у ворот, а возбужденная толпа хивинцев толпилась вдоль улиц, жадно разглядывая внушительную фигуру англичанина. По городу уже разнеслась молва, что это посланец из Британской Индии, слухи о несметных богатствах которой давно бродили по среднеазиатским ханствам. Барнаби предусмотрительно известил придворных, что прибыл вовсе не как представитель своего правительства или заморского властителя. Сановники, в свою очередь, выразили удивление тем, что он сумел ускользнуть от русских, и прибавили: «Они не слишком-то любят англичан».

Хан сидел на персидском ковре, откинувшись на несколько подушек и грея ноги перед жаровней, в которой тлел древесный уголь. Лет тридцати на вид, он отличался крепким телосложением, а сквозь угольно-черную бороду и усы проглядывал огромный рот, заполненный неровными белыми зубами. К облегчению Барнаби, хан встретил гостя улыбкой, и в его глазах сверкали искорки веселья. «Я сильно удивился, — записывал позднее Барнаби, — после всего, что прочитал в русских газетах о жестокости и несправедливостях, творимых этим хивинским властелином, найдя в нем добродушного собеседника». Хан приветствовал Барнаби, усадил рядом и угостил чаем; покончив с любезностями, он стал расспрашивать гостя об отношениях Великобритании с Россией и пожелал узнать, далеко ли разнесены территории двух стран.

С разрешения хана Барнаби нарисовал карту и указал на ней расположение Индии, России и Британских островов. Хан поразился несоответствию размеров Великобритании и Индии, завоевателя и покоренного, а также обширностью территорий, подвластных русскому царю. Чтобы Барнаби лучше его понял, он обеими ладонями закрыл на карте Россию, но хватило одной, чтобы накрыть Индию. На это Барнаби ответил: Британская империя столь обширна, что над ней никогда не заходит солнце, а на карте изображена лишь малая ее часть. Кроме того, сила страны определяется не только размером территории. Население Индии, между прочим, втрое многочисленнее российского. При всех своих обширности и могуществе Россия потерпела поражение от Великобритании в одной войне и, конечно, будет побита в любых последующих. Тем не менее, несмотря на свою мощь, Великобритания — миролюбивая держава и предпочитает дружеские отношения с соседями.

После некоторого молчания хан затеял разговор о намерениях России в Центральной Азии. «Мы, мусульмане, склонны считать британцев своими друзьями, потому что вы помогали турецкому султану, — сказал он Барнаби. — Но вы позволили русским взять Ташкент и победить меня, а еще пустили их в Коканд». По словам хана, русские собирались захватить Кашгар, Мерв и Герат. У них много солдат, но мало средств. Индия, как он понял, очень богата. «Наступит день, когда вам придется воевать, нравится это вашему правительству или нет». Хан хотел знать, придут ли британцы на помощь Кашгару, если русские нападут на город. Барнаби объяснил, что не посвящен в тайны правительственных обсуждений, но сам глубоко сожалеет, что русским позволили захватить территории хана, хотя это легко было предотвратить.

Несмотря на заявления Санкт-Петербурга, что все русские войска отведены от Хивы и власть хана восстановлена, для Барнаби было очевидно, что это лишь прикрытие: хана держали, так сказать, на коротком поводке и, вопреки просьбам, не позволяли создать собственную армию. Четырехтысячный русский гарнизон под командованием одного из самых способных военачальников на пограничных территориях, полковника Николая Иванова[116], стоял в Петроалександровске, на расстоянии удара от столицы. Помимо того, хивинцам полагалось выплачивать царю солидную ежегодную дань. Проходя по дворцу мимо кабинета ханского казначея, Барнаби краем глаза заметил столбики серебряных монет и груды бумажных рублей.

