Афганцы готовились к британскому возмездию — они хорошо усвоили сокрушительную мощь вражеской артиллерии. Даже Акбар задавался вопросом, не зашел ли он слишком далеко, а потому поторопился снять с себя ответственность за гибель Макнахтена и даже выразил сожаление по этому поводу. В конце концов, всего тремя годами ранее он убедился в смертоносности руководимых должным образом британских войск, когда те в два счета разгромили армию его отца. Да, он удерживал английских заложников, но и у них был самый важный заложник — его отец.
Увы, как не обернулось должным возмездием убийство сэра Александра Бернса, так и теперь, казалось, точно такой же паралич охватил кабульский гарнизон. Благодаря отменным вооружениям этот гарнизон потенциально представлял собой огромную силу, которая, ведомая с отвагой и непреклонностью, могла и теперь разгромить афганцев и разделаться с Акбар-ханом. Однако престарелый Элфинстон, изнывавший от подагры и мечтавший о тихой отставке, уже давно впал в нерешительность, отчаяние, если вообще не в откровенную панику. Настроения генерала передавались, разумеется, старшим офицерам. «Их нерешительность, промедление и непоследовательность парализовали все наши усилия, — писал один подчиненный, — постепенно деморализовали войска и в конечном счете, ибо не нашлось заместителя, способного верно командовать, привели нас всех к краху». Без воли к решительным действиям и с запасами продовольствия всего на несколько дней британцы могли надеяться на предотвращение полной катастрофы только через возобновление переговоров с врагом.
В сочельник Акбар-хан, избавившийся, очевидно, от недолгого страха перед возмездием, прислал в британский лагерь новых эмиссаров. Гарнизону вновь предложили безопасный выход — но на сей раз по значительно более высокой цене. Поскольку Макнахтен и Бернс погибли, часть политических советников оказалась в руках Акбара, а часть попросту самоустранилась, неблагодарная миссия по ведению переговоров при чрезвычайной слабости собственной позиции выпала майору Элдреду Поттинджеру. Этот человек, пять лет назад столь успешно оборонявший Герат, убеждал Макнахтена и Элфинстона как можно скорее перебраться в крепость Бала-Хиссар — и ранее, когда это было совсем просто, и позже, убеждая, что лучше пробиться с потерями, но укрыться за крепостными стенами, чем защищать крайне неприспособленный лагерь. Однако Элфинстон неизменно находил причины для отказа, а теперь выяснилось, что шанс был упущен: афганцы, осознав опасность британской атаки, разрушили единственный мост через реку Кабул.
Даже страдая от серьезного ранения, Поттинджер пытался убедить командование в необходимости генерального наступления на Акбара и его союзников, все еще далеких от подлинного единства. Его идеи встречали поддержку всех младших офицеров, не говоря уже о рядовых, которые рвались отомстить за убийство Макнахтена. Поттинджер решительно противился любым договоренностям с Акбаром, предупреждал, что тому нельзя верить и что предательское убийство Макнахтена лишило законной силы любые предыдущие заверения и соглашения. Но Элфинстон отказывался слушать — сам генерал и другие высшие офицеры хотели отправиться домой с наименьшим, по их представлениям, риском. Со смертью Макнахтена и Бернса уже никто не имел полномочий спорить с Элфинстоном и его штабом, а Поттинджер вдобавок числился политическим, а не боевым офицером. Тем не менее, как он писал впоследствии, его «стащили с госпитальной койки и обязали вести переговоры о безопасности кучки глупцов, которые делали все возможное, чтобы обеспечить собственную гибель». Ввиду того что командование слепо уповало на благополучный исход и доверяло «милосердию» Акбара, задачей Поттинджера, мучительной и неприятной, стало умерить аппетиты хана и договориться об условиях фактической капитуляции гарнизона.
