В те времена Китайский Туркестан на британских и на русских картах изображался в виде обширного белого пятна с приблизительным обозначением местоположения городов и оазисов вроде Кашгара и Яркенда. Отрезанный от остальной Центральной Азии высокими горными цепями, а от Китая бескрайним пространством пустыни Такла-Макан, этот край оставался одним из наименее изведанных регионов планеты. Столетиями ранее там пролегал прибыльный Шелковый путь, который связывал императорский Китай с далеким Римом и приносил достаток оазисам. Но движение по этому пути давно прекратилось, большинство оазисов поглотила пустыня, а сама местность погрузилась во мрак фактического забвения.
Пустыня Такла-Макан, важнейший географический фактор региона, от века пользовалась у путешественников дурной славой. За долгие столетия печальная вереница торговцев, воинов и буддистских паломников оставила немало костей на пути между разбросанными оазисами. Известно, что здесь иногда без следа исчезали целые караваны. Неудивительно, что само название «Такла-Макан» на местном уйгурском наречии означает «Пойдешь — не вернешься». В результате немногие европейцы сумели побывать в этом отдаленном месте, лишенном всякой привлекательности.
Китайский Туркестан, или Синьцзян, как называется он сегодня, долго был частью Китайской империи. Однако влияние центральных властей тут всегда ощущалось незначительным, а мусульманское население имело гораздо меньше общего со своими правителями-маньчжурами, чем с «этническими сородичами» в Бухаре, Коканде и Хиве, расположенными по другую сторону Памира. В результате в начале 1860-х годов в Туркестане вспыхнуло крупное восстание мусульман против правителей. Китайские города были сожжены и разрушены до основания, а их жителей перебили. Восстание, начавшись на востоке, стремительно распространилось на запад, и вскоре весь Туркестан взялся за оружие. Именно тогда на авансцену истории вышел примечательный мусульманский авантюрист по имени Якуб-бек, объявивший себя прямым потомком Тамерлана. Ветеран множества сражений с русскими, в которых отличился храбростью и стойкостью (он охотно показывал пять шрамов от пуль на теле), ныне он состоял на службе бывшего мусульманского правителя Кашгара, проживавшего в изгнании в Коканде. Этот правитель воспылал надеждой изгнать неверных-китайцев и вернуть себе трон.
В январе 1865 года Якуб-бек и его хозяин в сопровождении небольшого вооруженного отряда перевалили через горы и прибыли в Кашгар, охваченный кровавыми распрями местных группировок, которые сражались между собой за трон и заодно против китайцев. За два года благодаря навыкам лидерства и позаимствованной у русских европейской военной тактике Якуб-бек сумел избавить Кашгар и Яркенд от китайского владычества и устранить местных конкурентов. Говорили, что оба китайских наместника предпочли мусульманскому плену самоубийство. Согласно одному красочному, но не слишком достоверному источнику, защитники Кашгара, прежде чем сдаться, съели своих жен и детей, а еще до того истребили всех четвероногих в городе, включая кошек и крыс.
Затем Якуб-бек, безжалостно прогнав своего бывшего господина, объявил себя правителем Кашгарии — так теперь стала называться освобожденная область, столицей которой назначили Кашгар. Оттуда новый владыка двинулся на восток, захватывая все новые части Китайского Туркестана. Вскоре его правление распространилось на Урумчи, Турфан и Гами — последний отстоял почти на 1000 миль от Кашгара. В дополнение к отрядам из Коканда Якуб-бека поддерживали наемники, завербованные среди местных народностей и племен, в том числе афганцы и даже несколько китайцев, а также горстка дезертиров из британской Индийской армии, ухитрившихся перебраться через горы. Вскоре мусульманское население осознало, что изгнание китайцев принесло выгоду лишь немногим, если таковые вообще были, — по сути же, просто одного дурного правителя сменил другой. Наравне с побежденными китайцами мусульмане становились жертвами грабежей, резни и насилия, которые совершала армия мародеров Якуб-бека. Вдобавок в каждом городе, оазисе и селении свирепствовали тайная полиция и сборщики налогов.
Так выглядела обстановка на бывшей китайской территории, когда осенью 1868 года предприимчивый путешественник по имени Роберт Шоу пересек северную горную гряду с намерением стать первым англичанином, достигшим таинственных городов Кашгар и Яркенд. Да, до него, немногим ранее, там побывал некий российский офицер, казах по происхождению[103], который под видом торговца собрал ценные военные и коммерческие сведения. Но это было еще до захвата власти Якуб-беком, а Шоу был убежден, что Кашгария сулит предприимчивым британским торговцам большие коммерческие возможности. Сам Шоу намеревался стать кадровым военным, поступил в Сандхерст после Мальборо[104]. Однако еще с юности он страдал ревматическими болями, и постоянные проблемы со здоровьем в конце концов вынудили его отказаться от надежд на карьеру военного. Недостаток возможностей он с лихвой компенсировал предприимчивостью. В 20 лет он перебрался в Индию и занялся выращиванием чая в предгорьях Гималаев. По разговорам с местными торговцами, побывавшими в Китайском Туркестане, он пришел к убеждению, что там открылся большой неосвоенный рынок, особенно для индийского чая, поскольку поставки из Китая после завоеваний Якуб-бека прекратились.
