Когда о намерениях Джорджа Хейуорда узнали в коридорах власти, на исследователя попытались изрядно надавить с целью отговорить от новой экспедиции. Дело было не только в опасностях, неизбежно подстерегавших одиноких европейцев в краях, где царит беззаконие, но и в чрезвычайной деликатности политической обстановки в регионе. Пандитов, кстати говоря, для подобных путешествий долго и старательно обучали. Но людей вроде Хейуорда неудержимо влекли рискованные затеи: чем опаснее, тем лучше. Как однажды в миг откровения он сам признавался Роберту Шоу: «Я бы охотно бродил и бродил по диким пустошам Центральной Азии, одержимый безумным желанием ощутить холодный клинок у своего горла». Это ни в коей мере не была бравада. Как отмечали его немногочисленные друзья, Хейуорд буквально купался в опасностях, причем, если вдуматься, его авантюризм был во многом сродни тяге к самоубийству. У него не было ни близких родственников, ни семьи, терять ему было особо нечего, зато успех сулил немалые прибыли. Все, кто рассказывал о нем, сходились в одном: Хейуорд был первоклассным исследователем и крайне талантливым топографом. Возвращаясь из очередного скитания, он приносил обилие ценнейших сведений.

Подобно предыдущему путешествию в Кашгар, экспедицию на Памир должно было финансировать Королевское географическое общество, президентом которого уже стал сэр Генри Роулинсон, деятельность которого в Центральной Азии зачастую подразумевала этакое совмещение географии с Большой игрой. Однако произошло кое-что, побудившее Хейуорда дистанцироваться от КГО, дабы не дискредитировать его. Заодно возросла и степень опасности грядущей экспедиции, ибо текущие события сделали врагом махараджу Кашмира, чьи владения никак было не обойти по пути на север. Всему виной послужило первое посещение Хейуордом местности во владениях махараджи, известной как Дардистан[106]. Тут проживали дарды, крайне свободолюбивая народность, с которой махараджа постоянно воевал. От этих дардов Хейуорд узнал о зверствах, учиненных кашмирскими войсками в дардистанской провинции Ясин, захваченной кашмирцами несколькими годами ранее. Подробное описание преступлений — скажем, младенцев подбрасывали в воздух и перерубали на лету напополам — Хейуорд переслал в редакцию калькуттской газеты «Пайонир». Его записи опубликовали полностью, за авторством Хейуорда (тот впоследствии не переставал клясться, что категорически против этого возражал). Разумеется, экземпляр газеты вскоре попал в руки махараджи, добрососедства и сотрудничества с которым жаждали британские власти, и кашмирский правитель, как сообщалось, по этому поводу «выразил несомненное неудовольствие».

Даже Хейуорду было понятно, что вся эта история — и его к ней причастность — бросает тень на британское правительство и на Королевское географическое общество. Именно поэтому он направил в КГО официальное извещение о том, что отказывается предпринимать экспедицию от имени общества. Гнев махараджи силен, писал Хейуорд, «и не подлежит сомнению, что мне постараются любыми способами навредить». Ему настоятельно советовали отложить путешествие или вообще отказаться от этой затеи, однако он нисколько не утратил былого задора, даже невзирая на значительно возросший риск. То обстоятельство, что его планы сделались общеизвестными, заявлял Хейуорд, наверняка расстроит коварные замыслы правителя Кашмира: дабы избежать подозрений и обвинений в случае, если что-то все-таки случится с экспедицией, тот, пожалуй, прикажет оберегать путников в своих владениях как зеницу ока. При этом Хейуорд всячески подчеркивал, что предпринимает поход исключительно на собственный страх и риск и по своей воле. Он рассчитывал через двадцать два дня достичь Ясина и оттуда подняться на памирское высокогорье через перевал Даркот.

В последнюю минуту вице-король лорд Мейо попытался убедить Хейуорда отказаться от намеченного; он предупредил: «Если вы настаиваете на том, чтобы все же выступить, то должны четко осознавать, что принимаете на себя полную ответственность». Хейуорд уже побывал в Кашгаре вопреки бюрократическим запретам, а потому ничуть не устрашился и на сей раз. В конце концов, он не являлся государственным чиновником — и более не отвечал своими поступками за деятельность Королевского географического общества. Будучи сам по себе, он летом 1870 года в сопровождении пяти туземных слуг выдвинулся на север через владения кашмирского махараджи. Путешествие через столицу Кашмира Сринагар и маленький городок Гилгит на северной границе, а также по землям Дардистана обошлось без происшествий, хотя, пересекая ничейные территории, разделявшие две враждующих местности, путники рисковали вызвать подозрения у всякого местного. 13 июля они благополучно прибыли в Ясин, где их тепло приветствовал вождь дардов Мир-Вали, с которым Хейуорд познакомился в предыдущем странствии и которого считал своим другом.