В дополнение к согласованному с Макнахтеном условию немедленного вывода британских войск из Афганистана Акбар настаивал на том, чтобы забрать большую часть артиллерии и весь золотой запас; уже взятых заложников предлагалось заменить женатыми офицерами вместе с их женами и детьми. Элфинстон, всегда готовый принять линию наименьшего сопротивления, сразу же вызвал добровольцев в такие заложники; закономерно таковых не нашлось. Один офицер поклялся, что скорее застрелит жену, чем отдастся вместе с ней на милость афганцев; другой заявил, что к врагам его отнесут лишь на остриях штыков. Всего один офицер в итоге согласился — дескать, для общего блага они с женой могут остаться.
Погода быстро портилась; чтобы выбраться в Джелалабад до того, как зима заблокирует перевалы, на переговоры оставалось совсем немного времени. Поттинджеру не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться большинству наглых требований Акбар-хана. 1 января 1842 года, когда в Кабуле начался густой снегопад, было подписано соглашение, по которому Акбар подтверждал безопасность ухода англичан и обеспечивал их вооруженным сопровождением для защиты от враждебных племен, по чьей территории предстояло пройти. Англичане согласились сдать всю артиллерию, кроме шести обычных и трех малых пушек, которые перевозили на вьючных мулах. Что касается требования оставить в заложниках женатых офицеров с семьями, тут афганцы уступили; капитана Маккензи и второго офицера освободили. О судьбе Макнахтена они узнали, когда отрубленной рукой на палке толпа с кровожадными воплями потрясала перед окном их камеры. Вместо них, для гарантии чистоты намерений, Акбар-хан оставил у себя «на положении гостей» трех других молодых офицеров. Пришлось смириться: британцы были не в том положении, чтобы спорить.
Пока гарнизон готовился к экстренному убытию, по лагерю начали распространяться тревожные слухи. «Нам говорили, — писала в дневнике супруга одного высокопоставленного офицера, — что вожди вероломны и не держат слова». Шептались, что они захватят женщин и вырежут всех европейских мужчин, кроме одного. Того подвезут к подножию Хайберского перевала и бросят с отрубленными руками и ногами, прикрепив табличку с предупреждением англичанам никогда впредь не соваться в Афганистан. Жен англичан используют как заложниц для безопасного возвращения Доста Мухаммеда. Немногочисленные афганцы, которые еще сохраняли дружественные отношения с англичанами, тоже предупреждали, что те, соглашаясь на условия Акбара, подписывают себе смертный приговор. Но в отчаянном стремлении поскорее уйти слухам никто не верил, как не поверили и предостережению Мохана Лала — мол, европейцы обречены, если их не будут сопровождать в качестве заложников сыновья афганских вождей.
На рассвете 6 января под звуки горнов и барабанов, бросив осажденного в Бала-Хиссаре шаха Шуджу с его войском, некогда гордые части «Армии Инда» бесславно покинули военный лагерь. Пунктом назначения был Джелалабад, ближайший британский гарнизон, расстояние до которого составляло чуть больше восьмидесяти миль. Путь лежал на восток, через заснеженные горы за пределы Афганистана и далее в Индию через Хайберский перевал. Марш возглавлял авангард из 600 стрелков 44-го пехотного полка в красных мундирах и отряда кавалерии в 100 сабель. Затем следовали женщины и дети на пони, больные или беременные женщины в паланкинах, которые несли слуги-индусы. За ними двигалась основная часть пехоты, конницы и артиллерии. Арьергард также состоял из пехоты, конницы и артиллерии. Между основным отрядом и арьергардом тянулась длинная колонна верблюдов и волов, груженных боеприпасами и продовольствием. Также присоединились к колонне несколько тысяч местных — бывшая прислуга гарнизона и сторонники англичан, которые бежали с тем, что сумели прихватить из дома, и на которых никто не позаботился взять припасы.
