«Однажды поднятый русский флаг спускаем быть не должен», — по слухам, заявил как-то царь Николай[95]. У его сына Александра не было причин думать иначе. Для тех, кто служил на азиатских границах России, вывод казался однозначным: сначала мы водружаем стяг с двуглавым орлом, а уже затем просим на это разрешения. Поступавших подобным образом наказывали редко — если наказывали вообще. Благожелательное отношение Санкт-Петербурга к таким территориальным приобретениям совпало с появлением новой агрессивной породы офицеров-пограничников. Вряд ли кого-то удивит англофобия этих офицеров, ведь их родина потерпела поражение в Крымской войне. Именно они в середине девятнадцатого столетия присоединили к владениям Александра новые обширные области Азии.
Одним из таких офицеров был граф Николай Игнатьев, блестящий и честолюбивый молодой политик, к мнению которого прислушивался сам царь. Он всячески стремился свести счеты с британцами и постепенно втягивался все сильнее в Большую игру — на беду Великобритании. В ходе индийского мятежа он служил в Лондоне военным атташе и не раз пытался убедить правительство в Санкт-Петербурге в том, что разумно сейчас воспользоваться ослаблением Великобритании и напасть на какое-либо из ее заморских владений, в Азии или где-то еще. Умело скрывая собственные антибританские настроения и пользуясь в лондонском свете известной популярностью, он все же не смог до конца одурачить Британское министерство иностранных дел. В конфиденциальном сообщении Форин-офиса Игнатьева характеризовали как «умного и ловкого типа», а слежка установила, что граф проявляет интерес к некоему лондонскому торговцу картами и осторожно скупает все доступные карты британских портов и железных дорог.
К 26 годам он сделал стремительную карьеру и в 1858 году был выбран Александром для выполнения секретной миссии в Центральной Азии. Игнатьеву поручили попытаться выяснить, насколько глубоко с точки зрения политики и экономики британцы проникли в эти края, и постараться уменьшить их влияние в Хиве и Бухаре. Царя беспокоили долетавшие до российских застав на Сырдарье слухи, будто британские агенты на местах резко активизировались. Если предстояла схватка за выгодные рынки Центральной Азии, то Санкт-Петербург намеревался ее выиграть. Потому Игнатьеву велели установить по возможности с Хивой и Бухарой регулярные коммерческие отношения, обеспечить благоприятные условия торговли и добиться безопасности для российских купцов и их товаров. Еще ему приказали собрать как можно больше военных, политических и прочих сведений, включая оценку военных возможностей обоих ханств. Помимо прочего, предписывалось выяснить все, что удастся, о судоходстве по Оксу, а также относительно маршрутов, ведущих в Афганистан, Персию и северную Индию.
Группа Игнатьева, насчитывавшая почти сотню человек, в том числе казачий отряд и проводников, прибыла в Хиву летом 1858 года. Хан согласился их принять; владыке вручили щедрые царские дары, среди которых был даже орган. Поскольку доставлять громоздкие подарки через пустыню было тяжело и накладно, их переправили через Аральское море и дальше вверх по Оксу, благодаря чему русским представилась возможность обозреть низовья реки. Это была типичная уловка Большой игры, позаимствованная у англичан, которые подобным же образом тремя десятками лет ранее нанесли на карту русло реки Инд. Подношение восточному владыке органа тоже не было новшеством: британская Левантийская компания[96] уже одарила этим музыкальным инструментом турецкого султана более двух столетий назад. Хан принял дары, но не позволил ввести себя в заблуждение: он любезно встретил Игнатьева, но наотрез отказался пустить российские суда дальше по Оксу в сторону Бухары. Игнатьев было убедил хана открыть местные рынки для российских купцов, однако в последний момент сделка сорвалась — персидский раб попросил убежища на борту российского судна. Впрочем, из Хивы в Бухару Игнатьев отправлялся не с пустыми руками: он успел собрать множество ценных сведений — и хищно присматривался к территории ханства, которую, по его словам, следовало существенно урезать[97].
