В середине девятнадцатого столетия три соперничающих ханства — Хивинское, Бухарское и Кокандское — владычествовали над краем пустынь и гор размерами с половину Америки, простиравшимся от Каспийского моря на западе до Памира на востоке. Помимо трех указанных ханств с их городами-государствами там имелись и другие важные города — например, древний Самарканд, некогда столица Тамерлана, а ныне часть Бухарского эмирата, или Кашгар, отрезанный от прочих высокими горами и подвластный Китаю. А еще там располагался большой, обнесенный стенами город Ташкент, когда-то независимый, но попавший во власть хана Коканда.
Ташкент с его садами, виноградниками, пастбищами и населением в 100 000 человек являлся богатейшим городом Центральной Азии. Своим процветанием он был обязан не только обилию природных ресурсов, но также предприимчивости и деловитости местных торговцев, а еще близости к России, с которой у города существовали давние торговые связи. Едва ли не в открытую признавалось, что ведущие торговые семейства были бы счастливы сменить кокандское правление с его непомерными поборами на правление российское. Однако местное духовенство, тоже обладавшее немалым влиянием, посматривало на эмира Бухары, правителя самого священного города в Центральной Азии. Получив от них соответствующее предложение, эмир, разумеется, воспылал желанием оказать покровительство (и добавить этот богатый приз к своим владениям). Весной 1865 года возможность ему представилась, когда он и его старый противник, хан Коканда, затеяли очередную войну.
Правда, в конфликт ввязалась третья сторона — русские. Командующий Кокандской пограничной зоной генерал-майор Михаил Черняев не сомневался, что Ташкенту с его обширным коммерческим и торговым потенциалом угрожает опасность. Сам Черняев давно присматривался к Ташкенту, а теперь решил, пока оба правителя поглощены своей войной, захватить город прежде, чем туда доберется эмир Бухарский. Царь и его советники в Санкт-Петербурге не выражали явного желания присоединить Ташкент к империи — отчасти из-за беспокойства по поводу возможной реакции Великобритании, вопреки уверениям графа Игнатьева, а отчасти из-за сомнений относительно шансов Черняева, у которого имелось всего 1300 солдат, взять город, обороняемый 30-тысячным войском. Генералу отправили телеграфом приказ воздержаться от наступления. Но Черняев, предугадывавший содержание депеши, не стал ее читать и даже скрыл ее получение от своего штаба. Он прикидывал так: если дело выгорит, если удастся прибавить столь драгоценный камень к царской короне, да еще с минимальными потерями и затратами, то неповиновение ему простится. Поступи схожим образом британский генерал, разгневанный парламент не пощадил бы ни самого командира, ни его непосредственное начальство, ни кабинет министров. А вот в России право карать и жаловать имел только один человек — царь. В случае успеха награда ожидалась немалая, и Черняев счел, что игра стоит свеч. Была и дополнительная причина не медлить: прямой начальник Черняева, генерал-губернатор Оренбурга, намеревался объехать пограничные крепости, и Черняев боялся, что тот лично возглавит наступление и лишит генерала возможности отличиться.
Пустив слух, что продвижение бухарских войск во владения кокандского хана несет в себе немалую угрозу Ташкенту, Черняев в начале мая 1865 года выступил в поход. По пути он захватил небольшую крепость Ниязбек, к югу от города, и тем самым фактически занял реку, которая обеспечивала основные потребности горожан. Русские инженеры развернули русло, чтобы теперь ее воды не достигали Ташкента. Дождавшись вызванного подкрепления, Черняев подсчитал силы: 1900 солдат при 12 орудиях. Это войско двинулось на Ташкент и добралось до цели 8 мая, заодно разгромив отряд, отправленный ханом Коканда на перехват русских. На месте генерал немедленно приступил к изучению системы обороны города и вступил в контакт с теми горожанами, кто проявлял дружелюбие к русским. Он надеялся, что эти люди смогут убедить остальное население сдаться, открыть ворота «освободителям» и вынудить кокандский гарнизон к капитуляции. Но вскоре выяснилось, что незадолго до прихода русских в город по приглашению сторонников эмира проник небольшой отряд офицеров и солдат из Бухары, присоединившийся к защитникам. Еще стало доподлинно известно, что лишь малая часть местных жителей готова добровольно признать власть русского царя.