Что на самом деле произошло в этом диком и пустынном месте, где человеческая жизнь столь мало значила, никто и никогда не узнает. Судя по всему, за свое недолгое пребывание в Ясине Хейуорд поссорился с гостеприимным хозяином по поводу маршрута через земли дардов в Памир. Мир-Вали, по слухам, утверждал, что его владыка, правитель Читрала, не давал разрешения на продолжение экспедиции до личной встречи с Хейуордом. Но Хейуорд, который и так уже задержался, не хотел медлить, а чтобы добраться до Читрала, следовало значительно уклониться на запад (да и насчет истинных намерений правителя у Хейуорда имелись некоторые подозрения). Так или иначе, будто бы вспыхнула ссора, в ходе которой — опять-таки, по слухам, — англичанин прилюдно обозвал Мир-Вали «нехорошими словами». По другим источникам, этот скандал устроили умышленно, чтобы скрыть планы путешествия. У Хейуорда имелось при себе немало ценных даров, предназначенных вождям тех краев, которые предстояло преодолеть. Сразу несколько свидетелей утверждают, что эти ценности привлекли жадный взор Мир-Вали (а также, возможно, правителя Читрала), не желавшего мириться с тем, что дары ускользают из его рук.

Наконец, Мир-Вали отказался от попыток отправить Хейуорда в Читрал и даже предоставил ему носильщиков-кули, чтобы провести чужеземца до селения Даркот, в двадцати милях к северу, на последнем рубеже владений вождя. Вполне дружески расставшись с Мир-Вали, Хейуорд покинул Ясин и в полдень 17 июля прибыл в Даркот, где разбил лагерь на склоне соседнего холма — на 9000 футах выше уровня моря. Британцу, сослужившему дардам немалую службу, поскольку именно он предал огласке злодеяния махараджи Кашмира, не было, казалось, причин подозревать местных в вероломстве. Однако вечером он с удивлением узнал, что в Даркот неожиданно прибыл отряд воинов Мир-Вали. Сельским жителям они сказали, что посланы проследить, чтобы англичанин на следующий день благополучно миновал перевал Даркот. Правда, с самим Хейуордом эти воины связаться не пытались, и Хейуорд был немало озадачен: он никого не ждал, а Мир-Вали при расставании ни о чем таком не упоминал.

Еще кое-что внушало беспокойство. Один из слуг сообщил, что незадолго перед выходом из Ясина Мир-Вали пытался убедить его дезертировать. Выслушав слугу, Хейуорд решил не полагаться на случай: он намеревался бодрствовать ночь напролет, чтобы не быть застигнутым врасплох. «Тем вечером, — вспоминал староста селения, — сахиб ничего не ел, только пил чай». Он сидел в одиночестве в палатке и писал при свете свечи. На раскладном столике перед ним лежало ружье, заряженное и со взведенным курком. Писал он правой рукой, а в левой сжимал пистолет. Ночь прошла спокойно, и на рассвете все выглядело обыденно, в лагере никто не шевелился. Похоже, тревога оказалась напрасной. Хейуорд приготовил себе чай и, утомленный долгим ночным бдением, мгновенно заснул.

Этого мига люди Мир-Вали и дожидались. Один из них прокрался в лагерь из близлежащего подлеска, где прятался вместе с сообщниками, и справился у ничего не подозревающего повара, спит ли его хозяин. Услышав утвердительный ответ, он заглянул в палатку Хейуорда. Один из слуг англичанина, патан[107], заметил лазутчика и попытался его задержать, но тут подоспели остальные люди Мир-Вали, и вскоре все было кончено. Слуг Хейуорда связали, самому британцу скрутили руки и накинули на шею петлю. Схватиться за оружие он попросту не успел. Связанных пленников отвели в лес. Согласно показаниям старосты, который ссылался на рассказы участников событий, Хейуорд пытался торговаться, спасая жизни слуг и свою собственную. Сначала он предложил отдать все, что было у него в багаже, включая ценные дары, но получил ответ, что скарб заберут и так. Тогда он посулил приличное вознаграждение от своих друзей за освобождение экспедиции. Но захватчики явно выполняли приказ и нисколько не заинтересовались выкупом.

