Первым протянул оливковую ветвь мира царь Николай. Это произошло в ходе его официального визита в Великобританию летом 1844 года. Королева Виктория, которой исполнилось 25 лет, ожидала, что российский гость окажется разве что чуть воспитаннее дикаря, но при встрече ее очаровали привлекательный облик и изящные манеры русского царя. «Его профиль прекрасен, — говорила она, — а взор грозен; ничего подобного я никогда прежде не видела». На переговорах с сэром Робертом Пилем и британским министром иностранных дел лордом Абердином царь заверил, что желает мира и благополучия и не имеет никаких иных территориальных притязаний, будь то в Азии или, тем более, в Индии. Николая занимало прежде всего будущее Османской империи, этого, по его словам, «больного человека Европы». Он казался изрядно обеспокоенным теми событиями, которые могут воспоследовать неизбежному, по его мнению, распаду империи. Причем было совершенно ясно, что царя волнует не судьба османов, а возможность получить свой кусок турецкого пирога.

Пиль и Абердин испытывали куда меньше уверенности в назревавшем крахе Османской империи, но выразили поддержку усилиям Николая по предотвращению серьезного противостояния между основными европейскими державами, когда встанет вопрос о разделе павшей империи. Ведь такое противостояние почти наверняка было чревато войной. Обе стороны также согласились, что желательно максимально долго сохранять трон султана. Николай вернулся домой в убеждении, что добился от Великобритании определенных обязательств по совместным действиям на случай кризиса в Турции. А вот британцы вовсе не считали, что переговоры, сколь бы сердечными те ни казались внешне, накладывают на них обязательства, безусловные к исполнению даже при смене правительства. Разумеется, такие разночтения (или, если угодно, недоразумения) должны были со временем чрезвычайно дорого обойтись обеим сторонам.

Между тем, воздерживаясь от открытой вражды или угроз азиатским владениям друг друга, пока еще разделенным обширными пространствами пустынь и гор, обе страны приступили к укреплению существующих рубежей и усмирению беспокойных соседей. Русские продвинули свою линию крепостей через дикую казахскую степь вплоть до берегов Сырдарьи, северного близнеца Окса. К 1853 году цепочка фортов тянулась от Аральского моря до Ак-Мечети, города в 250 милях по реке в глубь Центральной Азии. Два небольших пароходика, необходимых для снабжения передовых застав, перевезли по частям сушей и собрали вновь на Аральском море. Англичане проводили период разрядки еще деятельнее. В 1843 году, после унизительного поражения в Афганистане, они захватили Синд, «как забияка, который получил оплеуху на улице и ринулся домой, чтобы сорвать зло на собственной жене», если процитировать слова одного наблюдателя. Затем состоялись две небольших, но кровопролитных войны против пенджабских сикхов, после смерти Ранджита Сингха неуклонно выходивших из повиновения, и в 1849 году эта обширная и ценная территория была окончательно присоединена к ранее покоренным областям. Северную область Кашмир отрезали от Пенджаба и передали под управление британского ставленника, вроде бы лояльного к метрополии. Эти перемены обеспечили Британской Индии нового соседа в лице Доста Мухаммеда, который вновь взошел на афганский престол. Он выказывал осторожное дружелюбие к своим бывшим пленителям, тем паче что явно проникся к ним довольно теплыми чувствами, будучи в изгнании.

Такова была диспозиция в Центральной Азии, но в 1853 году столь пестуемая царем Николаем разрядка внезапно обернулась боевыми действиями. Вообще признаки нарастания напряженности наблюдались на протяжении нескольких предшествующих лет. В 1848 году одновременно во множестве европейских столиц, включая Париж, Берлин, Вену, Рим, Прагу и Будапешт, вспыхнули революции. «На всем пространстве континента идет схватка между теми, кто правит, и теми, кем правят, между законом и беспорядком, между теми, кто имеет все, и теми, кто хочет иметь все», — писал лорд Пальмерстон, вновь назначенный министром иностранных дел. Царь Николай, чрезвычайно опасавшийся повторения этих революций в России, немедленно ужесточил правила местной жизни, подавив те немногие свободы, которыми пользовались русские. Одновременно армия под командованием Паскевича двинулась в Венгрию, которая, как считал Николай, являлась центром революционного движения и строила заговор против России[89]. Восстание в Венгрии было подавлено, его лидеров схватили и казнили. Возможно, Николай действительно предотвратил революцию в России, но своими действиями он заслужил всеобщую ненависть и враждебность либералов; недаром его прозвали «жандармом Европы»[90]. На его письмо королеве Виктории, в котором Николай указывал, что лишь Англии и России удалось избежать смуты и предлагал создать коалицию по борьбе с революционными настроениями в Европе, ответа не последовало.