Уходить обратно было уже поздно. Унизительное отступление оказывало бы влияние на всю российскую политику в Центральной Азии многие годы. Черняев знал, что самому ему в случае отступления грозит военный трибунал за неподчинение приказу и за навлечение позора на армию. Между тем сил для успешной осады города, окруженного высокой зубчатой стеной приблизительно шестнадцати миль в длину, ему явно недоставало. Тем не менее иного выхода не было, следовало предпринимать штурм. В той чрезвычайной ситуации, в которой он оказался, это смелое решение выглядело безрассудным, но на самом деле таковым не являлось. Защитники превосходили русских в численности почти в пятнадцать раз, но генерал знал их слабое место. Если до последнего держать в тайне время и точное место нападения, защитники, распределенные по многомильной стене, не сумеют вовремя сосредоточиться. Русские войска, обладая существенным превосходством в вооружении, обученности и дисциплине, могли рассчитывать в городе и на сочувствующих местных.
Штурм начался на рассвете 15 июня. Глубокой ночью, под покровом темноты, солдаты Черняева ползком пробрались на исходные позиции. Главная штурмовая группа, которая несла длинные лестницы, подобралась к воротам, где, по донесениям разведки, стена была ниже всего и ее легче было преодолеть. Колеса орудийных лафетов обернули войлоком, чтобы обеспечить бесшумное перемещение. Одновременно небольшой отряд выдвинулся к другим городским воротам, в нескольких милях к востоку, чтобы осуществить отвлекающий маневр и оттянуть на себя как можно больше защитников, пока главный штурмовой отряд не ворвется в крепость. Тогда они постараются присоединиться к товарищам в схватке за цитадель.
В 2:30 утра добровольцы разгрузили лестницы со спин верблюдов и перетащили вплотную к стенам около ворот, которые предстояло атаковать. У стены наткнулись на спящего стражника; сразу сообразили, что это указывает на существование тайного прохода, через который стражник выбрался наружу. После нескольких чувствительных уколов русскими штыками стражник благоразумно согласился показать вход. Умело замаскированный серым войлоком, точно соответствующим цвету стен, ход вел наверх, к барбету, или площадке над воротами. Это чрезвычайно обрадовало русских, поскольку со стороны дальних ворот уже доносились орудийные залпы: вспомогательный отряд начал нападение, оттянув на себя внимание большинства защитников.
Времени зря не теряли: под грохот канонады русские устремились вперед. Одни нырнули в потайной ход, другие тихо вскарабкались по приставленным лестницам, и защитники оказались захвачены врасплох. В считаные минуты и без всяких потерь русские лазутчики принудили городскую стражу распахнуть ворота. Во главе со священником, отцом Маловым, который был вооружен одним крестом, главная партия ворвалась в город, сминая изумленных защитников, пытавшихся занять оборону на баррикадах и парапетах. Русский капитан и 250 солдат тем временем ринулись вдоль стены в направлении вспомогательного отряда, чтобы помочь товарищам прорваться в город. Поначалу сопротивление местных было отчаянным, но очень быстро начали сказываться превосходящая огневая мощь и тактика закаленных отрядов Черняева. Несмотря на призывы бухарских офицеров, защитникам не хватало фанатизма, с которым русские привыкли сталкиваться на Кавказе. Чуть более чем через час второй отряд тоже очутился в городе, и цитадель окончательно перешла в руки русских. К полудню они овладели половиной города. Тем временем вне городских стен 39 казаков Черняева разгромили отряд в 5000 вражеских всадников, многие из которых утонули при бегстве через реку.
Краткое затишье в сражении наступило, когда пророссийски настроенные горожане попытались заключить перемирие. Попытка успехом не увенчалась, бои вспыхнули вновь и затянулись до ночи. До той поры Черняев воздерживался от применения артиллерии, опасаясь разрушить город и создать угрозу жизни и собственности дружественных к России жителей. Но после целого дня битвы его люди едва стояли на ногах, поэтому он приказал выдвинуть орудия и обстреливать вражеские позиции, чтобы держать неприятеля в отдалении. Вскоре многие строения в лабиринте городских улочек ярко заполыхали, создавая защитное кольцо огня и позволяя русским солдатам урвать минутки сна и отдыха, столь им необходимые.