Имеются две версии того, что происходило дальше. Согласно одной (по словам старосты селения), с пальца Хейуорда сорвали кольцо, и вожак людей Мир-Вали обнажил клинок. Поняв, что пришел его смертный час, Хейуорд начал что-то бормотать: местные сочли, что он молится. Мгновением позже он пал, зарубленный одним-единственным ударом сабли. Чтобы не оставлять свидетелей преступления, пятерых его слуг тоже прикончили. Затем убийцы поспешили к лагерю Хейуорда, где перерыли все добро в поисках личных вещей и даров. Далее, выполнив поручение, они вернулись в Ясин, отчитались перед хозяином и вручили тому добытые ценности. По другой версии (якобы со слов одного из убийц, причем эта история широко распространялась), Хейуорд попросил о последней милости: позволить увидеть, как солнце встает из-за гор. Если верить этому рассказу, люди Мир-Вали отвели его на пригорок, и там, стоя с крепко связанными руками, Хейуорд в тишине наблюдал за восходом. Потом он вернулся к своим палачам и сказал: «Я готов».

Именно так любили викторианцы воображать героическую смерть. Коварное убийство Хейуорда в одном из неизведанных уголков планеты потрясло Англию и всколыхнуло общество, когда почти три месяца спустя весть о нем, переданная по телеграфу из Индии, достигла Лондона. Удивительно, что ни один живописец не попытался увековечивать эту сцену, но вот популярный поэт сэр Генри Ньюболт[108] сочинил стихотворение «Он пал, окруженный злодеями», которое заканчивается следующими словами:

Викторианская Англия могла возмущаться злодейским убийством Хейуорда сколь угодно долго, но возможности как-то отомстить у нее не было, не считая карательного похода в далекую и опасную глушь. Вице-король о таком походе даже не помышлял. Трагедия слишком ясно показала правоту позиции сэра Джона Лоуренса и его единомышленников: нельзя позволять европейцам, при всей их несомненной храбрости, соваться в те края, где невозможно даже отомстить за их смерть. Тем не менее незамедлительно приступили к выяснению истинных обстоятельств убийства, зазвучали голоса, требовавшие разыскать тело Хейуорда и достойно его похоронить. Впрочем, полицию в те места было не отправить, так что установить, лично ли Мир-Вали ответственен за это убийство или кто-то действовал, как подозревали, с ним заодно, было невозможно. По слухам, правда, махараджа Кашмира и правитель Читрала настаивали на своей непричастности — в любом случае против любого из них не было никаких улик.

Тело Хейуорда вернули стараниями одного из его друзей, британского геолога Фредерика Дрю, который работал по найму у махараджи Кашмира. Опасаясь за свою жизнь, он не мог сам посетить Ясин или Даркот, но привлек к поискам доверенного сипая из Британской Индии, которому поручил разузнать подробности гибели Хейуорда и отыскать его останки. Находчивый солдат, преодолев все препоны, сумел откопать труп Хейуорда из-под наваленной сверху груды камней и доставил Дрю, ожидавшему в Гилгите. Он также добыл кое-какие пожитки исследователя — книги, карты и бумаги, которые убийцы сочли бесполезными.

21 декабря Дрю сообщил Королевскому географическому обществу, что похоронил кавалера золотой медали в Гилгите, в саду возле крепости, и почетный караул дал над могилой троекратный залп. Позже установили надгробный камень с надписью: «В память о Дж. У. Хейуорде, золотом медалисте лондонского Королевского географического общества, безжалостно убитом 18 июля 1870 года на перевале Даркот в ходе изучения путей к просторам Памира. Этот памятник поставлен благородному офицеру и выдающемуся путешественнику от имени Королевского географического общества». По сей день надгробие остается там, на возникшем позднее христианском кладбище Гилгита, однако сейчас, чтобы его осмотреть, нужно взять ключ в соседней сапожной мастерской. Говорят, что после похорон Хейуорда росший неподалеку абрикос перестал плодоносить. Ныне вместо абрикоса возле могилы стоит плакучая ива.