В Бухаре, где до сих пор, через шестнадцать лет после казни Конолли и Стоддарта, восседал на троне жестокий и деспотичный эмир Насрулла, Игнатьеву рассчитывать на многое тоже не приходилось. С возрастом крутой нрав эмира вовсе не смягчился. Когда незадолго до прибытия Игнатьева недовольство Насруллы вызвал командующий артиллерией эмирата, эмир лично разрубил того надвое топором. Правда, при общении с Игнатьевым он старался себя сдерживать. В ту пору как раз шла очередная война со старым противником и соседом, ханом Коканда, а потому Насрулла не желал совершать поступков, способных подтолкнуть русских к поддержке его противника. Он пообещал освободить всех русских невольников в Бухаре и всемерно поощрять торговлю между двумя странами, а еще намекнул, что не прочь поделить с царем Хивинское ханство, если тамошний правитель будет впредь не пускать русские суда вверх по Оксу от Аральского моря. В завершение он пообещал не принимать британских посланников и договориться со своими афганскими соседями о том, чтобы не позволять британцам пересекать Окс.
Игнатьев прекрасно понимал, что обещания эмира ничего не стоят, что бухарцы откажутся от любых клятв, едва кокандская угроза будет устранена. Тем не менее в Бухаре, как и в Хиве, он со своими людьми собрал ценные сведения, которые впоследствии принесли немало пользы. В целом это была смелая экспедиция, чреватая трудностями и риском; даже не достигнув большинства целей, она помогла России восстановить чувство собственного достоинства. В Санкт-Петербург Игнатьев вернулся знаменитым и удостоился похвал при дворе. В подробном отчете о миссии граф предлагал немедленно присоединить центральноазиатские ханства, пока не вмешались британцы. Царь с советниками взялись обсуждать этот вопрос, а Игнатьеву между тем поручили новое, еще более важное задание: на сей раз предстояло отправиться на 3500 миль восточнее, в Китай. Это поручение обставили надлежащим образом, чтобы удовлетворить амбиции Игнатьева: его временно произвели в генеральский чин и наделили соответствующими полномочиями, а также предоставили возможность посостязаться в изворотливости и находчивости с англичанами.
Вообще, кризис возник из-за опасений Александра по поводу новоприобретенных и скудно охраняемых земель на Дальнем Востоке; сибирские гарнизоны отвоевали эти земли у Китая за три-четыре предыдущих года. Не желая допустить британского проникновения в Китай — пример Индии был у всех перед глазами, — российское командование неуклонно продвигало войска на восток вдоль Амура и на юг по Тихоокеанскому побережью, к тому месту, где ныне находится Владивосток. Китайский император не имел сил для отпора русским — он был поглощен подавлением восстания тайпинов[98] и борьбой с англичанами и французами, которые требовали для себя концессий и прочих привилегий. Посему русские с минимальными затратами смогли «облегчить» его империю почти на 400 000 квадратных миль, но теперь, как им казалось, новым владениям стали угрожать британцы.
Здесь будут лишними подробности сложившейся ситуации, но, если брать широко, она выросла из Второй опиумной войны, или так называемой войны из-за «Эрроу»[99], между Великобританией и Китаем в 1856 году. После своей победы британцы выдвинули ряд требований, на которые император вынужденно согласился. Среди прочего европейские государства получили право учреждать в Пекине постоянные дипломатические представительства, немало китайских портов открылось для внешней торговли, а Великобритания получила изрядную контрибуцию. Когда император попытался уклониться от исполнения этих условий, в Китай в порядке предупреждения направили мощную англо-французскую военную группировку, имевшую приказ при необходимости наступать на Пекин. Перспектива утверждения британцев в столице Маньчжурии внушила России страх за безопасность дальневосточных областей. Так обстояли дела, когда граф Игнатьев весной 1859 года (то на санях, то верхом) отправился в далекий Пекин. Перво-наперво следовало заставить китайского императора официально признать уступку России новых территорий и тем самым сделать их неотъемлемой частью Российской империи. Это была классическая миссия Большой игры, и Санкт-Петербург при всем желании не смог бы подыскать для нее более искусного или находчивого исполнителя.