На следующее утро жестокое сражение разгорелось вновь, но к вечеру защитники, впавшие в отчаяние и брошенные своими бухарскими советниками, сочли дальнейшее сопротивление бессмысленным. К тому же городские старейшины поняли, что надо сдаваться, если они не хотят превратить Ташкент в груду щебня. Встретившись с Черняевым, они обговорили условия капитуляции. На следующее утро генерал принял их от имени царя Александра, хотя и не был уполномочен царем на подобные действия. Восхищенные его воинскими талантами, позволившими русским захватить город столь малыми силами, старейшины наделили Черняева почетным прозвищем Лев Ташкента. Это и вправду была удивительная победа. Российские потери составили всего двадцать пять человек убитыми и восемьдесят девять ранеными — ничтожная доля в сравнении с уроном, причиненным врагу.
Далее Черняев постарался завоевать расположение ташкентцев, особенно религиозных властей; он всячески проявлял стремление к примирению и великодушие победителя. Он пришел в дом к главе мусульман Ташкента, поклонился в знак уважения и заверил, что вступил в город, не собираясь препятствовать старейшинам управлять как прежде, и не будет вмешиваться в религиозную жизнь. Зная о глубоком недовольстве населения налогами, установленными кокандским ханом, генерал освободил всех от уплаты любых налогов в течение года; этот дорогостоящий ход мгновенно его прославил среди горожан. Он в одиночку разъезжал по улицам и базарам, говорил с простыми людьми и даже принимал пиалы с чаем от совершенно незнакомых лиц. Открытость и добросердечие самого Черняева и его солдат, великодушие русских не могли не покорить многих из тех, кто прежде воображал русских едва ли не людоедами[101]. Увы, последующие российские командующие в Центральной Азии не всегда следовали этой замечательной политике.
Назначив себя военным губернатором Ташкента, Черняев ожидал известий из Санкт-Петербурга относительно собственной судьбы. Там все высшее руководство, включая царя Александра, с изумлением перечитывало донесение о захвате города и умиротворении местных жителей. Черняев расхваливал доблесть своих войск, расточая хвалы целому ряду офицеров и солдат, в том числе отцу Малову[102], священнику с крестом, который, кстати, остаток жизни провел именно в Ташкенте. Генерал предположил правильно: раз уж имперский флаг взвился над Ташкентом, царь не пожелает его спускать. Поэтому в депеше Черняев советовал даровать городу статус отдельного ханства под российским покровительством.
Оценки столь дерзкого предприятия из столицы долго ждать не пришлось. Царь назвал свершившееся «великим делом». Неповиновение простили, благо оно окупилось сторицей: с минимумом хлопот и потерь Черняев добился того, чего Александр жаждал сам, но боялся, что не сможет этого добиться без привлечения куда больших сил. Царь немедленно представил Черняева к кресту Святой Анны, отличившихся офицеров тоже вознаградили достойно, а нижним чинам выплатили по два рубля каждому. Одновременно Санкт-Петербург готовился к британским протестам, которые казались неизбежными в свете недавнего меморандума князя Горчакова. Играя на опережение, в опубликованном в санкт-петербургских газетах официальном извещении о победе Черняева занятие Ташкента объявили не более чем временным; особо оговаривалось, что все проделано исключительно для защиты Ташкента от захвата Бухарой. Едва опасность минует, независимость Ташкента под управлением местного хана будет восстановлена.
Британское правительство, как и ожидалось, отреагировало бурно. Было заявлено, что Ташкент расположен далеко от тех границ, которые князь Горчаков назвал в своем известном меморандуме южными пределами России. Кроме того, Лондон добавлял, что взятие Ташкента штурмом «вряд ли совместимо с выражаемым российским правительством намерением уважать независимость государств Центральной Азии». Но никто всерьез не ожидал обещанного ранее Санкт-Петербургом вывода войск из Ташкента — так что никто не удивился, когда этого и не случилось. Шумиха улеглась, и объявили об учреждении нового, Туркестанского генерал-губернаторства. Военной и административной столицей, а также официальной резиденцией генерал-губернатора становился именно Ташкент. Санкт-Петербург не счел нужным оправдывать свои действия ничем, кроме рассуждений о «военной целесообразности». Граф Милютин писал: «Нам нет нужды просить прощения у министров британской короны за каждое наше достижение. Они-то не спешат совещаться с нами, когда завоевывают целые королевства, оккупируют чужестранные города и острова. А мы не просим, чтобы они оправдывались в своих действиях».