Что касается вероломного Мир-Вали, тот никакого наказания не понес. Но ему вскоре пришлось бежать из Ясина, поскольку правитель Читрала (используя в качестве предлога ярость британцев из-за убийства Хейуорда) лишил вождя всех полномочий. Поначалу в этом усмотрели справедливую кару, но позднее стало очевидным, что правитель всего-навсего захотел передать Ясин своему родичу. Так или иначе, Мир-Вали не ушел от воздаяния. Несколько лет он успешно скрывался от преследования, однако в конце концов принял от рук врагов насильственную и драматическую смерть: согласно одному отчету, он рухнул в пропасть, сплетясь в смертельном объятии с противником. Имя Хейуорда до сих пор хорошо помнят в тех краях. В окрестностях перевала Даркот, где и поныне царят варварские нравы, местные отвели меня к унылой лужайке у ручья; по их словам, именно там убили Хейуорда. Моим гидом при этом оказался, как выяснилось, прямой потомок Мир-Вали. Британский путешественник полковник Реджинальд Шомберг, который побывал в Даркоте в 1930-х годах, обнаружил, что пистолет Хейуорда, его телескоп и седло все еще передаются по наследству в местных семействах. В начале 1950-х годов шесть топографических акварелей погибшего исследователя всплыли на бомбейском базаре и были впоследствии проданы на аукционе в Лондоне. Как они попали на рынок, навсегда останется тайной — подобно многому другому в жизни Джорджа Хейуорда.

* * *

Русские давно с беспокойством следили за похождениями британских офицеров, исследователей и прочих путешественников в тех краях, которые, как считали в Санкт-Петербурге, относились к области российского влияния. Потому экспедиции Шоу и Хейуорда (а также, быть может, и скитания пандитов, о чьем существовании к тому времени, скорее всего, уже знали) не могли не привлечь внимания генерала Кауфмана в Ташкенте. Еще сильнее его встревожила британская якобы торговая миссия под началом сэра Дугласа Форсайта, направленная лордом Мейо к Якуб-беку. Последний вел себя чрезвычайно враждебно по отношению к Санкт-Петербургу, усиливал военные посты на общей границе и не пускал русских купцов и товары из России. Кауфман трактовал происходящее так: Великобритания наконец отказалась от политики «искусного бездействия» и готовится принять Кашгарию под свое покровительство, дабы монополизировать торговлю. На самом же деле, пусть русские о том еще не прознали, британцы столкнулись с определенными затруднениями. По прибытии миссии в Яркенд выяснилось, что Якуб-бек находится в восточной части своих владений, почти за тысячу миль от Яркенда, и скоро его назад не ждут. Кое-кто заподозрил, что это преднамеренный ход, что правитель по зрелом размышлении предпочел приемом британской миссии не гневить понапрасну Санкт-Петербург. Так или иначе, оставалось лишь возвращаться в Индию с пустыми руками. Наряду с убийством Хейуорда и его слуг, за что так и не отомстили, эта осечка, случайная или нет, нанесла серьезный удар по репутации Великобритании в Центральной Азии.

Между тем Санкт-Петербург предпринял первый из целой серии шагов, призванных значительно укрепить политическое и стратегическое положение России в регионе. По инициативе графа Игнатьева, незадолго до того назначенного послом в Константинополь, Россия в одностороннем порядке отказалась от унизительных пунктов Парижского договора применительно к Черному морю, плодов Крымской войны. Эти пункты, в частности, запрещали России строить и содержать на Черном море военные корабли и военно-морские базы. Новость вызвала в Лондоне переполох, поскольку цель запретов состояла в том, чтобы держать русский флот подальше от турецких проливов и Средиземноморья, гарантируя таким образом Британской империи безопасность жизненно важных путей сообщения с Индией. Впрочем, без полной поддержки других ведущих европейских держав британцы не могли ничего поделать — разве что пригрозить Санкт-Петербургу войной, чего британское правительство нисколько не желало.