Прибыв в Запретный город, Игнатьев незамедлительно предложил императору, который подвергался сильному нажиму, свои услуги в качестве посредника на переговорах с европейскими противниками. Поначалу император отклонил это предложение, опасаясь, что, несмотря на заверения в строгом нейтралитете, Игнатьев фактически состоит в союзе с англичанами и французами. На самом деле эти подозрения были отчасти обоснованными, ибо позднее выяснилось, что Игнатьев вел двойную игру. Исходно он помогал европейцам, тайно снабжая их имевшимися в его распоряжении картами китайских позиций и сведениями о столичных интригах. При этом он делал все возможное, чтобы расстроить их соглашения с китайцами, для чего раздувал огонь разногласий и подталкивал европейцев к наступлению на Пекин. Когда же британские и французские войска подступили к самым стенам города, граф снова предложил китайской стороне услуги посредника. Император сбежал из столицы, оставив руководить обороной своего брата, а тот сжег дотла великолепный Летний дворец, расположенный в пяти милях от Пекина; опасаясь полного разрушения города в случае штурма, защитники с благодарностью приняли предложение Игнатьева.
Предчувствуя скорое наступление суровой северокитайской зимы, британцы и французы спешили заключить соглашение на условиях, на которые прежде согласился император, а затем отбыть в более теплые края. Игнатьев нисколько не спешил уведомлять об этом китайцев. Он играл на страхах местных по поводу того, что чужеземные войска останутся в Китае надолго; надо признать, что британский командующий лорд Элгин, задумавшись о подобном развитии событий, писал тогдашнему министру иностранных дел лорду Джону Расселу: «Мы могли бы захватить Китайскую империю, приди нам на ум заполучить в руки вторую Индию». Наконец, стороны договорились соблюдать первоначальные условия сделки, Великобритания и Франция подписали каждая отдельное соглашение с китайцами, и европейские войска засобирались обратно. Игнатьев внушил китайцам, что это он ускорил вывод иностранных войск, а также убедил европейцев снизить запрошенную контрибуцию. Далее он приступил к переговорам с побежденными китайцами от имени собственного правительства, и главным тут был вопрос о формальной уступке России новых тихоокеанских территорий. Когда китайцы было взяли паузу, граф подстроил короткую, сугубо административную по характеру задержку с выводом европейских войск, чтобы напугать местных (и заявил, что в его силах сделать больше). 6 ноября 1860 года последние иностранные солдаты покинули Китай. Спустя одиннадцать дней — ни Великобритания, ни Франция не подозревали о происходящем, пока не стало слишком поздно, — Россия (в лице Игнатьева) и Китай подписали Пекинский договор.
В свои двадцать с небольшим лет Игнатьев действовал с великолепной, поистине макиавеллиевской тонкостью и добился для России замечательного дипломатического триумфа. Во-первых, присоединение к огромной северной азиатской империи обширных территорий размером с Францию и Германию, взятые вместе, было закреплено на бумаге. Во-вторых, китайской стороне пришлось согласиться на открытие русских консульств в Кашгаре (восточный Туркестан) и столице Монголии Урге, пребывавших под управлением Пекина. Тем самым удалось опередить конкурентов-англичан, которые не сумели добиться права учреждать консульства, и в результате российские купцы и товары получили исключительный доступ на столь важные новые рынки. Можно понять, как был доволен Игнатьев, когда 22 ноября покинул Пекин и отправился в Санкт-Петербург. «С самого 1815 года, — писал английский историк, — Россия не заключала столь выгодного соглашения, и никогда ранее, пожалуй, такой подвиг не совершал столь молодой российский дипломат. Успехи 1860 года были настолько велики, что они стирали из памяти досадные воспоминания о поражении в Крыму, тем более что победа пришла во многом за счет хитрости, поставившей британцев в тупик».
Через шесть недель после отъезда из Пекина Игнатьев прибыл в Санкт-Петербург, снова преодолев целиком Азиатский континент, на сей раз в разгар зимы. Дома он сбросил и сжег грязную одежду, кишевшую вшами и блохами, и тут его вызвали на доклад к царю в Зимний дворец. Восхищенный Александр в знак выдающихся заслуг перед страной наградил графа вожделенным орденом Святого Владимира и сохранил за ним генеральский чин. В довершение, чтобы достойно использовать его глубокие познания в жизни региона и населяющих те края народов, Игнатьева назначили главой недавно созданного Азиатского отдела Министерства иностранных дел, и граф примкнул ко все возраставшему числу «ястребов» и англофобов, занимавших высокое положение в Санкт-Петербурге или на границах России. Среди прочих к ним принадлежали деятельный военный министр граф Дмитрий Милютин, назначенный на этот пост в возрасте всего 34 лет, и граф Николай Муравьев, могущественный генерал-губернатор Восточной Сибири. Именно он силой захватил те обширные тихоокеанские территории, которые Игнатьев закрепил за империей на вечные времена юридически. Третьим в их кругу был князь Александр Барятинский, наместник Кавказский, который считал пресечение британского политического и коммерческого проникновения в Азию важнейшей и безотлагательной задачей. В 1859 году, используя новую стратегию, он наконец вынудил покориться имама Шамиля, положив завершить растянувшееся на четыре десятилетия кровавое сопротивление российскому правлению — везде, кроме отдельных уголков Черкесии. Кавказ виделся ему надежным плацдармом, с которого царская армия могла «подобно лавине, сойти на Турцию с Персией и открыть дорогу к Индии».