Выполнившего свое предназначение генерала Черняева, которого в Санкт-Петербурге посчитали человеком импульсивным и чрезмерно честолюбивым, но недостаточно ответственным, отозвали, и первым генерал-губернатором Туркестана стал генерал Константин фон Кауфман, ветеран Кавказской войны и личный друг министра Милютина. Исключительно способный и дальновидный военный, Кауфман получил чрезвычайные полномочия от царя Александра. В конечном счете ему предназначалось стать некоронованным королем Центральной Азии и главным строителем Российской империи в этом регионе. К смятению «ястребов» в Лондоне и Калькутте, реакция британского правительства на все происходящее, если не считать первоначального протеста, была удивительно вялой. Точно такой же оказалась реакция большинства прессы и общественности. «Если вспомнить русофобию 1838–1839 годов, — писал сэр Генри Роулинсон, ветеран предыдущей стадии Большой игры, — то безразличие британской публики к нынешним событиям в Центральной Азии, может показаться одним из наиболее диковинных эпизодов современной истории». Но правда состояла в том, что русофобы слишком уж часто пугали всех призраком русской угрозы, чтобы на сей раз обоснованно ожидать поддержки. Призрак устремляющихся с перевалов в Британскую Индию казаков, которым пугали почти полвека, так и не воплотился. Зато, как указывал Роулинсон в длинной анонимной статье в «Куотерли ревью» за июль 1865 года, взаиморасположение Великобритании и России в Азии со времен Уилсона, Киннейра, де Лейси Эванса и Макнила существенно изменилось.
«Во-первых, — писал он, — мы сами, захватив Синд и Пенджаб, сильно отодвинули нашу собственную границу. Британская Индия расширила свое политическое влияние на север до Кашмира». В то же самое время русские укрепили свои позиции на Кавказе, после сокрушения имама Шамиля высвободили большие силы для развертывания в других местах и уже начали укрепляться в Туркестане. Вдобавок, отмечал Роулинсон, русские намного улучшили сообщение с Центральной Азией. Железная дорога теперь доходила от Санкт-Петербурга до Нижнего Новгорода на Волге, полностью судоходной до Каспийского моря, и навигацию обеспечивали 300 пароходов. В ходе войны эти суда, заодно с дополнительными 50 судами на самом Каспии, могли быть использованы для перевозки войск и военных грузов в восточном направлении, к Афганистану и Индии.
Роулинсон, который оставил индийскую правительственную службу и избрался в парламент от консерваторов, далее рассматривал причины апатии публики. Очевидно, что общество до сих пор не забыло об афганской катастрофе и не желало ее повторения. Кроме того, широко распространилось убеждение, что наступление России и грядущий захват Хивы, Бухары и Коканда все равно не предотвратить. Поговаривали, что любая попытка Великобритании помешать просто заставит русских действовать быстрее. Некоторые «голуби» рассуждали, что лучше иметь соседями русских, чем дикие племена, не внушающие никакого доверия. Упорядоченная Центральная Азия, управляемая из Санкт-Петербурга, принесет процветание региону и откроет новые рынки для британских товаров. Разумеется, Роулинсон этих представлений не разделял.