Следующее наступление России не заставило себя ждать и началось летом 1871 года, хотя из-за отдаленности территории, где все происходило, весть о нем достигла Великобритании три месяца спустя. Мусульманская территория в долине Или, которая господствовала над стратегически важными коридорами в южную Сибирь, в результате недавнего восстания освободилась от власти Китая и на время обрела независимость. Располагалась она к северо-востоку от Кашгара, вдоль границ владений Якуб-бека, и пока не угодила в его руки. Уверенный (по крайней мере, опасавшийся этого) в том, что Якуб-бек намерен захватить эту территорию, генерал Кауфман отдал приказ любыми способами и средствами предотвратить отчуждение независимых земель у южных границ России. Нужно отметить, что через эту территорию в свое время вторглись в Россию орды монгольских завоевателей, а потому степные коридоры расценивались российскими стратегами как равнозначные Хайберскому перевалу. Вдобавок у долины Или имелись другие достоинства. Геологи Кауфмана были отлично осведомлены о богатых залежах полезных ископаемых; кроме того, долина служила главной житницей всей окрестной пустынной местности, и этот факт наверняка тоже заинтересовал генерала. 24 июня русские войска вошли в долину Или и разгромили куда более многочисленные местные силы, пытавшиеся их остановить. На следующий день, когда войска вступили в местную столицу Кульджу, российский командующий объявил, что территория «наша навсегда», хотя не был уполномочен на такие заявления. Позже Санкт-Петербург поправил генерала: мол, оккупация будет временной.

После изгнания китайцев из Туркестана долина Или оказалась настолько удалена от ближайших китайских застав, что Пекин пребывал в полном неведении относительно российского вторжения, пока не получил официального уведомления из Санкт-Петербурга. Китайского императора поставили в известность, что русские войска очистили долину от мятежников и будут оставаться там до тех пор, пока император или кто-то другой не докажет, что способен защитить область от Якуб-бека. Китайцы не поддались на эту уловку и потребовали немедленного восстановления своей власти. Санкт-Петербург отказался, и потому отношения между двумя странами серьезно обострились. Игнорируя усиление конфронтации с Пекином, русские решили возобновить с Якуб-беком переговоры о взаимном признании и торговле. Весной 1872 года они направили к кашгарскому двору высокопоставленного чиновника с поручением предложить Якуб-беку полное признание в обмен на предоставление прямого доступа на местные рынки российских товаров — при одновременном ограничении доступа для англичан. На сей раз переговоры оказались успешными (во всяком случае, так сочли русские).

Сам Якуб-бек желал свести чужестранное влияние на Кашгарию к минимуму. Лучшим способом добиться этого он считал стравливание соперничающих сторон. Едва успел отбыть российский посланник, как Якуб-бек направил гонца к англичанам в Индию: дескать, он глубоко сожалеет, что вынужденно отсутствовал в столице год назад, и снова приглашает своих друзей в Кашгар для переговоров. Напуганный новостями о торговых усилиях русских, новый вице-король лорд Нортбрук (лорда Мейо убили годом ранее[109]) принял приглашение с благодарностью, и летом 1873 года через Каракорум проследовала вторая британская делегация. Она была гораздо больше предыдущей и состояла из политических и военных советников, торговых экспертов, топографов и других специалистов. Возглавлял ее все тот же сэр Дуглас Форсайт. Ему поручили добиться от Якуб-бека торговых льгот вроде тех, каковые предоставили русским, а также собрать как можно больше политических, стратегических, экономических и научных сведений об этом малоизвестном регионе. В сопровождении пехоты и конницы Корпуса разведчиков, многочисленных переводчиков, секретарей, писцов и слуг, делегация насчитывала 350 человек и 550 вьючных животных. После тридцати лет британской политики «искусного бездействия», раскритикованной «ястребами» как малодушное потакание России, в Центральной Азии наконец-то взялись за дело.

* * *

Поначалу принятая Лондоном более жесткая линия поведения обеспечивала, казалось, желаемые результаты, и опасения насчет дальнейшего российского продвижения к Индии временно утихли. Урегулирование давних разногласий с Лондоном о местоположении северной границы Афганистана было воспринято как беспрецедентная уступка со стороны Санкт-Петербурга. Речь шла о суверенитете обширных отдаленных областей Бадахшан и Вакан в верховьях Окса, где российские заставы располагались ближе всего к Британской Индии. Лондон постоянно утверждал, что эти территории являются неотъемлемой частью восточного Афганистана, а Санкт-Петербург возражал на том основании, что у эмира Бухары на них прав больше. Но в январе 1873 года русские, совершенно неожиданно для британской стороны, пошли на попятную и признали эти области частью Афганского эмирата. Кроме того, они вновь подтвердили, что сам Афганистан относится к британской сфере влияния и сами они на него не зарятся. Взамен Великобританию настойчиво попросили воспрепятствовать набегам афганцев за северные границы и подстрекательству единоверцев к военным действиям против России. Англичане пришли в восторг, поверив, что сумели добиться важной дипломатической победы, хотя договора никто не подписывал (русские просто озвучили свое понимание). В действительности же граница представляла собой условную линию на карте сомнительного качества. О дикой памирской глуши в восточном Афганистане никто толком ничего не знал (это упущение собирался исправить Джордж Хейуорд, но погиб на пути). Британцы не догадывались, что уступки России по Бадахшану и Вакану служили дымовой завесой для нового — самого дерзкого из всех — броска вперед, который уже обсуждался в Санкт-Петербурге на высочайшем уровне.