Эти устремления по части расширения империи отнюдь не ограничивались высшими правительственными кругами. Большинство армейских офицеров одобряло наступательную политику в Азии и рвалось испортить британцам их «происки», как это называлось. Армия, претерпевшая по воле Милютина радикальную реформу, жаждала — после успехов на Дальнем Востоке — новых завоеваний, не говоря уже о стремлении расквитаться за поражение в Крыму. Что касается риска прямого столкновения с Великобританией, большинство военных полагало, что рано или поздно новая война все равно неизбежна. Кроме того, российские купцы и фабриканты требовали выхода на рынки Центральной Азии и Китая и настаивали на защите своих караванов от казахских, киргизских и туркменских налетчиков. Вдобавок «ястребы» наверху получили неожиданного союзника в лице Отто фон Бисмарка, в то время посла Пруссии в Санкт-Петербурге, вскоре ставшего главой правительства своей страны и строителем Германской империи. Полагая, что чем глубже Россия увязнет в Азии, тем меньше угрозы для Европы, он последовательно настраивал «ястребов» на осуществление, выражаясь его словами, «великой цивилизаторской миссии».
Впрочем, тем приближенным царя, которые подстрекали его вторгнуться в Центральную Азию, опередив британцев, пришлось некоторое время потерпеть: Александру хватало насущных забот дома. Для преодоления серьезных недостатков общественного устройства, в значительной степени вскрытых Крымской войной, он провел ряд существенных либеральных реформ, нацеленных на модернизацию страны. Самым важным явилось освобождение в 1861 году приблизительно сорока миллионов крепостных и распределение между ними земли, чему, конечно же, отчаянно противились многие землевладельцы. Одновременно вспыхнуло второе восстание в Польше, которое подавляли целые полтора года и которое вызвало много осуждающих толков в Европе. К тому же в окружении царя хватало высших сановников, выступавших против похода в Центральную Азию. Отметим министра финансов графа Михаила Рейтерна, который настоятельно предостерегал царя от любых новых крупных затрат до тех пор, пока страна не оправится от экономического краха, вызванного Крымской войной. Упомянем также князя Александра Горчакова, который в 1856 году сменил на посту министра иностранных дел Нессельроде. Ему выпало оправдывать действия царских войск по подавлению польского восстания перед остальной Европой. Он предупреждал Александра об особом внимании, с которым британцы отслеживают любые продвижения российских войск к границам Индии: это доказывало, что необдуманных шагов предпринимать не следует.
Но Игнатьев и его союзники все-таки победили. Избавившись наконец от других хлопот, Александр позволил уговорить себя и одобрил наступление против коварных британцев в Центральной Азии. Опасения по поводу резкой реакции Великобритании на действия России Игнатьев отметал: дескать, после череды дорогостоящих войн с Афганистаном, Россией, Персией и Китаем — не говоря уже о кровавом мятеже в Индии — Великобритания, несомненно, склоняется к пассивной политике и не стремится ввязываться в новые конфликты. Окончательно решение царя сложилось вследствие событий в Америке, южные штаты которой долгое время были для России основным источником хлопка-сырца. Из-за гражданской войны на Американском континенте поставки этого жизненно важного товара прекратились, болезненно ударив по всей Европе. Русским, однако, повезло больше других: они знали, что область Коканд в Центральной Азии, особенно плодородная Ферганская долина, отлично подходит для выращивания хлопка и обладает серьезным потенциалом в этом отношении. Александр решил наложить руки на хлопковые поля Центральной Азии — или хотя бы на сам хлопок, — пока его не опередил кто-то другой. Под «другим» подразумевалась Великобритания.