Впрочем, именно конфликт, который прямо Великобританию не затрагивал, — спор о праве опеки над христианскими святынями на Земле Обетованной, тогда входившей в состав Османской империи, — подвел черту под десятью годами англо-российского мира и согласия. Причины распри между Францией, Россией и Турцией для нашего изложения не важны. Так или иначе, разразился кризис, и Николай направил русские войска на Балканы, в северные провинции Турции, якобы для защиты христианского населения. Турки выдвинули ультиматум, требуя вывода войск, но Николай это требование проигнорировал, и в очередной раз две страны оказались в состоянии войны. Британцы и французы, желавшие всемерно оградить Ближний Восток от проникновения туда России, заключили союз с турецким султаном. Царь Николай, полагавший, что сумел «наладить взаимопонимание» с Великобританией по поводу Турции, слишком поздно осознал, что неправильно оценил ситуацию. Началась Крымская война, которой на деле никто не хотел и которой легко можно было избежать.

История этого кровавого конфликта слишком известна, чтобы пересказывать ее здесь. Эта война не являлась частью Большой игры, столкновения многолюдных армий происходили на полях сражений, далеких от угрюмых пустынь Центральной Азии и от горных перевалов, что вели в Индию. Однако отголоски конфликта вскоре донеслись и до тех, кому полагалось оберегать рубежи Индии. Британские «ястребы» усматривали в этой войне возможность лишить русских их кавказских оплотов и тем самым уменьшить потенциальную угрозу Индии, а в России местные стратеги утверждали, что стремительный бросок на Индию поможет ускорить победу в Крыму. Среди этих стратегов был преемник графа Симонича при персидском дворе генерал Дюгамель[91], который составил подробный план вторжения, призванного вынудить Великобританию перебросить в Индию войска с ближневосточного театра военных действий. Генерал отмечал, что такое нападение не потребует привлечения чрезмерных сил, если посулами военных трофеев и территориальных приобретений соблазнить присоединиться к маршу афганцев и, возможно, сикхов. Британские полки двинутся укреплять границы, и тогда «внутренний враг», то есть обильное коренное население Индии, без труда справится — если указать ему цель — с заморскими хозяевами.

Особыми новшествами план Дюгамеля не отличался. После рассмотрения нескольких альтернативных маршрутов (тех, что намного раньше описывали Киннейр и другие) генерал высказался за переправу через Каспий до Астрабада и последующий сухопутный рывок к Герату. Этот маршрут виделся ему кратчайшим и наименее изнурительным для сил вторжения, благо позволял избежать пути через пустыни, горы и основные реки тех мест, а также обойтись без столкновений с воинственными племенами, из которых кое-кто (если не все вместе) наверняка постарается воспрепятствовать походу. Заключительный бросок — уже совместными силами русских, афганцев и персов — следовало предпринимать из Кабула или Кандагара. Первый вариант генерал считал более предпочтительным, поскольку так войска через Хайберский перевал выходили к Лахору и Дели, где многочисленное местное население, скорее всего, поддержит «освободителей». Этому плану так и не случилось пройти проверку практикой. Крымская война складывалась для России не слишком удачно, у государства не было возможности выделить для этой авантюры необходимые силы. Правда, и при иных обстоятельствах шансы плана Дюгамеля на успех выглядели почти ничтожными. Вряд ли два заклятых противника, Персия и Афганистан, согласились бы забыть о раздорах и присоединиться к третьей силе, не говоря уже о том, чтобы впустить русскую армию на свою территорию. Если уж на то пошло, доверять русским у них было ничуть не больше оснований, чем доверять Великобритании. Вдобавок военные власти в Калькутте не сомневались в том, что даже при таком союзе силы вторжения будут разгромлены. Стоит признать, однако, что в одном Дюгамель оказался прав — очень скоро британцам предстояло столкнуться с «внутренним врагом».