Наконец хан наклонил голову, давая знать, что встреча окончена. Поблагодарив за радушный прием и разрешение посетить Хиву, Барнаби поехал обратно в свой гостевой дом. Тем временем по городу распространилась весть, что хан принял чужака благожелательно, и люди на улицах и крышах домов уважительно кланялись англичанину и тем, кто его сопровождал. Хан повелел показать Барнаби в столице все, что тот пожелает увидеть, и на следующее утро капитан отправился обозревать город. Среди прочего ему открыли ханские сады, где росли яблони, груши и вишни, на грядках зрели дыни и тянулись рядами виноградные лозы, а еще отвели в летний дворец, откуда хан правил и отправлял правосудие в два наиболее жарких месяца в Хиве — в июне и июле. Затем капитан побывал в местной тюрьме. «Здесь, — писал он, — я увидел двух узников, чьи ноги были закреплены в деревянных колодках, а тяжелые железные цепи опоясывали их шеи и тела». Этих двоих обвиняли в нападении на женщину, но они все отрицали. Барнаби спросил, что происходит, когда человек не признает себя виновным в очевидном преступлении. «Что ж, — ответили ему, — такого бьют плетью, насыпают в рот соли и выставляют на жаркое солнце, пока он наконец не признается». Это признание заставляло вспомнить заверения Санкт-Петербурга, будто русские освобождают покоренные народы от варварских обычаев прошлого (именно этим обычно оправдывали завоевания).

На следующее утро, возвратясь с верблюжьего рынка, Барнаби нашел в своих покоях двух незнакомцев, сидевших с чинным выражением лиц. Один из них вручил англичанину письмо от, как он сказал, полковника Иванова из Петроалександровска. Выяснилось, что русские обнаружили пропажу Барнаби. В письме говорилось, что в Петроалександровске того ожидает срочная телеграмма. Полковник не счел нужным передать ее с курьером, но предлагал англичанину прибыть в Петроалександровск и забрать ее лично. Барнаби не имел никакой возможности установить, от кого поступила таинственная телеграмма и насколько она важна. Ему сказали только, что телеграмма пришла в Ташкент, где кончалась среднеазиатская телеграфная линия, и затем конной эстафетой ее доставили в гарнизон, через 900 миль степей и пустынь. Русские явно считали депешу важной, а сам капитан мог, конечно, отмахнуться и поспешно двинуться на Бухару или Мерв. Однако ему поведали, что полковник Иванов дал хану строгие указания: даже если гость уже покинул Хиву, следует его вернуть и доставить прямиком в Петроалександровск. Выбора не оставалось, пришлось собираться в путь вместе с двумя гонцами, оставив надежду достичь Бухары и Мерва. Разочарованный Барнаби понимал, что русские вряд ли позволят ему снова так просто проскользнуть сквозь их пальцы.

Прежде чем Барнаби оставил Хиву, хан предложил ему встретиться еще раз. Выразив сожаление, что визит гостя столь прискорбно сократился, он уверил Барнаби, что любой подданный британской короны может рассчитывать на теплый прием в столице ханства. «По-своему он был вполне любезен, — отмечал Барнаби, — и, когда я уходил, обменялся со мною рукопожатием». Вечером остановились в доме высокопоставленного хивинского сановника, которого в ходе русского наступления на Хиву хан посылал в Индию просить помощи у англичан. Несмотря на неудачу своей миссии, этот сановник восторгался чудесами Индии и дорогой, по которой ему выпало туда добираться. Вслед за ханом он предупредил Барнаби, что Индия ныне является для русского царя главной целью. Сам он полагал, что британские войска превосходят российские, но последние берут свое численностью. При вторжении в Индию русские могут позволить себе большие потери, а вот британцы, отразив первое нападение, «назавтра вынуждены будут противостоять удвоенным силам». Когда Барнаби обронил, что русские как будто не испытывают враждебности к британцам, сановник задал вопрос: «Если они так вас любят, то почему запрещают поставки сюда ваших товаров?» Индийские чаи, например, великолепны, но пошлины столь высоки, что никто не может себе позволить их покупать.

Пускай Барнаби, несомненно, доставил российским военным властям в Туркестане немало неудобств, если не сказать большего, англичанина в Петроалександровске приняли на удивление сердечно — возможно, потому, что знали содержание телеграммы. Надо отметить, что эта телеграмма потрясла даже бесстрашного Барнаби. Главнокомандующий британской армией фельдмаршал герцог Кембридж приказывал капитану незамедлительно вернуться в европейскую часть России. «Да уж, не слишком-то приятно, когда тебя посылают на задание, а потом мешают его выполнять», — с плохо скрытым удовлетворением сказал полковник Иванов своему британскому гостю. «Это превратности войны, — ответил Барнаби. — Так или иначе, я повидал Хиву». Русский снисходительно усмехнулся и заметил: «Хива — это ерунда». Барнаби подозревал, что в Санкт-Петербурге думали, будто в столь суровую зиму ему до Хивы не добраться, а потому спешно обратились к британскому министерству иностранных дел с требованием отозвать капитана из Центральной Азии. В палате общин подобные домыслы опровергали, а правительство настаивало на том, что капитан отправился в поездку по личному желанию, но все же предпочло его отозвать, не то русские решат, что Барнаби явился к ним с официальным заданием.