Против него и его товарищей-«ястребов» был новый кабинет вигов во главе с лордом Расселом, которого всячески поддерживал вице-король сэр Джон Лоуренс, опытный ветеран службы на целом ряде границ и бывший губернатор Пенджаба. Лоуренс считал, что, попытайся русские напасть на Индию через Афганистан, их войска постигнет в этом краю фанатичных горцев та же судьба, какая выпала ужасной зимой 1842 года англичанам. От опасений, будто Санкт-Петербург сможет усмирить афганцев и те позволят российским войскам пройти через их владения (или вовсе присоединятся ради нападения на Индию), он фактически отмахивался. Лучший способ сдержать Россию, по мнению Лоуренса, состоял в жесткой дипломатии Лондона. Ахиллесова пята России, в конце концов, ближе к Лондону, чем к Калькутте. Если царь Александр вздумает вдруг начать подготовку к вторжению в Индию через Центральную Азию или через Персию, немедленная отправка британского военного флота на Балтику заставит его образумиться. Но довольно скоро даже те, кто недавно отвечал за оборону Индии, включая самого Лоуренса, начали утрачивать боевой дух.
При взгляде назад становится очевидным, что с момента принятия генералом Кауфманом новой должности генерал-губернатора Туркестана дни независимых ханств Центральной Азии были сочтены. Несмотря на все заверения Горчакова, было понятно, что поглощение ханств в той или иной форме является основной целью Российской империи. Для этого, как отмечалось, имелись три главные причины. Главной был страх перед проникновением Великобритании, способной монополизировать торговлю в регионе. Российские торговцы и производители давно положили глаз на неохваченные рынки и на ресурсы Центральной Азии, особенно на ее хлопок-сырец. Вторым стоял вопрос имперской гордости. Блокированная в Европе и на Ближнем Востоке Россия стремилась исправить положение, являя военную мощь колониальными завоеваниями в Азии. Ровно то же самое другие европейские державы проделывали почти по всему свету. Наконец, учитывался стратегический фактор. Если в случае конфликта с Великобританией ахиллесовой пятой России издавна выступала Балтика, то все знали, что наиболее уязвимой британской точкой является Индия. Поэтому базы в Центральной Азии, с границ которой можно было убедительно грозить противнику, укрепляли русские позиции.
Из сказанного не следует, будто с тех пор каждый российский шаг в Центральной Азии был частью великого проекта, тщательно продуманного в Санкт-Петербурге, с чем, кстати, вполне согласен советский историк Халфин. Действительно, прежде среди министров и советников царя имелись серьезные разногласия насчет желательности сохранения за Россией Ташкента. Но на местах, в частности, у генерала фон Кауфмана, никаких сомнений не было: он и его сторонники понимали, что обладание Ташкентом дает ключ к завоеванию Центральной Азии. Захват города русскими войсками вбил надежный клин между территориями Бухары и Коканда, и теперь можно было покорять каждое ханство по отдельности. После взятия Черняевым Ташкента и отказа англичан прийти ему на помощь хан Коканда заключил соглашение с русскими, устранив угрозу тылу Кауфмана и позволив генералу сосредоточить усилия на подчинении Бухары. Повод к вторжению в эмират нашелся скоро: уже в апреле 1868 года до Ташкента дошли сведения, что войска Бухары сосредоточиваются в Самарканде и собираются пересечь границы владений эмира с целью вытеснить русских из Туркестана.
Кауфман немедленно выступил на Самарканд с отрядом всего в 3500 солдат, больше собрать не удалось. Ему оказывали крайне незначительное сопротивление разрозненные отряды, командиры которых конфликтовали между собой, а при приближении русских обращались в бегство. На следующее утро к Кауфману прибыла делегация горожан с сообщением, что все войска ушли и что город желает сдаться. Таким образом, 2 мая 1868 года Самарканд присоединился к Российской империи ценой двух убитых и тридцати одного раненого солдата. Для России падение города имело особое значение. Именно отсюда почти 500 лет назад великий монгольский завоеватель Тамерлан начал роковое нашествие на Московию. Захват этого легендарного города с его великолепными архитектурными сокровищами, включая могилу самого Тамерлана, воспринимался как сведение древних счетов. Вдобавок это событие немало воздействовало на население Центральной Азии: сокрушительный психологический эффект от взятия города закреплял за Россией репутацию непобедимой державы.