Власти в Калькутте крайне неодобрительно относились ко всякого рода поездкам за пределы Индии. Британским офицерам и прочим должностным лицам такие поездки попросту запрещались. Уроков Конолли и Стоддарта не забыли. Как выразился однажды вице-король: «Если кто погибнет, а мы не сможем отомстить за него, то лишимся доверия». Кроме того, от подобных поездок, по мнению вице-короля, вреда было больше, чем пользы, — впрочем, мы далее увидим, он делал исключение для индийских агентов, выполняющих специфические правительственные поручения, ибо от этих людей легко открещивались. Поскольку Роберт Шоу не был государственным служащим, он не чувствовал себя связанным какими-то ограничениями. 20 сентября 1868 года, отправив вперед посыльного-туземца, чтобы известить чиновников Якуб-бека о своем скором прибытии с дружественными намерениями, он отправился из Леха с караваном чая и других товаров.
Шоу не знал, что за ним по пятам идет конкурент, тоже англичанин — молодой офицер-отставник по имени Джордж Хейуорд, страстный путешественник и исследователь, отправившийся в одиночную экспедицию на средства Королевского географического общества в Лондоне. Хейуорда деятельно поддерживал сэр Генри Роулинсон, которому вскоре предстояло стать главой общества. Официально Хейуорду поручили осмотреть перевалы между Ладакхом и Кашгарией, но, учитывая несомненную личную заинтересованность в его поездке ярого русофоба Роулинсона, можно предположить, что здесь присутствовали и политические мотивы. Вообще, для тех лет крайне трудно провести разделительную линию между обычными учеными изысканиями и сбором разведданных. Как бы то ни было, оба англичанина, Шоу и Хеуйорд, очень быстро оказались безоговорочно вовлеченными в Большую игру.
Шоу впервые узнал о присутствии конкурента, услышав, что какой-то британец в афганском платье открыто и быстро движется за ним, отставая всего на пару дней от его собственного неторопливого каравана. Потрясенный этой новостью, Шоу поспешно отправил незнакомцу записку с вопросом, кто тот такой, и с советом повернуть обратно, чтобы не подвергать опасности экспедицию соотечественника, в которую вложено столько сил и средств. Но Хейуорд, человек не менее целеустремленный, как сам Шоу, отказался. Согласились встретиться у походного костра Хейуорда, чтобы обсудить ситуацию. На самом деле прямого состязания между ними не было и быть не могло, принимая во внимание, что Шоу преследовал преимущественно коммерческие цели, а Хейуорду предстояло заняться исследованиями и съемкой перевалов. Хейуорд отнюдь не рвался устраивать гонку до Кашгара или Яркенда, где намеревался обосноваться для картографических вылазок в малоисследованный Памир. Потому он согласился дать Шоу двухнедельную фору, а тем временем заняться осмотром нескольких перевалов и речных ущелий Каракорума, на индийской стороне границы.
Горькая встреча той холодной ночью оказалась последней на много месяцев, хотя впоследствии они временами оказывались едва ли не в миле друг от друга. Каждого огорчало и злило присутствие другого, и они вели себя так, будто никого рядом нет. А еще Шоу утешал себя мыслью, что скоро он окажется там, где не будет никакого Хейуорда. Он был столь предусмотрителен, что заранее направил щедрые подарки пограничным чиновникам с намеком на то, что это не предел желаемого, а Хейуорд, как он выяснил, ничем подобным не располагал и даже не потрудился известить местных о своем прибытии. Кроме того, нет причин, которые побудили бы Якуб-бека удовлетворить желание Хейуорда проникнуть в его владения. Почти наверняка его прогонят или даже арестуют.