План генерала Дюгамеля не принес каких-либо выгод России, зато снабдил ценными политическими боеприпасами английских «ястребов», узнавших из слухов и донесений об этом и другом, слегка отличном плане. Конечно, эти схемы трактовались как доказательство того, что Санкт-Петербург, несмотря на постоянные опровержения, до сих пор вынашивает мечты о проникновении в Индию. Вообще примечательно количество планов вторжения, о которых в те годы становилось известно в Великобритании. Не исключено, что российское военное руководство действовало таким образом вполне сознательно, ведь подобные «утечки», выгодные русским, заставляли британцев держать в Индии многочисленные гарнизоны, которые в ином случае можно было и сократить. В конце концов, Большую игру вела не только Великобритания.

Если ахиллесовой пятой англичан являлась Индия, то для русских таковой выступал Кавказ, где мусульманские племена продолжали отчаянно сражаться против царской власти. Из-за Крымской войны российские силы на Кавказе пришлось существенно уменьшить в численности. Это обстоятельство «ястребы» в Лондоне и Калькутте постарались использовать в качестве козыря в Игре. Предполагалось не только поставлять отважному имаму Шамилю и его сторонникам оружие, но и оказать им прямую военную помощь. Со времен Уркварта, Лонгворта и Белла, усиленно разжигавших противостояние на Кавказе и внушавших местным ложные надежды, горцы взывали к Великобритании о помощи; Шамиль даже писал королеве Виктории, но ответа не дождался. «Британский корпус, действующий в Грузии, — отмечал один английский обозреватель, — при содействии Турции и Персии и при поддержке Шамиля с его закаленными в боях горцами наверняка вытеснит русских обратно за Кавказ». Другие британские умы видели в Крымской войне шанс нанести удар по российским крепостям, построенным вдоль течения Сырдарьи. Причем утверждалось, что для этого вовсе не потребуется привлекать британские войска. Оружия и советов вождям разрозненных местных племен будет достаточно, чтобы учинять постоянные нападения на удаленные российские крепости в казахских степях; как выразился один из радетелей британских интересов, так получится «отогнать русских к границам, которые они занимали в начале столетия».

Санкт-Петербург не принял план Дюгамеля, а Лондон отказался от осуществления подобных антирусских идей, пусть и по иным причинам. Афганская трагедия еще была свежа в памяти и порождала острое нежелание вмешиваться сызнова в дела мусульманских государств Азии, даже если те позовут к себе. Этот осторожный подход, известный как доктрина «искусного бездействия», представлял собой резкий контраст предшествующей агрессивной «упреждающей» политике, которая привела в Афганистане к столь плачевным результатам. Кроме того, французы начинали подозревать, что их втянули в конфликт в Крыму, чтобы помешать Франции далее конкурировать с Великобританией на Востоке, а Лондон старался избегать любых шагов, которые могли бы подтвердить такие подозрения. К тому времени Крымская война для англичан и французов складывалась чрезвычайно успешно. В сентябре 1854 года они осадили крупнейшую военно-морскую твердыню России на Черном море — Севастополь. Предполагалось, что захват и разрушение города надолго обеспечат свободу и независимость Турции. Осада длилась 349 дней, привела к немалым жертвам и страданиям с обеих сторон. Когда же поражение России стало неизбежным, царь Николай, чье нападение на Турцию послужило поводом к войне, предался отчаянию. 2 марта 1855 года он скончался в Зимнем дворце, из которого лично командовал русской армией. Официальной причиной смерти назвали грипп, но многие полагали, что царь принял яд, не в силах перенести разгром своего любимого детища[92].