Поначалу надеялись, что сердечные отношения и коммерческое сотрудничество с отдельными ханствами можно наладить посредством заключения союзов, избегая тем самым кровопролития, расходов и риска спровоцировать неблагоприятную реакцию Великобритании. Но Игнатьев, опираясь на собственный опыт недавнего пребывания в Хиве и Бухаре, уверял, что подобные надежды наивны. По его словам, правители Центральной Азии не заслуживают доверия и совершенно неспособны соблюдать какие бы то ни было соглашения. Завоевание, предотвращающее появление там британцев, виделось ему единственным выходом. Эта точка зрения, пользовавшаяся поддержкой графа Милютина, стала преобладающей. К концу 1863 года всякие помыслы об утверждении российского влияния путем мирных переговоров были отброшены. Русские изготовились к вторжению в Центральную Азию, пускай постепенному.
Первым шагом стала смычка летом 1864 года существовавших южных границ, которая закрыла в центре брешь шириной в 500 миль. Захват нескольких мелких городков и крепостей в северных областях Кокандского ханства прошел без осложнений. Встревоженный агрессией, которая отняла у него города Чимкентского оазиса и часть Туркестана, хан немедленно отправил гонца в Индию с просьбой о военной помощи к британцам. Однако те — в соответствии с доктриной «искусного бездействия», которая ныне определяла британскую политику в Центральной Азии, — вежливо отказали. Вся пограничная деятельность теперь сводилась к картографированию еще не исследованных областей и строительству стратегических дорог. Причем в суеверной надежде, что русские тоже проявят подобную сдержанность, эту деятельность вели преимущественно возле индийских границ. Но чтобы убедить Санкт-Петербург, что британцы утратили интерес к Центральной Азии, требовалось нечто большее.
Русские задумались о следующем шаге, явно воодушевившись отказом британцев откликнуться на просьбу кокандского хана о помощи. Российский министр иностранных дел князь Горчаков, предупреждая протесты, которые наверняка последуют (в первую очередь от англичан) после любых дальнейших действий в Центральной Азии, заранее подготовил официальное объяснение таких шагов, дабы, как он рассчитывал, смягчить опасения и подозрения европейцев. Умело составленный документ удачно снимал возражения, которые могли возникнуть у таких государств, как Великобритания, Франция, Голландия и даже Америка. Положение России по отношению к Центральной Азии прямо сравнивалось с положением этих держав по отношению к их обширным колониальным владениям. В декабре 1864 года меморандум Горчакова через послов царя был распространен по ведущим европейским государствам.
«В Центральной Азии, — гласил этот документ, — Россия занимает положение, сходное с положением всех цивилизованных стран, что столкнулись с полудикими кочевниками, каковые не имеют никакого установленного общественного порядка. В подобных случаях государство более цивилизованное вынуждено в интересах безопасности своих границ и коммерческих отношений осуществлять некоторое владычество над теми, чей буйный и неуравновешенный нрав делает их нежелательными соседями»[100]. В свою очередь, недавно умиротворенные области нуждаются в защите от грабежей племен, ставящих себя вне закона, и так далее. Вот почему российское правительство вынуждено выбирать между насаждением цивилизации там, где варварский способ правления вызывает страдания народа, и допущением анархии и кровопролития на своих границах. «Такова участь, — писал Горчаков, — любой страны, что оказывалась в подобном положении». Великобритания и прочие колониальные державы были «неумолимо вынуждаемы не столько устремлениями своими, сколько настоятельными потребностями к дальнейшему распространению владений». Важнее всего, указывалось в заключение, вовремя остановиться. Замкнув свою границу с Кокандом, Россия не собиралась двигаться дальше.
«Мы будем признательны, — уверял Горчаков прочие страны, — если какая держава, более стойкая, менее беспокойная и сильнее упорядоченная, установит для нас с географической точностью пределы, на коих должны мы остановиться». Верил ли он сам написанному или просто стремился выиграть время для правительства, уже настроенного на покорение ханств, — вопрос, который до сих пор не дает покоя ученым. Между прочим, Н. А. Халфин, советский историк этого периода, полагает, что это была преднамеренная дымовая завеса для обмана Великобритании. Разумеется, российские завоевания не остановились на обещанных Горчаковым рубежах. В ближайшие несколько месяцев русские продвинулись еще дальше на юг. Большое российское наступление на Центральную Азию началось — и не остановилось, даже когда центральноазиатские ханства пали к ногам царя.