В середине декабря Шоу прибыл в Яркенд, где встретил сердечный прием, но двумя неделями позже, к вящему неудовольствию торговца, в городе появился Хейуорд. Шоу серьезно недооценил целеустремленность и изобретательность конкурента. Завершив изыскания в Каракоруме, Хейуорд обманул пограничников, уверив, что ведет часть каравана Шоу — тому якобы в последнюю минуту понадобилось взять кое-что еще, — и торопится догнать соотечественника. В Яркенде англичане старательно игнорировали друг друга, поселились отдельно, но постоянно следили за действиями другого. Со своей стороны, власти пристально наблюдали за обоими и ожидали дальнейших инструкций из Кашгара, до которого было сто миль. Предусмотрительность Шоу, не говоря уже о щедрых подарках, наконец была вознаграждена: 3 января 1869 года ему официально сообщили, что Якуб-бек примет торговца в кашгарском дворце. Через восемь дней, оставив наступавшего на пятки конкурента сокрушаться в Яркенде, Шоу издалека увидел среди безлесной равнины высокие глинобитные стены столицы. Он стал первым англичанином, который этого добился. Вдали на горизонте высились заснеженные вершины Памира, а на востоке раскинулись бесконечные пески пустыни Такла-Макан. Шоу встретили вооруженные люди, караван провели через городские ворота в отведенный для постоя квартал. Было сказано, что Якуб-бек примет гостя на следующее утро.
В назначенный час, сопровождаемый тремя или четырьмя десятками слуг, несущими подарки, включая образцы свежайших моделей английского стрелкового оружия, Шоу отправился во дворец для встречи с царем — так себя теперь именовал Якуб-бек. Миновав многолюдную безмолвную толпу у дороги, он прошел через ворота. Затем его провели через несколько больших внутренних дворов, в каждом из которых восседали — в соответствии с чинами — дворцовая стража и прислуга, разодетые в блестящие разноцветные шелка. «Они сидели столь неподвижно, — записал Шоу в своем дневнике, — что казались частью обстановки». Некоторые охранники были вооружены не огнестрельным оружием, а луками, и держали полные стрел колчаны. «Все казалось любопытным, все было в новинку, — писал Шоу. — Многолюдье, торжественная неподвижность и буйство красок придавали этому многотысячному сборищу некое неправдоподобие». Наконец со спутниками Шоу добрался до приемной залы в сердце дворца. Там на ковре восседала одинокая фигура. Шоу сразу понял, что это грозный Якуб-бек, потомок Тамерлана и покоритель Китайского Туркестана.
«Я приблизился в одиночку, — вспоминал Шоу, — и он привстал на колени и простер ко мне обе руки». Помня, какой ценой заплатил в Бухаре за ошибку в восточном этикете полковник Стоддарт, Шоу заранее ознакомился с принятыми при дворе Якуб-бека знаками внимания. После рукопожатия по заведенному в Центральной Азии обычаю царь пригласил гостя сесть, а потом с улыбкой принялся расспрашивать о поездке. Шоу, с облегчением осознавший, что как будто ошибок не допустил, посетовал на бедность своего фарси, но Якуб-бек уверил, что все прекрасно понимает. Упомянув, что его собственная страна трижды воевала с китайцами, англичанин поздравил царя с победой над ними и восстановлением в Туркестане мусульманского правления. Правитель позволил гостю сесть ближе, и Шоу, предварительно произнеся все предписанные этикетом фразы, объяснил причину своего прибытия. Он сказал, что хочет открыть торговлю между их странами, особенно торговлю чаем, которым сам прежде всего и промышляет. Но не следует считать его представителем британского правительства, так что скромные дары он преподнес от себя лично. (Вообще, подарки Шоу отбирал с величайшим тщанием, и они, выложенные на больших подносах, являли собой великолепное зрелище, так что Якуб-бек широко раскрыл глаза от удовольствия.)
Предоставив хозяину достаточное время для осмотра подарков, дабы он захотел согласиться на регулярные поставки британских товаров, Шоу предложил более подробные переговоры отложить до следующей встречи. Якуб-бек охотно принял предложение. Когда же англичанин заметил, что в следующий раз, в связи с несовершенством его фарси, может понадобиться переводчик, хозяин ответил: «Между вами и мной третий не нужен. Дружба перевода не требует». Он крепко пожал Шоу руку и заявил: «Теперь отдыхайте и развлекайтесь. Воспринимайте этот дворец и все, что в нем есть, как ваше собственное достояние, а через два дня состоится наша новая беседа». Та будет намного длиннее, уверил он посетителя, и не окажется последней. Напоследок он вызвал слугу, который принес великолепные атласные одежды, и Шоу помогли в них облачиться.