Оставив в Самарканде небольшой гарнизон, Кауфман ринулся преследовать главные силы бухарских войск и настиг их в 100 милях от столицы эмира. Несмотря на огромное неравенство в численности, тактическое превосходство и высокая боеспособность войск Кауфмана заставили бухарцев бежать. Дальнейшее преследование оказалось невозможным — крупные силы бухарцев, почему-то ускользнувшие от внимания разведки, напали на гарнизон в Самарканде. Многие горожане поддержали нападавших под тем предлогом, что хотят избежать разрушения города. Положение русских, которые отступили в цитадель, становилось час от часу все отчаяннее. Наконец они, отказываясь сдаваться, решили взорвать склад боеприпасов — вместе с собой. Но решительные действия Кауфмана их спасли. Подоспев к Самарканду, генерал отбросил неприятеля, а защитники цитадели потеряли 50 человек убитыми и почти 200 ранеными.
Трижды побежденный и обоснованно опасавшийся за судьбу своей столицы эмир вынужден был принять суровые условия капитуляции, выдвинутые Кауфманом. Теперь он сделался простым вассалом русского царя, а его некогда мощная держава превращалась в российский протекторат. Кроме того, российским купцам гарантировали свободный проход через его владения и возможность назначать торговых представителей из местных. Российские товары облагались пошлинами по льготным тарифам, что обеспечивало им преимущество по сравнению с импортом из Индии. Силой удалось достичь того, чего десятью годами ранее Игнатьев не сумел получить путем переговоров, хотя сведения, с которыми граф вернулся на родину, оказали Кауфману неоценимую помощь. Наконец, в дополнение к обязательствам выплатить крупную компенсацию, эмиру пришлось уступить русским имевшую ключевое значение долину реки Зеравшан, откуда Бухара получала воду; тем самым русские фактически взяли столицу ханства за горло. Сам же эмир сохранял трон лишь при условии соблюдения всех пунктов соглашения. Русские туманно заявили, что после восстановления стабильности в регионе вернут Самарканд эмиру, но этого — как и в случае с Ташкентом, — никогда не случилось. Положение городов оставалось неизменным, пока к власти не пришли большевики, которые «освободили» Бухару и окончательно включили ее в состав СССР.
Только хан Хивы, укрывшийся за непроходимой пустыней, все еще смел оспаривать власть русского царя. Кауфману в Ташкенте и Игнатьеву в Санкт-Петербурге было ясно, что для присоединения Хивы к новой центральноазиатской части России в тех краях следует радикально улучшить линии коммуникации. Пока войска прибывали в Туркестан только после длинного и трудного марша из Оренбурга, в то время как Хива, как показали предыдущие экспедиции, была еще труднодоступнее. Чтобы переправлять войска и снаряжение, требовался прямой маршрут из европейской части России — наряду с улучшенными путями сообщения в пределах самого Туркестана, чтобы удержать владычество России в регионе. Наиболее простым способом связать Центральную Азию с европейской Россией было строительство порта на восточном берегу Каспия. Тогда войска можно будет отправлять вниз по Волге и далее через Каспий. Возможной виделась и переброска войск из русских гарнизонов на Кавказе. Когда же Хива будет побеждена, а беспокойный Туркестан усмирен, можно заняться строительством железной дороги через пустыню — к Бухаре, Самарканду, Ташкенту и Коканду.
Зимой 1869 года, всего через восемнадцать месяцев после покорения Бухары, небольшой отряд российских войск вышел в море из Петровска на кавказской стороне Каспия и спустя несколько дней высадился в пустынном заливе на восточном берегу. Место это было известно как Красноводск; считалось, что когда-то именно здесь Окс впадал в Каспий. Вся операция была строго засекречена, поскольку задача русских состояла в том, чтобы возвести постоянную крепость, а Санкт-Петербург не желал, чтобы англичане раньше времени прослышали о новой затее. По этой причине командир отряда получил строгие инструкции избегать столкновений с туркменами, чтобы британцы ничего не узнали от туземных шпионов, которыми они располагали среди местных племен. Тем не менее новости относительно высадки в Красноводске вскоре обеспокоили и Лондон, и Калькутту.