Долго ждали обещанного Акбар-ханом сопровождения, но так и не дождались; продовольствие и топливо, которые сулили афганцы, тоже не доставили. Поттинджер незамедлительно предложил Элфинстону изменить план и укрыться в крепости Бала-Хиссар. Но генерал не желал ничего слышать, уж тем паче не собирался возвращаться в Кабул. Он разве что согласился отправить посыльного в Джелалабад, чтобы оттуда английский гарнизон выдвинулся навстречу колонне. В пронизывающую стужу зимнего утра длинная вереница английских и индийских солдат и офицеров с женами, детьми, няньками, возницами, поварами, слугами и носильщиками — всего 16 000 человек — выступила под снегом в сторону перевала.
Неделей позже, вскоре после полудня, часовые на стенах английского форта в Джелалабаде заметили вдалеке на равнине одинокого всадника, медленно приближавшегося к поселению. Вести относительно капитуляции кабульского гарнизона уже достигли Джелалабада, вызвав немалое беспокойство; уже несколько дней офицеры со все возраставшей тревогой ожидали прибытия авангарда Элфинстона. Обычно переход из Кабула занимал не больше пяти дней. Часовые доложили о всаднике, и множество людей поспешило на крепостную стену. Дюжина подзорных труб уставилась на одинокого конника. Мгновением позже кто-то выкрикнул: «Это европеец!» Всадник, похоже, то ли хворал, то ли был ранен, поскольку то и дело клонился вперед, цепляясь за шею коня. Все наблюдатели дружно ощутили грядущую беду. «Одинокий всадник, — писал сэр Джон Кэй, — напоминал вестника смерти». Немедленно выслали вооруженный патруль с наказом встретить чужака и проводить в крепость — ведь на равнине нередко появлялись афганские разбойники.
Всадник, голова и рука которого пестрели глубокими порезами, назвался доктором Уильямом Брайдоном, врачом на службе шаха Шуджи и одним из тех, кто покинул Кабул с британским гарнизоном. Его история внушала слушателям подлинный ужас. Как предупреждали Мохан Лал и немногие дружественные англичанам афганцы, Акбар с самого начала встал на путь предательства. Едва британский арьергард оставил укрепленный лагерь, афганцы бросились к стенам и открыли огонь по англичанам из своих смертоносных джезайлей, убив и ранив множество младших командиров и солдат. Дальше началось беспрерывное избиение. Афганские конники врывались в порядки обозов, грабили, убивали и угоняли вьючных животных. Не щадили даже безоружную и беспомощную бывшую прислугу. Вскоре снег сделался темно-красным от крови, мертвые и умирающие усеяли дорогу за колонной, ожесточая военных, которые пока довольно легко отгоняли афганцев. Отягощенные ненужным скарбом, скованные присутствием перепуганных гражданских, британцы за первый день пути смогли отойти от Кабула всего на пять миль, причем отставшие прибывали во временный лагерь до позднего вечера.
Старшие офицеры, приняв к себе нескольких европеек и их детей, спали в одной палатке, счастливо избежавшей грабежа. Остальные — и доктор Брайдон в их числе — провели ночь на снегу. Некоторые развели костры, причем из-за отсутствия топлива бросали в огонь вещи. Сам Брайдон закутался в овчинный тулуп и заснул, крепко сжимая в руке уздечку. Наутро оказалось, что множество лишенных теплой одежды солдат и слуг, выходцев со знойных равнин Индии, попросту замерзло до смерти. Многие другие жутко обморозили ноги, походившие, по словам Брайдона, «на обугленные бревна». Этих людей так и бросили умирать на снегу. Поттинджер убеждал Элфинстона выдать пехотинцам кавалерийские попоны, чтобы сделать обмотки, как каждый год, когда выпадает снег, поступают афганцы. Но, подобно всем прочим его предложениям, эту мысль отвергли, что лишний раз доказывает факт трагического и дорого обходившегося соперничества между армейскими офицерами и политическими советниками.
Отступление продолжалось, даже относительный порядок исчез, все двигались скопом: солдаты и гражданские, англичане и индусы, пехота и конница, вьючные животные и пушки. Умы занимало одно — поскорее сбежать от ужасного холода и добраться до теплых и безопасных равнин за Хайбером. Между тем афганцы день напролет стреляли из укрытий, собирая изрядную пошлину человеческих жизней. В ходе мелких стычек гарнизон потерял пару малых пушек и два драгоценных лафетных орудия. Теперь в распоряжении британцев оставались всего одна малая пушка и две более тяжелые лафетные. А поход едва успел начаться.