Тем вечером Шоу с удовлетворением записал в дневнике: «Царь принял меня очень любезно». После столь пышного и радушного приема вполне можно простить его доверчивость: он поверил, будто добился расположения коварного Якуб-бека и обставил русских, которые до завоевания Китайского Туркестана нынешним правителем широко там торговали. Шоу мысленно уже видел, как сбывается его мечта о чайных караванах, бредущих по перевалам. Прежние торговые связи Кашгара с Китаем распались, так что Якуб-бек действительно нуждался в новых друзьях и торговых партнерах. Молва гласила, что отношения с Санкт-Петербургом у него не сложились, поскольку, изгоняя китайцев, он заодно отменил и особые торговые концессии, полученные Игнатьевым для российских купцов согласно Пекинскому договору. К тому же в Кашгаре ходили упорные слухи, что русские выдвигают к границам войска и намерены отвоевать у нового правителя его владения. Мог ли Якуб-бек желать союзника лучше, чем Великобритания, которая побеждала в войнах и с Россией, и с Китаем?
Вот только дни проходили за днями, никаких вестей от Якуб-бека не поступало, и Шоу постепенно начал терять уверенность и все чаще задавался вопросом, что же происходит в недрах дворца на самом деле. Скоро дни обернулись неделями; Шоу уныло подумывал о судьбе Конолли и Стоддарта в Бухаре и спрашивал себя, не стал ли он заложником или каким-то привилегированным узником. Обращались с ним вежливо, обеспечивали всем, чем угодно, но в перемещениях, как выяснилось, ограничивали: ему не позволяли покидать отведенный городской квартал, не говоря уже о том, чтобы выехать из Кашгара. Впрочем, он не тратил времени впустую. От многочисленных посетителей он старался получить как можно больше политических и прочих сведений относительно правления Якуб-бека. Узнал, например, что до его прибытия в Кашгаре практически ничего не знали о британцах в Индии, не говоря уже о могуществе и влиянии Великобритании в Азии. Местные до сих пор видели в британцах вассалов махараджи соседнего Кашмира (не исключено, что такие сплетни намеренно распускали русские).
Еще Шоу узнал о прибытии в город двух новых путешественников. Одним был его конкурент Джордж Хейуорд, который наконец получил разрешение посетить Кашгар — и осознал, что фактически сменил домашний арест в Яркенде на домашний арест в столице. Разумеется, Якуб-бек велел бдительно присматривать за этим гостем; с ним тоже хорошо обращались, но стерегли день и ночь — быть может, потому, что в Яркенде Хейуорд совершил краткую нелегальную вылазку из своего квартала, доставив тамошним властям немало хлопот. Произошло это незадолго до того, как они с Шоу, используя доверенных гонцов, сумели вступить в контакт друг с другом и поддерживать нерегулярную тайную переписку.
Другим новоприбывшим был некто неизвестный. Первым свидетельством его присутствия стала полученная Шоу и написанная по-английски записка, содержавшая два довольно любопытных сообщения. Назвавшийся Мирзой незнакомец утверждал, что послан в Кашгар из Индии (кем — он умалчивал) провести скрытное обследование местности. Он попросил Шоу одолжить ему часы — мол, его собственные поломались, а для окончательного завершения миссии нужно обязательно провести астрономические наблюдения. По той же самой причине он хотел знать точную дату по европейскому календарю. Шоу понятия не имел, кто таков его корреспондент, и опасался подосланных Якуб-беком провокаторов, а потому решил не откликаться на просьбы. «Сильно сомневаюсь в его искренности», — записал он в дневнике и добавил, что человек с его часами, доведись ему на чем-либо попасться, бросит тень опасного подозрения на него самого. Поэтому Шоу велел передать таинственному новоприбывшему на словах, что у него, к сожалению, нет запасных часов. Таким образом он избежал необходимости указывать хотя бы дату, как было принято в переписке.
Но человек, которого Шоу не знал, вовсе не был провокатором. Его звали полностью Мирза Шуджа, и он в точности исполнял свои обязанности. Индийский мусульманин на британской службе в Индии, он в прошлом году вышел из Кабула и в разгар зимы пересек Памир. Испытание было суровым, но Мирза, по счастью, остался жив и сумел выполнить задание, которое состояло в том, чтобы разведать маршрут из Афганистана в Кашгар. В Кашгаре, помимо того, что ему следовало ко всему присматриваться и прислушиваться, надлежало установить точное местоположение по карте. Но этого нельзя было сделать без часов — инструмента, в тогдашнем Кашгаре совершенно недоступного. Поэтому он не мог поверить своей удаче, когда узнал, что в столицу Якуб-бека незадолго до него прибыл англичанин. Резкая отповедь Шоу наверняка была воспринята как пощечина тем, кто рисковал столь многим ради своих хозяев-англичан и кому в конечном счете суждено было отдать ради них жизнь. На самом деле Мирза Шуджа был далеко не простым человеком, он принадлежал к элитной группе избранных и высокоученых индусов, известных как пандиты[105].