За краткий срок нахождения в Петроалександровске Барнаби убедился в том, что полковник Иванов и его офицеры увлечены обсуждением будущей войны. Грядущее столкновение с Великобританией представлялось неизбежным. Как уверяли русские, Мерв они готовы взять сразу, едва поступит приказ из Санкт-Петербурга. Настроение этих офицеров, отмечал Барнаби, совпадало с настроением всех, с кем он общался в Центральной Азии: «Как ни жаль, у нас, похоже, наметились противоречия в интересах, и хотя лично мы — друзья, вопрос о том, кто главнее на Востоке, вскоре придется решать силой оружия». Пока Барнаби гостил в Петроалександровске, туда прибыл ханский казначей из Хивы с деньгами для русских. Капитан заметил, что тот завтракал с Ивановым, доблестно сражаясь с ножом и вилкой и изображая из себя поклонника французского шампанского.

На планах дальнейшего путешествия по Центральной Азии был поставлен крест, и Барнаби не терпелось вернуться домой, чтобы приступить к написанию книги о поездке и изложить свои взгляды относительно российской угрозы Индии. Иванов получил от Кауфмана строжайшие указания возвратить неугомонного британского офицера, которому и без того позволили увидеть гораздо больше, чем следовало, тем же путем, каким он прибыл. Из Петроалександровска в Казалу как раз выдвигались двое русских офицеров с отрядом казаков, и было решено, что Барнаби поедет с ними. Это вполне устраивало капитана, поскольку ему открывалась уникальная возможность непосредственно наблюдать отряд казаков на марше в суровых условиях и пополнить, таким образом, материал для своей книги. Путь оказался чрезвычайно трудным; вечерами на привалах казаки говорили, что тяготы терпимы исключительно благодаря прихваченной в путь четырехгаллонной бочке[117] водки. Дисциплина в отряде поддерживалась наказаниями за малейший проступок. Одного погонщика верблюда выпороли за то, что он слишком медленно надевал сбрую. Офицер выхватил кнут у казака — мол, тот слишком миндальничает — и сам довел порку до конца. Тем не менее за девять дней, что потребовались на пересечение обширной заснеженной равнины, у Барнаби сложилось лестное мнение о спутниках. «Казаки — крепкие, отменно сложенные парни, в среднем приблизительно по одиннадцать стоунов веса каждый[118]», — записывал он. К седлу они приторачивали груз в семь и более стоунов[119], включая двадцать фунтов зерна для лошадей и шесть фунтов сухарей для себя; этого хватало на четыре дня. Лошади также отличались выносливостью. Местное животное, на котором ехал капитан, выдержало все 900 миль пути в ужасных условиях, ни разу не захромало и не заболело, несмотря на двадцать стоунов[120] в седле. «У нас в Британии, — писал Барнаби, — таких лошадок причислили бы из-за малого роста к пони для поло».

Во время недолгой остановки в Казале удалось подслушать, что русское войско численностью более 10 000 штыков идет из Сибири к Ташкенту — как говорили, для подготовки к кампании против Якуб-бека в Кашгарии. По дороге севернее Оренбурга Барнаби столкнулся с командиром одной из частей. Тот катил в больших санях со всем своим семейством, за много миль впереди солдат. Еще капитан узнал, что недавно в каком-то казачьем полку случились волнения и многих главарей бунта должны расстрелять. Прибыв в Лондон в конце марта 1876 года, Барнаби немедленно приступил к работе над книгой — и обнаружил, что стал предметом всеобщего любопытства: даже сама королева Виктория пожелала услышать рассказ о его приключениях и выслушать мнение капитана относительно российской угрозы. Его принял также главнокомандующий герцог Кембридж, тот самый, кто отдал приказ (по ходатайству кабинета министров) о возвращении капитана из Центральной Азии. Впоследствии в письме министру обороны герцог писал: «Вчера видел капитана Барнаби и имел с ним очень интересную беседу, более любопытного разговора что-то не припоминаю. Это замечательный человек, своеобразный, крайне настойчивый и решительный. Он многого добился, а самое удивительное — до сих пор жив». Герцог настоятельно советовал государственному секретарю прислушаться к словам Барнаби и добавлял, что Министерству иностранных дел и Совету по делам Индии желательно поступить точно так же.