После сдачи Севастополя и угрозы Австрии присоединиться к коалиции против России новый царь, сын Николая Александр II, 1 февраля 1856 года согласился на перемирие. Через несколько недель для окончательного урегулирования восточного вопроса был созван Парижский конгресс. Основная цель победителей состояла в том, чтобы изгнать Россию с Ближнего Востока и наложить суровейшие санкции на побежденных в Черноморском регионе. Подлежали уничтожению все военные корабли, военно-морские базы и другие укрепления на черноморском побережье России. Это был сильнейший удар по российской мощи, тогда как порты Черного моря открывались для торговых судов всех стран (эта победа несколько запоздала для Дэвида Уркварта, Джеймса Белла и прочих участников знаменитого дела шхуны «Виксен» двадцатилетней давности). Русские также уступили устье Дуная, покинули захваченные ими турецкие города Батум и Карс и занятые ранее северные балканские территории, а еще отказались от притязаний на религиозное покровительство над живущими под властью султана христианами.

Конечно, «ястребам» этого было мало, но Великобритания достигла своих главных целей. Черное море сделалось действительно нейтральным, а целостность Турции гарантировалась ведущими европейскими державами. Амбиции России в Европе и на Ближнем Востоке удалось надолго обуздать: минуло пятнадцать лет, прежде чем Санкт-Петербург заявил, что более не считает себя связанным Парижскими соглашениями, и приступил к новому строительству Черноморского флота. Тем временем русские генералы, уязвленные перенесенными унижениями, решительно взялись на Кавказе за имама Шамиля и сторонников последнего; в итоге сопротивление горцев было безжалостно подавлено. Британцы же, наверное, думали, что их собственные неприятности закончились, однако им пришлось разочароваться в своих упованиях. Внезапно в сводки новостей вернулся Афганистан, о котором уже стали забывать.

* * *

В начале Крымской войны персидский шах, не питавший особой любви ни к Великобритании, ни к России, задумался над тем, к какой стороне ему примкнуть, если вообще ввязываться в этот конфликт. Он рассчитывал, что в награду за поддержку британцы помогут Персии вернуть захваченные Россией кавказские территории. Вместо этого из Лондона шаху посоветовали блюсти строгий нейтралитет. Правда, сознавая, что Россия, которой шах изрядно опасался, будет давить на Персию, желая втянуть ее в войну на своей стороне и заставить напасть на восточную Турцию, правительство Британской Индии направило в Персидский залив военный корабль в качестве предупреждения. Ход сработал, и Персия всю войну оставалась нейтральной, но российские интриги все равно продолжались. В надежде спровоцировать войну Персии с Великобританией Санкт-Петербург убеждал шаха заняться возвращением Герата — важнейшего пункта обороны Индии, — пока англичане сражаются в Крыму. В конце концов уговоры подействовали, и шах уверился в том, что британцам сейчас не до Герата. Случилось это, впрочем, слишком поздно для русских, поскольку исход Крымской войны был уже предрешен.

Двадцать пятого октября 1856 года Герат после непродолжительной осады сдался персидским войскам. Весть об этом целый месяц добиралась до Индии и застала британцев врасплох, хотя Дост Мухаммед предупреждал из Кабула, что Персия намерена захватить город. Дабы иметь возможность отразить любое вторжение Персии в Афганистан, он просил оружия и помощи, но напрасно. Инструкции, полученные генерал-губернатором в Лондоне, предписывали во имя поддержания добрых отношений с Кабулом любой ценой избегать вмешательства во внутренние дела страны. Позднее от этого посыла отказались, но время было упущено. Так или иначе, Герат следовало освободить, чтобы он не стал плацдармом интриг против Индии или исходным пунктом для вторжения; никто не забывал о том, что Россия давно заключила с Тегераном соглашение, по которому получила право открывать свои консульства в любых провинциях, подвластных шаху. Для освобождения города имелось два варианта: либо с согласия Доста Мухаммеда провести британские войска через Афганистан и прогнать персов на прежние рубежи, либо силами флота, направленного в Персидский залив, бомбардировать порты шаха, пока тот не поймет бессмысленность противостояния и не отступит.