Мысль о том, чтобы привлекать туземных исследователей для негласного обследования «беззаконных» территорий за границами Индии возникла вследствие наистрожайшего запрета вице-короля рисковать жизнями британских офицеров. Из-за этого Землемерная служба Индии, которая обеспечивала власти картами всего субконтинента и прилегающих областей, оказалась в большом затруднении, когда началось картографирование северного Афганистана, Туркестана и Тибета. Тогда-то работавший на службу молодой офицер, капитан Королевских инженерных войск Томас Монтгомери предложил блестящее решение. Почему бы, спросил он у начальства, не отправлять с тайными заданиями в эти запретные районы специально обученных туземных исследователей? Разоблачить их гораздо труднее, чем европейцев, какую бы замечательную маскировку последние ни применяли. Если же их все-таки поймают, это вызовет у властей меньше политических проблем, чем если бы на месте преступления за картографированием каких-то особо важных и опасных мест застигли британских офицеров.
Как ни удивительно — при том что британское и индийское правительства старались ни во что не впутываться в Центральной Азии, — дерзкий план Монтгомери одобрили, и в следующие несколько лет за границу под покровом секретности отправили множество исследователей-индийцев, включая Мирзу Шуджу. Все это были горцы, тщательно отобранные за острый ум и находчивость. Поскольку разоблачение и даже простое подозрение грозило им немедленной смертью, само их существование и деятельность следовало по возможности хранить в тайне. Даже в стенах Землемерной службы Индии они были известны под номерами или кличками-криптонимами. В серовато-коричневом здании штаба службы в Дехра-Дан, у подножия Гималаев, их обучением занимался лично Монтгомери. Среди разработанных им методов и специального оборудования попадались поистине уникальные изобретения.
Сначала Монтгомери посредством изнурительных тренировок обучал своих людей поддерживать постоянный темп движения, который сохранялся неизменным вне зависимости от того, преодолевался подъем или крутой спуск — или передвижение шло по равнине. Далее он преподавал способы точного и осторожного подсчета числа мерных отрезков, пройденных за день. Это позволяло, не возбуждая подозрений, с замечательной точностью измерять огромные расстояния. Часто они путешествовали под видом буддистских паломников: те регулярно преодолевали перевалы, посещая святые места вдоль древнего Шелкового пути. Каждый буддист располагал четками из 108 бусинок для исчисления количества молитв, а также маленькими деревянными или металлическими молитвенными колесами, которые полагалось вращать на ходу. Обе эти принадлежности Монтгомери обратил к своей выгоде. Из четок он удалил восемь бусинок — не так много, чтобы это заметили, зато осталось математически круглое и удобное число 100. После каждых ста шагов пандит сдвигал одну бусинку. Следовательно, полный кругооборот четок, таким образом, составлял 10 000 шагов.
Общую протяженность дневного марша, равно как и прочие наблюдения, следовало так или иначе отмечать, скрывая это от любопытных глаз. Здесь пригодилось молитвенное колесо с его медным цилиндром. Внутрь вместо обычного рукописного свитка с молитвами клали рулон чистой бумаги. Это был своего рода вахтенный журнал, который легко доставали, сняв верхушку цилиндра; некоторые из таких свитков поныне хранятся в Индийском государственном архиве. Что касается компаса (пандитам требовалось исправно определять направления движения), то Монтгомери сумел вмонтировать прибор в крышку молитвенного колеса. Термометры, необходимые для вычисления высот, прятали в навершиях паломнических посохов. Ртуть, которую использовали для установки искусственного горизонта при снятии показаний секстанта, хранили в раковинах каури и в нужное время переливали в чашу для подаяний. Одежду пандитов дополняли потайные карманы, а дорожные сундучки, которые обыкновенно носили с собой туземные пилигримы, оборудовали двойным дном, и в этой пустоте скрывали секстанты. Всю работу под наблюдением Монтгомери выполняли в мастерских Землемерной службы Индии в Дехра-Дан.
Пандитов также старательно обучали искусству маскировки и использованию легенд прикрытия. В диких краях за границей их безопасность целиком зависела от того, насколько убедительно они могли притворяться дервишами, паломниками или гималайскими торговцами. Маскировка и прикрытие должны были выдержать испытание месяцев путешествия, часто в непосредственной близости от подлинных паломников и торговцев. Скитания некоторых пандитов продолжались годами. Один пандит, «принеся больший объем положительных знаний по географии Азии, чем кто-либо другой в наши дни», стал первым азиатом, представленным к Золотой медали Королевского географического общества. Минимум двое сгинули бесследно, еще одного продали в рабство, но в конечном счете он сумел сбежать. В совокупности эти тайные странствия предоставили такое количество географических сведений, что Монтгомери и его товарищам-картографам из Дехра-Дан хватило на два десятка лет для заполнения многих «белых пятен» на британских картах Центральной Азии.