В том же году вышла в свет иллюстрированная книга Барнаби под названием «Поездка в Хиву» — 487-страничный рассказ о приключениях с объемистым приложением о военном потенциале России и возможных действиях в Средней Азии. Сугубо антироссийский настрой книги отвечал общим настроениям, так что она стала бестселлером и выдержала за двенадцать месяцев одиннадцать переизданий. Министерство иностранных дел публично сожалело о том вреде, который книга наносит англо-русским отношениям, но «ястребы» и многочисленная русофобская пресса восхищались шовинизмом автора. Внезапный успех книги и аванс в 2500 фунтов за следующую побудили Барнаби обратить пытливый взор на восточную Турцию, обширную дикую область, где сходились границы владений царя и султана. Он хотел подробно выяснить, чем на самом деле заняты русские в этом малоизвестном уголке пространства Большой игры, и установить, насколько способны турки противостоять российскому броску на Константинополь с Кавказа. Отношения между двумя державами между тем быстро ухудшались после серьезного конфликта из-за притязаний Турции на Балканы, и война казалась неизбежной, а вовлечение в нее Великобритании — вполне вероятным.

Все началось летом 1875 года с восстания в отдаленной деревне против турецкого правления в Герцеговине — одном из балканских владений султана. Оттуда мятеж быстро распространился на Боснию, Сербию, Черногорию и Болгарию. Было это возмущение спонтанным или явилось результатом российских интриг — доподлинно неизвестно. В мае 1876 года кризис усугубился: нерегулярные турецкие части, так называемые башибузуки, учинили кровавую бойню, изрубив саблями 12 000 болгарских христиан. Турок осудили почти все страны Европы, а война с царем, полагавшим себя защитником всех христиан, живущих под гнетом Османской империи, сделалась неотвратимой. В Великобритании стараниями русофобов и туркофилов (это нередко были одни и те же люди) вину возлагали прежде всего на русского царя, которого обвиняли в разжигании беспорядков. Премьер-министр Дизраэли отмахивался от первых донесений о болгарской резне как от «сплетен из кофеен». С другой стороны, Гладстон требовал вышвырнуть турок с Балкан всех до единого, «со всеми пожитками».

Гроза на Востоке приближалась, но Барнаби в декабре 1876 года отправился из Константинополя в путешествие по Турции. Его прибытие в столицу не осталось незамеченным российским послом — проницательным графом Игнатьевым; когда Барнаби добрался до важного города-крепости Эрзерум в восточной Турции, дружественный чиновник по секрету сообщил ему, что местный российский консул получил телеграмму с приказом пристально наблюдать за британским офицером. «Два месяца назад, — говорилось в депеше, — оный капитан Барнаби отбыл из Константинополя в путешествие по Малой Азии. Он — заклятый враг России. Мы потеряли его след с момента отъезда из Стамбула. Полагаем, что истинной целью его поездки может быть пересечение российской границы». Консулу предписывалось определить местонахождение Барнаби и любой ценой предотвратить его проникновение на российскую территорию. Еще портрет Барнаби, как предстояло выяснить капитану, раздали на все пограничные посты России. Узнав достаточно, чтобы увериться в неготовности Турции к внезапному нападению, Барнаби прервал свою 1000-мильную поездку и на пароходе вдоль побережья Черного моря вернулся в Константинополь, откуда поспешил поездом в Лондон, чтобы начать работу над новой книгой, прежде чем события его настигнут. Книга «Верхом по Малой Азии» оказалась куда более антирусской, чем даже предыдущая. В апреле 1877 года, когда автор еще работал над текстом, до Лондона дошли вести, что русские объявили Турции войну и начали наступление на Константинополь через Балканы, одновременно с вторжением в восточную Анатолию.

Пока британцы набирались мужества и стойкости для очередной схватки за Константинополь, антирусские настроения захватывали общество, и новая книга Барнаби встретила широкий отклик: она выдержала семь переизданий. Сам автор отбыл на балканский фронт — якобы нейтральным наблюдателем — и получил под командование (неофициально) турецкую бригаду, что сражалась против его недавних спутников-казаков. Однако, достигнув поставленной самому себе цели и возбудив антирусские и протурецкие настроения на родине, Барнаби покинул пределы нашего повествования.