Индийский генерал-губернатор лорд Каннинг крайне отрицательно относился к «упреждающей» политике, «особенно в Индии, которая не способна найти деньги на подобные расходы», и упорно возражал против отправки войск в Афганистан, даже если поход предполагался вместе с армией Доста Мухаммеда. «Полагаю, что поистине немыслимо, — писал он, — для британской армии находиться в этой стране; подобный шаг тут же вызовет отчуждение местного населения, которое нисколько не обеспокоено участью Герата, зато живо помнит 1838 год и все последующие события». Поэтому решили отправить в Персидский залив смешанную армейско-флотскую экспедицию, повторив успешный опыт семнадцатилетней давности, когда персы в прошлый раз осаждали Герат. Правительство Британской Индии объявило войну Персии; Лондон же умыл руки, ибо официальное объявление войны Великобританией привело бы к роспуску парламента и новым выборам, а Пальмерстон, ставший премьер-министром, понимал, что возвращение к «дипломатии канонерок» окажется непопулярным даже среди членов кабинета, особенно сразу после дорогостоящей войны с Россией. Действительно, когда новости об отправке экспедиции распространились по Англии, во многих городах прошли антивоенные манифестации.

После короткой, но насыщенной бомбардировки Бушира город 10 декабря 1856 года сдался британцам. Едва над Буширом взвился «Юнион Джек», британские войска дружно издали воинский клич, а местные приняли их возгласы за сигнал к началу резни и опрометью бросились в пустыню. Впрочем, среди британцев какой-то особой враждебности к персам не наблюдалось. Все понимали, что настоящие враги находятся в другом месте. Как сказал один английский канонир офицеру, когда началась бомбардировка: «Это хорошая оплеуха русским, сэр!» Увы, операция не принесла немедленного результата, вопреки чаяниям Пальмерстона. Понадобились еще две бомбардировки, прежде чем шах смирился с неизбежным и согласился отступить от Герата, на сей раз отказавшись от всех притязаний на город «вовеки». Для англичан в Индии это решение оказалось очень своевременным, поскольку в стране начались внутренние беспорядки, угрожавшие британскому правлению.

* * *

Индийский мятеж вызревал давно, однако мало кто из наблюдателей его предвидел. К числу таких людей принадлежал Элдред Поттинджер. Незадолго до смерти он писал другу: «Если правительство не предпримет ряда решительных шагов, чтобы вернуть уважение к армии, одной-единственной искры, полагаю, может оказаться достаточно, чтобы подтолкнуть сипаев к мятежу». Увы, большинство британцев в Индии пребывало в убеждении, что туземные солдаты, как выразился один офицер, «совершенно довольны своим жребием: это простые и надежные парни, веселые и добродушные». Подробности мятежа, который вспыхнул 10 мая 1857 года в Мееруте[93], пусть останутся за пределами данного повествования. Подобно Крымской войне и экспедиции в Персидский залив, он не относился напрямую к Большой игре, пускай отдельные британские «ястребы» подозревали в причастности к нему российских или персидских агентов. Кстати, ходили слухи, что персы открыто хвастались своим вмешательством. Так или иначе, русские, даже если и не были вовлечены непосредственно, не преминули воспользоваться преимуществами ситуации.

Весной 1858 года российский агент Николай Ханыков пересек Каспий и достиг Герата, намереваясь далее тайно пробраться в Кабул и сделать от имени своего правительства некие предложения Досту Мухаммеду. Афганский правитель, стоит напомнить, только-только заключил союз с Великобританией — и испытывал особое расположение к англичанам за то, что те прогнали персов из Афганистана, не заходя на территорию страны. Наверняка Досту Мухаммеду были памятны и те малоприятные последствия, которые обеспечила ему двадцать лет назад благосклонность к капитану Виткевичу, предыдущему царскому посланцу, посетившему Кабул. Он также знал о поражении русских от британцев и их союзников на крымских полях сражений и был осведомлен о неудачной попытке Санкт-Петербурга второй раз за восемнадцать лет прийти на помощь своим персидским приятелям. Если коротко, вряд ли Дост Мухаммед долго раздумывал над тем, кто из двух конкурентов сильнее и с кем по этой причине стоит сохранять хорошие отношения. Кроме того, он понимал, что русские вряд ли «подарят» ему желанный Герат, иначе они рискуют навсегда рассориться с персами.