Что именно побуждало людей, подобных Мирзе Шудже, ради имперских чиновников преодолевать такие трудности и чрезвычайные опасности, убедительно объяснить никогда не удавалось. Возможно, сказывалось вдохновенное лидерство Монтгомери, который гордился личными достижениями своих учеников так, словно те были его родными детьми. А возможно, играло роль осознание принадлежности к элите, поскольку каждый мнимый паломник-картограф знал, что его отобрали из множества кандидатур для выполнения конкретной и грандиозной задачи. Может, Монтгомери сумел передать им собственное патриотическое стремление заполнить «белые пятна» на карте Большой игры раньше, чем это сделают русские. В предыдущей книге — «Нарушители на Крыше мира» — я изложил ряд наиболее потрясающих подвигов, совершенных пандитами, так что повторяться не стану. Отмечу лишь, что об этих людях, увы, известно крайне мало — никто из них, к сожалению, не оставил воспоминаний. Разве что в киплинговском шедевре «Ким» выведены типажи и характеры, которые очевидно восходят к таинственному мирку капитана Монтгомери, — их вполне можно воспринимать как некий литературный памятник пандитам.
Весной 1869 года в Кашгаре ни Шоу, ни Хейуорд не имели обо всем этом ни малейшего представления. Таинственный индус Мирза, как им сообщили, был арестован и прикован к толстому бревну. К немалому смущению Шоу, Якуб-бек уточнил через слуг, знаком ли он с индусом и есть ли у него вторые часы помимо тех, с которыми он прибыл. Оба англичанина все сильнее тревожились, коротая время без вызова к Якуб-беку уже почти три месяца со времени первой аудиенции Шоу. Хотя с обоими обращались прилично, на запросы, которые они направляли местным чиновникам, удовлетворительного ответа никто не давал. Англичане не ведали, что для такого невнимания со стороны царя имелась серьезная причина — русские.
Якуб-бек сражался против русских в прошлом, но давно усвоил, что могущественный северный сосед куда опаснее для его трона, нежели китайцы, которых удалось так легко прогнать. Еще царю доносили, что войска русских сосредоточены на границе, в нескольких днях марша от Кашгара. Эти вести были куда важнее бесед с двумя английскими гостями — те-то преспокойно могли обождать. В отношении самого Якуб-бека Санкт-Петербург пребывал в некотором затруднении. Русским не нравилась, разумеется, перспектива превращения Кашгара в средоточие антироссийских настроений в Центральной Азии; вдобавок при поддержке британцев этот мусульманский авантюрист мог бы даже затеять некий крестовый поход, направленный на изгнание русских с вновь приобретенных территорий. «Ястребам» не терпелось организовать вторжение в Кашгар и установить, пока не стало поздно, постоянное российское присутствие. Кроме того, в Санкт-Петербурге опасались упустить из рук многообещающий новый рынок. Правда, царь и его министры не руководствовались эмоциями, прекрасно понимая, что необходимо избегать неприятностей. Поход на Кашгар мог бы разгневать Великобританию и встревожить Китай (последний до сих пор считал эту местность временно утраченной частью своей империи). Бедствия Крымской войны не до конца стерлись из памяти, а царь Александр пока не чувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы рисковать и бросать вызов. Вот почему вместо войск в Кашгар направили посланника с поручением найти иное решение.
Важнейшие требования Санкт-Петербурга к Якуб-беку заключались в признании условий мирного договора, особенно в части торговых концессий, которых Игнатьев добился от Китая. Также существовало намерение предотвратить сближение правителя с Великобританией. Со своей стороны Якуб-бек добивался легитимности своего правления в глазах России и гарантий безопасности границ. Однако Санкт-Петербург не торопился с формальным признанием его режима, так как этот шаг мог надолго испортить отношения русских с Пекином. В конце концов, Якуб-бек смертен, как все люди, а вот Китай — сосед России на века. Шоу не догадывался, что переговоры с русскими начались еще до его прибытия в Кашгар. Вскоре российский посланник отбыл домой, увозя племянника Якуб-бека в качестве посла в Санкт-Петербург. Но Александр отказался того принимать из опасения, что Пекин расценит аудиенцию как признание режима. Поняв, что русские не намерены одобрять его власть (по крайней мере, пока), Якуб-бек решил выразить свое неудовольствие тем способом, который обещал доставить им изрядное беспокойство и досаду: он обратился к тем, кого видел основными соперниками русских в Центральной Азии — к англичанам.