До тех пор, все еще следуя политике «искусного бездействия», британское правительство ограничивалось протестами Санкт-Петербургу по поводу действий России в Центральной Азии: мол, эти действия противоречат официальным заявлениям российского правительства. Кроме того, в Лондоне вполне осознавали, что действия России в Центральной Азии на самом деле немногим отличаются от действий самой Великобритании, которая прибавила к своим индийским владениям Синд и Пенджаб и попыталась, пусть неудачно, добиться того же самого в Афганистане, посадив на трон шаха Шуджу. Слишком громкие возражения неизбежно вызвали бы обвинения в лицемерии. Однако строительство российской крепости на восточном берегу Каспия с размещением там военного гарнизона встревожило англичан куда сильнее, поскольку налицо была непосредственная угроза Афганистану. Русские, конечно, намеревались организовать экспедицию против Хивы и присоединить ее к уже покоренным областям Центральной Азии, но в то же время опасно приближались к Герату, стратегическому ключу к Индии.
Некоторое время политики «упреждающей» школы, главным представителем которой был ныне сэр Генри Роулинсон, убеждали британское правительство отказаться от мер «умелого бездействия». Роулинсон даже предложил сделать Афганистан «квазипротекторатом» Великобритании, чтобы воспрепятствовать захвату города Россией. Среди тех, кто прежде поддерживал пассивную политику правительства, многие стали подвергать сомнению ее разумность. Даже вице-король сэр Джон Лоуренс постепенно менял свое мнение. Он советовал «предупредить Россию о недопустимости вмешательства в дела Афганистана или любого другого государства, граничащего с Индией». Кроме того, надо ясно дать понять Санкт-Петербургу, что «продвижение к Индии за неким рубежом повлечет за собой войну с Великобританией во всех частях света». Лоуренс предложил поделить Центральную Азию на британскую и российскую сферы влияния, причем подробности раздела следовало согласовать на уровне правительств.
Возможность для переговоров с русскими появилась, когда новый английский министр иностранных дел лорд Кларендон встретился в Гейдельберге с князем Горчаковым. Кларендон прямо спросил Горчакова, являются ли недавние азиатские завоевания России, которые простираются далее, нежели заявлено в известном меморандуме, выполнением указаний царя Александра — или это командующие на местах превышают свои полномочия. Сколь бы ни был неприятен вопрос, на него полагалось ответить. Горчаков возложил вину на военных, объяснил, что те таким вот образом норовят отличиться. Британцы приняли ответ за неимением иного, так и не добившись правды, и современные ученые тоже его принимают. Одновременно Горчаков заверил Кларендона, что у его правительства нет намерения дальше покорять Центральную Азию, и, уж конечно, никто не думает даже коситься на Индию.
К тому времени британцы пресытились подобными заявлениями и обещаниями и сполна насмотрелись на их нарушения. Вняв совету Лоуренса о целесообразности установить предел дальнейшей российской экспансии, Кларендон предложил Горчакову согласовать на правительственном уровне размеры областей влияния в Азии и наличия постоянной нейтральной зоны между двумя расширяющимися империями. Русский князь тут же заметил, что на эту роль отменно годится Афганистан, в присвоении которого российское правительство ни в коей мере не заинтересовано. Последнее заявление, если ему поверить, было для британской стороны желанной и долгожданной новостью, и Кларендон немедля заверил Горчакова, что правительство в Лондоне тоже не лелеет никаких территориальных притязаний. Какое-то время перспективы соглашения выглядели многообещающими, между Лондоном и Санкт-Петербургом шли оживленные обсуждения и переписка. Но затем все оборвалось из-за разногласий по поводу точного положения и нанесения на карту северных границ Афганистана, почти полностью проходивших по неразведанным регионам Памира. Именно в тех местах передовые российские военные посты располагались ближе всего к Британской Индии.
До той поры британские стратеги всегда исходили из предположения, что наиболее вероятные точки для начала российского вторжения в Индию — Хайберский и Боланский перевалы. Но теперь они столкнулись с малоприятной реальностью: на севере, в неведомых краях, о которых фактически ничего не знали, имеется проход, через который казаки могли бы всего за день прорваться в Индию. За эти неприятные известия следовало благодарить двух британских исследователей, которым повезло вернуться живыми из крайне опасной экспедиции в Китайский Туркестан. Словно одной этой новости было мало, они еще поведали о российских интригах, что плелись среди горцев. Дипломатический процесс зашел в тупик, но Большая игра, разумеется, продолжалась.