* * *

«Если русские возьмут Константинополь, королева испытает такое унижение, что, как сама говорит, сразу отречется от престола». Это слова королевы Виктории, обращенные к Дизраэли, которого убеждали «быть отважнее». Принцу Уэльскому она заявила: «Не думаю, что обойдется без схватки с… этими отвратительными русскими… что будут достигнуты какие-либо соглашения или что мы когда-либо станем друзьями! Они будут всегда нас ненавидеть, а мы никогда не сможем им доверять». Чувства королевы разделяли народные массы, пусть лишь немногие имели ясное представление о том, где находятся Болгария и Герцеговина, не говоря уже о понимании причин враждебности. Настроения общества прекрасно отражала джингоистская[121] песенка, которая тогда делала в мюзик-холлах приличные сборы. Вот отрывок из нее:

Вопреки всем ожиданиям, российское наступление на столицу Османской империи развивалось медленно. Целых пять месяцев этому способствовала доблестная и решительная защита турками цитадели Плевна в Болгарии: наступающим она обошлась в 35 000 жизней, а румыны, которых убедили присоединиться к русским, потеряли свыше 5000 человек[122]. На востоке, несмотря на первые успехи, русские войска с Кавказа столкнулись с гораздо более упорным сопротивлением, чем ожидалось. Санкт-Петербург также не предполагал националистических восстаний мусульманских племен у себя в тылу. Но наконец турецкое сопротивление было сломлено, и в феврале 1878 года русская армия встала фактически у ворот Константинополя. Похоже, давняя мечта русских становилась былью, однако в Дарданеллах обнаружился британский средиземноморский флот. Это было прямое предупреждение русским: остановитесь! Война выглядела неизбежной.

Предугадав такую возможность, генерал Кауфман собрал в Туркестане тридцатитысячную армию, самую крупную из всех, когда-либо развернутых в Средней Азии. С началом войны он рассчитывал через Афганистан ударить по Индии. Одновременно он послал в Кабул крупную военную делегацию во главе с генерал-майором Николаем Столетовым, чтобы заручиться содействием афганцев против англичан. Кабул виделся идеальным плацдармом для нападения, а Хайберское ущелье рисовалось как наилучший маршрут вторжения. Перед наступающими — желательно совместными силами русских и афганцев — должны были идти, прокладывая путь, секретные агенты. Их собирались щедро снабдить золотом и прочими дарами: Кауфман был убежден, что индийский народ созрел для восстания и что, едва станет известно о приближении большой русско-афганской армии освободителей, этот бочонок с порохом взорвется. Осуществись план Кауфмана, совместный российско-афганский удар по Индии обернулся бы для британцев истинным кошмаром.

В конце концов, к огромному разочарованию «ястребов» с обеих сторон, царь Александр отступил перед угрозой новой войны с Великобританией. Русская армия находилась всего в двух днях пути от Константинополя, когда было поспешно заключено перемирие. Болгария получала независимость от Османской империи, а русские присваивали обширные пространства восточной Анатолии. Лондон выразил протест, опасаясь, что Болгария сделается сателлитом Санкт-Петербурга и обеспечит русским прямой сухопутный маршрут к Средиземноморью. Наряду с наличием войск под Константинополем это обстоятельство позволило бы русским в ходе возможной европейской войны угрожать Индии. Словом, несмотря на окончание военных действий между Россией и Турцией, угроза войны между Россией и Великобританией не уменьшилась. Британское правительство сумело найти общий язык по Болгарии с Австро-Венгрией, но из Индии на Мальту был переброшен семитысячный британский корпус, дабы вынудить царя убрать русские войска из-под Константинополя. Впрочем, кризис все-таки удалось разрешить без войны. В июле 1878 года на Берлинском конгрессе спорное соглашение о мире было пересмотрено — к удовлетворению всех, кроме России. Царь под сильным давлением соглашался вывести войска в обмен на некоторые территориальные приобретения за счет турок. Султан, со своей стороны, возвращал себе две трети потерянных в ходе войны территорий. Британцы заняли Кипр, австрийцы утвердились в Боснии и Герцеговине, а Санкт-Петербургу оставалось наблюдать, как плоды дорого доставшейся победы расхищаются другими европейскими странами, прежде всего Великобританией.