Первый звонок прозвенел, когда Роберта Шоу, не ведавшего обо всех этих хитросплетениях, пригласили на аудиенцию к царю. «Сегодня, — занес он в дневник 5 апреля, — наконец-то появились новости, о которых стоит писать. Состоялась долгожданная и долгая повторная беседа с царем». Якуб-бек ни словом не обмолвился о причинах долгой задержки, но в целом вел себя даже любезнее, чем в первый раз. Словно не услышав заявления Шоу, что тот не представляет английское правительство, а прибыл в Кашгар по собственной инициативе, Якуб-бек сказал: «Я воспринимаю вас как брата. От чьего бы вы имени ни говорили, я к вам прислушаюсь». Другая фраза прозвучала почти вызывающе: «Королева Англии подобна солнцу, которое согревает все своим сиянием. Мне холодно, однако я желаю согреться в сиянии ее лучей». По словам Якуб-бека, Шоу был первым англичанином, встреченным им лично, зато он много слышал от других об их могуществе и справедливости. «Ваше прибытие — большая честь для меня. Я рассчитываю, что вы поможете мне и своей стране».
Завершив обмен любезностями, Якуб-бек перешел к делу. «Думаю направить посла в вашу страну», — сообщил он. Каково мнение гостя? Шоу ответил, что это, на его взгляд, превосходная мысль. Тогда Якуб-бек поведал, что направит специального посланника к «лорду-сахибу», как он именовал вице-короля. Приветствуя это решение, Шоу предложил лично участвовать в организации поездки посланника и пообещал всевозможное содействие. Затем, после нового обмена любезностями, Шоу отбыл, смея надеяться, что скоро получит возможность уехать домой. Но, памятуя о двуличии Якуб-бека, твердил себе, что вздохнет с облегчением, только когда благополучно пересечет границу.
К тому же следовало разобраться с Хейуордом. На аудиенции о нем не было сказано ни слова. Учитывая стремление Якуб-бека к сближению с Великобританией, Шоу предполагал, что Хейуорду тоже позволят вернуться домой — пускай, быть может, и не через Памир, вопреки упованиям его спонсоров из Королевского географического общества. Вскоре один из слуг Шоу принес «отвратительный слух о том… что меня отправляют обратно в Индию с посланником. А Хейуорд остается заложником для обеспечения безопасного возвращения местного». Далее пришло тревожное послание от самого Хейуорда, который узнал о замысле Якуб-бека и просил заступиться за него. Шоу искренне ненавидел Хейуорда — в дневнике он называл того занозой, — но никак не мог бросить соотечественника на милость восточного деспота с сомнительной репутацией жестокого подлеца. Все еще ограниченный в передвижениях своим кварталом, он сразу написал одному из высших чиновников Якуб-бека, с которым сумел установить превосходные отношения. В письме содержалось предупреждение, что отправка посланника в Индию ради дружбы с Великобританией будет пустой тратой времени и сил, «пока англичанина удерживают здесь против его воли». Шоу знал, что рискует, но риск оправдался. На следующий день ему сообщили, что Хейуорд и загадочный Мирза (последнего Якуб-бек упорно причислял к подручным англичан) могут вернуться домой. А посланник отправится в путь позже.
Шоу и Хейуорда уже считали погибшими, так что по возвращении они удостоились пышной и радостной встречи. Несмотря на сравнительно строгий режим содержания у горцев, они сумели, независимо друг от друга, собрать огромное количество сведений — политических, коммерческих, военных и географических. За все это обоих наградили золотой медалью Королевского географического общества — высшим отличительным знаком для исследователей. Что касается Мирзы Шуджи, он никаких особых наград или поздравлений не получил, хотя именно его стараниями Землемерная служба Индии смогла выпустить первую, пусть несколько упрощенную, карту северного Афганистана и Памира. Деятельность этого человека оставалась по-прежнему засекреченной. Личность пандита раскрывали, только когда он совершал свое последнее скитание. К несчастью, до этого счастливого часа Мирза не дожил — его зарезали спящим в ходе другой миссии в Центральной Азии, в Бухаре.
Шоу и Хейуорд, которые старались общаться между собой как можно реже, вернулись в Индию с твердым убеждением, что русские намереваются вторгнуться в Кашгарию, свергнуть Якуб-бека и присоединить его владения к центральноазиатской части своей империи. После чего они наверняка предпримут наступление на юг, в северную Индию, через те же перевалы, которые преодолели британские путешественники по пути в Кашгар. Впрочем, Шоу надеялся водить через них и свои караваны с чаем. До той поры крупные горные системы на севере Индии расценивались стратегами в Калькутте и Лондоне как непроходимые для современной армии, обремененной артиллерией и другим тяжелым снаряжением, в условиях, когда требуются регулярные поставки продовольствия и боеприпасов. Теперь Шоу и Хейуорд, пересекшие горы по двум разным маршрутам, опровергли это убеждение. Они сообщили, что как минимум один перевал — Чанг-Ла, находящийся северо-восточнее Леха, — позволяет скрытно проникнуть в Ладакх, а оттуда в северную Индию. Перепад высот составлял более 18 000 футов, но Шоу и Хейуорд — а последний, напомню, был отставным армейским офицером — полагали, что через этот перевал вполне возможно переправить артиллерию.