За месяц до достижения соглашения по афганским границам на чрезвычайной сессии Государственного совета, где председательствовал сам царь Александр, было принято решение начать полноценную подготовку к походу на Хиву. Тайные приготовления велись на протяжении многих месяцев, а соглашение по афганской границе и вовсе обеспечивало идеальное прикрытие. Царь и его советники считали, что, идя навстречу желаниям Великобритании, они лишат Лондон возражений против захвата Хивы. Кое-какие слухи о российских приготовлениях все же расходились, и от Санкт-Петербурга потребовали официальных заверений в том, что в Центральной Азии никакие новые завоевания не планируются. Заверения были даны, и Лондон их принял, а тринадцатитысячная армия под командованием Кауфмана между тем готовилась к броску на Хиву. Наконец, когда скрывать происходящее далее уже не было возможности, Санкт-Петербург заявил, что не вынашивает намерений по захвату города навечно. Британскому министру иностранных дел дали понять, что русский царь «отдал на сей счет недвусмысленное распоряжение».

После двух предыдущих неудач, в 1717 и 1839 годах, русские старались избегать малейшего риска. Они пересекли пустыню одновременно с трех сторон — из Ташкента, Оренбурга и Красноводска. Хан, отлично знавший, сколь огромное расстояние придется преодолеть атакующим, поначалу чувствовал себя в безопасности. Но когда войска Кауфмана далеко забрались в его владения, он изрядно обеспокоился. В попытке задобрить наступающих он освободил два десятка невольников и пленников (всех, кого удерживали в Хиве), но ничего этим не добился. Когда передовые отряды русских приблизились к столице ханства на тринадцать миль, к Кауфману прибыл двоюродный брат хана с предложением безоговорочно сдаться и навсегда подчиниться царю, если российский командующий согласится остановить войска. Кауфман ответил, что переговоры состоятся, только когда он войдет в город. Чтобы поторопить хана с решением, русские опробовали на глинобитных стенах столицы новейшие пушки германского производства. 28 мая 1873 года хан бежал, а на следующий день Кауфман триумфально вступил в Хиву.

Хотя, как до того в Ташкенте, Самарканде и Бухаре, русские победили всего-навсего плохо вооруженных и недисциплинированных туземцев, падение Хивы в Санкт-Петербурге выдавали за громкую психологическую победу. Во-первых, были стерты разом все унижения прошлых неудачных походов на Хиву и горькая память о поражении в Крымской войне. Во-вторых, царь существенно укрепил во всей Центральной Азии свой престиж и подтвердил славу непобедимого русского оружия. В-третьих, Россия подчинила себе судоходство в низовьях Окса, присвоив все сопутствующие коммерческие и стратегические выгоды, и полностью завладела восточным побережьем Каспия. Удалось сомкнуть широкий промежуток на южном азиатском фланге российской границы, а ликующие отряды Кауфмана оказались в 500 милях от Герата, древних стратегических ворот Индии. Мрачные предчувствия Уилсона, Муркрофта, де Лейси Эванса и Киннейра спустя полвека словно воплощались наяву. «С захватом Хивы, — предупреждал Министерство иностранных дел британский посол в Санкт-Петербурге, — русские обрели надежную опору, с которой они могут угрожать независимости Персии и Афганистана, нагнетая тем самым постоянную опасность для нашей Индийской империи».