Однако отчасти за эту неудачу сумели отомстить. Хотя после исчезновения опасности войны с Великобританией намеченное вторжение Кауфмана в Индию отменили, сам генерал решил отправить-таки миссию в Кабул. В ее отправке Кауфман видел возможность доставить британцам крупные неприятности; кроме того, предоставлялся шанс исследовать маршруты потенциального вторжения — на случай, если когда-либо возникнет необходимость вернуться к прежнему плану. Весть о том, что российская миссия направляется в афганскую столицу, поступила в Индию как раз тогда, когда Берлинский конгресс еще продолжался. По слухам, эмир Шер-Али пытался вернуть русских восвояси, но Кауфман заявил, что слишком поздно отзывать миссию и что эмир лично отвечает за безопасность и за сердечный прием посланцев. На запрос Великобритании относительно характера миссии российское Министерство иностранных дел заверило, что ничего не знает и никого никуда не отправляло (в очередной раз Санкт-Петербург клялся в одном, а Ташкент делал совершенно другое).

Вице-король лорд Литтон к тому времени уже во всем разобрался и был взбешен очевидным двуличием Шер-Али. Эмир, неоднократно отказывавшийся принимать британскую миссию для обсуждения отношений между двумя странами, тайно приветствовал русских! Вице-король не учитывал степень давления русских на афганского правителя, пребывавшего в глубоком унынии после смерти любимого сына. Генерал Кауфман предупредил, что, если эмир не согласится на договор о дружбе, русские поддержат его племянника и претендента на трон Абдуррахмана, жившего в то время в Самарканде под их защитой. Больше опасаясь нажима со стороны России, чем недовольства Великобритании, Шер-Али вынужденно уступил. Справившись с задачей и оставив нескольких подчиненных обговаривать разные мелочи, генерал Столетов 24 августа отправился из Кабула в Ташкент. Перед отъездом он предостерег эмира от приема любых британских миссий, одновременно пообещав в случае необходимости поддержку тридцатитысячной русской армии.

Лорд Литтон, связавшись по телеграфу с Лондоном, решил направить миссию в Кабул, при необходимости применяя силу. Во главе миссии поставили генерала сэра Невилла Чемберлена, ветерана-пограничника, известного превосходными личными отношениями с эмиром. Его должен был сопровождать старший политический советник майор Луи Каваньяри с отрядом в 250 солдат из Корпуса разведчиков (по численности отряд точно соответствовал силам генерала Столетова). 14 августа вице-король написал эмиру, сообщая о своем намерении направить в Кабул делегацию и испрашивая охранное свидетельство на путь от границы. Послание осталось без ответа. Тогда Чемберлен отдал приказ выдвигаться ко входу в Хайберское ущелье. Оттуда майор Каваньяри с несколькими солдатами отправился к ближайшей афганской заставе и попросил разрешение на въезд в страну. Однако начальник заставы заявил, что получил приказ препятствовать движению миссии даже силой оружия — дескать, не будь Каваньяри ему старым другом, он давно бы открыл огонь по нарушителям границы.

Возмущенный поведением эмира, лорд Литтон стал убеждать кабинет министров не тратить времени впустую и одобрить немедленное объявление войны. Но в Лондоне решили, что следует выдвинуть окончательный ультиматум. Эмира предупредили, что, если до конца дня 20 ноября он не извинится искренне за свой неучтивый отказ от приема британской миссии, хотя миссия российская была радушно принята, против него немедленно начнутся военные действия. Неразбериху усилило российское Министерство иностранных дел, которое прежде опровергало любые разговоры о миссии Столетова. Теперь придумали новое, неудовлетворительное объяснение: мол, миссия Столетова — всего лишь визит вежливости, никоим образом не противоречащий прежним гарантиям по Афганистану, лежащему вне сферы русского влияния. Это заявление немного смягчило опасения Литтона по поводу того, что русские в Афганистане опередили и одурачили британцев.

Ко времени истечения срока ультиматума 20 ноября никакого ответа от Шер-Али не поступило. На следующий день три колонны британских войск начали наступление на Кабул. Через десять дней прибыло послание от эмира, согласного на прибытие британской миссии, но оно не содержало извинений, которых требовал вице-король. В любом случае послание запоздало — вторая афганская война началась. Литтон намеревался преподать эмиру такой урок, который тот не скоро забудет, и в то же время совершенно ясно показать Санкт-Петербургу, что никаких конкурентов в Афганистане Великобритания не потерпит.