Оставайся сэр Джон Лоуренс вице-королем, их мнение не заслужило бы и толики внимания властей. Более того, им почти наверняка сделали бы строгий выговор за вмешательство в государственные дела, как произошло с Муркрофтом полувеком ранее. Но за время их отсутствия Лоуренса сменил более молодой и более внимательный к чужому мнению вице-король. Новым руководителем Индии стал лорд Мейо, который не только побывал в России, но и составил двухтомное описание страны. Он не преминул прислушаться к рассказам предприимчивых молодых путешественников о Якуб-беке и русских «происках» за Памиром и Каракорумом.
С сугубо военной точки зрения предупреждения не являлись бесспорными, хотя никто другой самостоятельно этот путь пока не преодолел. «Можно допустить, — писал некий сотрудник военного министерства, — что 10 000 всадников-киргизов преодолеют эту трудную дорогу… с тем и только с тем имуществом, какое возможно перевезти в седельных вьюках. Но что касается европейской армии с ее артиллерийскими повозками, грузом боеприпасов и амуниции, медицинским оборудованием и оснащением, со всеми неисчислимыми потребностями современного войска — это совсем другое дело. Путь пролегает по местности, которая не в состоянии обеспечить чьи-то потребности, кроме собственных». Шоу с Хейуордом не сумели убедить ответственных за оборону Индии, что русские казаки вот-вот ринутся через северные перевалы, зато они поспособствовали широкому обсуждению уязвимости субконтинента перед российским вторжением. Также они сумели заинтересовать нового вице-короля дипломатической игрой с Якуб-беком. Ко времени прибытия в Индию специального посланника от владыки Кашгарии почва была уже подготовлена.
Лорд Мейо считал, что оборону Индии лучше всего крепят не «упреждающая» политика или военные авантюры, а создание цепи дружественных буферных государств вокруг протяженных и слабо охраняемых границ. Самым важным соседом был, разумеется, Афганистан, которым теперь правил сын Доста Мухаммеда Шер-Али, и с ним Калькутта поддерживала добросердечные отношения. У Мейо появился шанс добавить к этой цепи еще одно звено, наладив дружбу с Якуб-беком. Если эти сильные правители станут союзниками Великобритании, Индии не придется более опасаться русских. В трудную минуту Мейо поможет им оружием и деньгами, может, даже направит военных советников. С горсткой английских офицеров и существенными денежными вливаниями, уверял лорд, он «сможет превратить Центральную Азию в раскаленную плиту, на которой попляшет наш друг российский медведь». Это заявление заставляло вспомнить давний прожект Муркрофта, предлагавшего такую стратегию обороны, при которой английские офицеры, командуя местными нерегулярными формированиями, остановят российскую армию вторжения еще на перевалах — скатывая с вершин огромные валуны.
Лорд Мейо распорядился, чтобы небольшая британская дипломатическая миссия, замаскированная под коммерческую, присоединилась к специальному посланнику Якуб-бека, возвращавшемуся в Кашгар. Во главе миссии поставили старшего политического советника сэра Дугласа Форсайта, которому полагалось тщательно изучить положение мусульманского правителя Кашгарии, решившего, судя по всему, дружить с Великобританией, а не с Россией; еще Форсайту надлежало выяснить, возможно ли организовать регулярное караванное сообщение через Каракорум. Сэр Джон Лоуренс, опасаясь политических последствий, всегда выступал против таких инициатив. Но Мейо придерживался противоположного мнения, ибо видел в торговле средство распространения британского влияния в Центральной Азии с минимальными рисками. Он также полагал торговлю способом противостояния возрастающему в государствах за северными границами Индии влиянию русских с их явно менее качественными товарами. Притом его отнюдь не ослепляли коммерческие перспективы, которые открывались с выходом на кашгарские рынки, где, согласно Роберту Шоу, до шестидесяти миллионов потенциальных клиентов, потребителей чая и тканей из хлопка, с нетерпением ожидали британские торговые караваны. Мейо предложил Роберту Шоу присоединиться к миссии Форсайта, и тот немедленно согласился. У одиночки Джорджа Хейуорда были другие планы. Он снова готовился к рискованному походу в неизвестность. Его целью был Памир, удаленные районы которого, высокие пики и не нанесенные на карты перевалы располагались вплотную к русским заставам. На сей раз никто не должен был ему помешать.