Последовал обмен жесткими дипломатическими нотами между Лондоном и Санкт-Петербургом, и русские вновь заверили британское правительство, что оккупация Хивы носит временный характер. Но в ноябре «Таймс» опубликовала подробности секретного соглашения между русскими и хивинцами: из документа следовало, что хан признает себя вассалом царя, а его страна становится российским протекторатом. Британцы поняли, что их снова обманули. Россия же настаивала на том, что военная необходимость и изменившиеся обстоятельства заставляют отказаться от прежних намерений (это оправдание звучало далеко не впервые). Российский министр иностранных дел князь Горчаков даже выговаривал британцам: «Лондонский кабинет как будто полагает, исходя из нескольких наших сообщений, отправленных по доброй воле и в знак дружеского расположения, по поводу нашего взгляда на Центральную Азию, в особенности по поводу нашего неизменного стремления не продолжать завоеваний или присвоений, что мы связаны по отношению к нему какими-то строго установленными обязательствами». Разумеется, князь никого не ввел в заблуждение, но все иные способы воздействия на Россию, кроме войны, казались бесполезными — а русские тем временем готовились сделать следующий ход.

Чтобы не испытывать на прочность британскую сдержанность, князь Горчаков потрудился дать новые заверения. «Его императорское величество, — объявил он, — не имеет намерения раздвигать границы России за пределы, достигнутые в настоящее время в Центральной Азии как со стороны Бухары, так и со стороны Красноводска». Князь не упомянул о Коканде, где правитель с самого падения Ташкента был договором накрепко привязан к России. Летом 1875 года там произошло восстание против русских и их ставленника. У Кауфмана появился желанный предлог захватить этот нестабильный и номинально независимый край. 22 августа русские войска разбили главные силы мятежников, и через четыре дня Кауфман вступил в Коканд[110], над которым подняли российский имперский стяг. После нескольких новых сражений, в которых мятежники понесли тяжелые потери, пали города Андижан и Ош. Вскоре после этого ханство объявили частью центральноазиатской губернии и переименовали в Ферганскую область. Александр, как гласило официальное заявление, «уступил пожеланиям жителей Коканда стать российскими подданными». Всего за десять лет русские аннексировали территорию размером в половину Соединенных Штатов Америки и возвели поперек Центральной Азии преграду от Кавказа на западе до Коканда и Кульджи на востоке.

Те, кто отвечал за оборону Индии, крайне встревожились. После присоединения Кокандского ханства к Российской империи закаленные в сражениях войска Кауфмана располагались в 200 милях от Кашгара. Захват города русскими казался вопросом времени, а вместе с Яркендом они могли завладеть перевалами к Ладакху и Кашмиру. Тогда кольцо вокруг северных границ Индии полностью сомкнется, позволив русским наносить удары в южном направлении практически из любой точки по их выбору. Мешали разве что крупные горные цепи севера — высокогорный Памир и Каракорум. До недавнего времени считалось, что они непроходимы для современной армии с ее артиллерией и другим тяжелым снаряжением. Шоу и Хейуорд первыми попытались это мнение опровергнуть, но специалисты их предупреждениям не вняли. Теперь же схожие опасения относительно уязвимости северных перевалов начали выражать люди, от чьих слов не так-то просто было отмахнуться.

* * *

К тому времени в Индию вернулась делегация во главе с сэром Дугласом Форсайтом, побывавшая по распоряжению вице-короля при дворе Якуб-бека в Кашгаре. На сей раз британцам оказали радушный прием, а обещания, данные мусульманским правителем, существенно превосходили посулы, которыми он осыпал ранее российских гостей. Однако, несмотря на заверения в вечной дружбе между Кашгарией и Великобританией и на грезы о большом торговом союзе, из этой затеи ничего не вышло. Обширные рынки для европейских товаров, в которые верили британцы и русские, оказались иллюзией. Вдобавок стало вскоре ясно, что Якуб-бек лишь стравливает между собой могучих соседей, используя их взаимную ревность, чтобы укрепить собственные позиции. Похоже, у него имелись некие устремления применительно к Большой игре. Делегация Форсайта, словом, не сумела добиться от коварного правителя ничего, кроме пустых обещаний, но в одном она преуспела. Якуб-бек позволил подполковнику Томасу Гордону и двум другим офицерам с небольшим отрядом возвратиться домой через Памир. Маршрут, который они избрали, почти в точности совпадал с тем, которым рассчитывал пройти Хейуорд, только вел в противоположном направлении. Цель этого похода, как и цель Хейуорда, состояла в изучении и нанесении на карту маршрутов возможного наступления от российской границы на юг, в Кашмир: следовало уточнить, способна ли современная армия вторгнуться этим путем в Индию.