Ханыкова отослали обратно из Кабула, даже не стали слушать, несмотря на бродившие в ту пору по афганской столице дикие слухи, что в Индии вырезали всех англичан. Учитывая сильный нажим, который оказывали на Дост Мухаммеда наиболее фанатичные подданные, которые требовали, чтобы Афганистан присоединился к восстанию против неверных, британцы имели все основания быть глубоко благодарными правителю, прежде ими самими свергнутому с трона. В борьбе за выживание с «внутренним врагом» в Индии вмешательство Афганистана могло оказаться роковым ударом в спину. Доста Мухаммеда вознаградили за верность через несколько лет. Когда в 1863 году он повел войска на Герат, и никаких возражений со стороны британцев не последовало. (Вообще они предпочли бы видеть страну разделенной, ведь под властью преемника нынешнего стареющего правителя объединившийся Афганистан мог стать угрозой Индии.) Всего через девять дней после победы Дост Мухаммед опочил счастливым, уверенный, что восстановил порядок в стране и вернул давно утраченную провинцию. Он и не догадывался, что история с поразительной точностью повторится, что не пройдет и пятнадцати лет, как Великобритания и Афганистан вновь начнут воевать. Впрочем, до этого было еще далеко.

* * *

Подавление мятежа к весне 1858 года имело для Индии важнейшие длительные последствия. Решительная реформа системы управления в стране означала конец Ост-Индской компании, два с половиной столетия повелевавшей судьбами 250 с лишним миллионов человек. К началу восстания Индией все еще номинально управляли из штаб-квартиры компании на Лиденхолл-стрит в Лондоне, хотя вмешательство со стороны Даунинг-стрит и Уайтхолла становилось все настойчивее благодаря улучшению дальних коммуникаций. В августе 1858 года, пытаясь сгладить те глубокие противоречия, которые регулярно приводили к вспышкам негодования и вылились в итоге в мятеж, британское правительство приняло Акт о лучшем управлении Индией, отменявший полномочия компании и передававший всю полноту власти короне. В британском кабинете министров появилась должность государственного секретаря по Индии, а старый управляющий совет во главе с могущественным президентом распустили, учредив вместо него консультативный совет из пятнадцати членов: восьмерых советников назначала корона, остальных поначалу предоставляла компания. Одновременно генерал-губернатору дополнительно присвоили титул вице-короля Индии и сделали личным представителем королевы на субконтиненте.

Произошли радикальные перемены в организации вооруженных сил Индии, постепенно превращавшихся в одну из крупнейших армий мира. Требовалось восстановить доверие сипаев к офицерам и офицеров к сипаям. Высшие командные должности в войсках компании долго занимали состарившиеся, дожидавшиеся пенсии офицеры (типичный пример — генерал Элфинстон), чьи командирские способности нисколько не прельщали подчиненных. Хуже того, при катастрофическом отступлении из Кабула многие офицеры спасались бегством, бросая солдат на произвол судьбы и на милость афганских разбойников. Показательно, что туземные полки, которые сражались в Афганистане, одними из первых присоединились к мятежу. Теперь, когда Ост-Индская компания прекратила существование, была расформирована и ее огромная армия. Европейские и туземные полки передали в состав заново сформированной Индийской армии, которая находилась в прямом подчинении Военному министерству в Лондоне. Вся артиллерия впредь оставалась под командованием европейцев.

Мятеж, едва не завершившийся полным крахом британской власти, в целом усугубил параноидальные фантазии англичан по поводу российского вмешательства в индийские дела. Тем не менее «внутреннего врага» удалось сокрушить, и оставшуюся часть столетия Индия наслаждалась относительным спокойствием. А вот за ее пределами ситуация постепенно накалялась. Нанеся поражение русским в Крыму, британцы надеялись не просто удержать Россию от проникновения на Ближний Восток, но и остановить экспансию в Центральной Азии. В реальности же события развернулись прямо противоположным образом.