На второй день около полудня неожиданно появился Акбар-хан, оповестивший британцев, что он прибыл сопроводить их к Джелалабаду. Потери предыдущего дня он списал на нетерпение европейцев — дескать, те покинули казармы, не дождавшись сопровождения (правда, время выступления было заранее согласовано обеими сторонами). За свое сопровождение хан потребовал дополнительных заложников, в том числе Поттинджера и еще двух политических чиновников. Также он велел Элфинстону остановить марш, поскольку нужно получить разрешение от вождей племени, стерегущего перевал Хурд-Кабул. Как ни удивительно, Элфинстон снова поверил Акбару и согласился встать лагерем, хотя за два чрезвычайно дорого обошедшихся дня было пройдено всего десять миль. Он принял и требование Акбара дать троих новых заложников, каковые и проследовали в афганский стан. Никто и не догадывался, что для них это будет спасительным исходом.
На следующий день, 8 января, нестройная колонна вступила в узкое, продуваемое ветром четырехмильное ущелье. Обещанного Акбаром сопровождения не было и следа, но дальнейшая задержка грозила серьезными потерями от обморожения и голода. Акбар также обещал подвезти еду — но опять обманул, да и насчет безопасного прохода по ущелью явно не стал договариваться. Вскоре для всех, кроме Элфинстона, стало очевидным, что Акбар убедил британцев задержаться, чтобы его соплеменники со своими джезайлями успели занять удобные позиции на высоких скалах над ущельем.
«Тем утром мы преодолели перевал Хурд-Кабул, где потеряли множество людей и имущества, — сделал доктор Брайдон мрачную запись в дневнике, восстановленном по памяти в Джелалабаде. — Высоты были заняты врагом, который непрерывно вел огонь по нашей колонне. Было много убитых… и еще больше раненых». К тому времени, как основная часть колонны спустилась вниз, а множество полуобмороженных старалось нагнать остальных, афганцы совершили не меньше тринадцати вылазок, убивая отставших. В тот день на перевале погибло приблизительно 3000 человек, считая женщин и детей. Драгоценную одежду с окоченевших трупов срывали и друзья, и враги. Сам Брайдон засвидетельствовать этого не мог, но другие утверждали, что видели во вражеском стане Акбар-хана, который якобы призывал на фарси (язык, известный многим английским офицерам) щадить англичан, а на пушту (языке соплеменников) — убивать их без жалости. Несмотря на эти и прочие очевидные доказательства его вероломства, на следующий день, 9 января, Элфинстон вновь предпочел довериться хану. На сей раз Акбар предложил взять под защиту жен и детей английских офицеров, обещая провести всех в Джелалабад по более безопасной дороге. Также он вызвался забрать мужей этих женщин заодно с ранеными офицерами. Элфинстон на это согласился. В сопровождении людей Акбара уехали девятнадцать человек — двое мужчин, восемь женщин и девять детей. Всех их видели живыми в последний раз, в отличие от политических советников, которые через несколько месяцев вернулись невредимыми.
В отсутствие женщин и детей нападения на колонну вскоре возобновились. На следующий день Брайдон записал: «Какой жуткий поход! Мы идем неведомо куда, ослепнув от сверкания снегов, под непрерывным огнем врага; множество офицеров и солдат погибли». Среди погибших было не меньше трех врачей — товарищей Брайдона — и как минимум семь других офицеров. «Холод и непрерывные атаки, — писал врач, — лишали скудно одетые индийские отряды возможности обороняться от наседавших со всех сторон афганцев». К тому времени, когда сгустились сумерки, по словам Брайдона, «из сипаев в живых осталась всего горстка». По одной оценке, из всех британских и индийских воинских частей, которые вышли из Кабула пять дней назад, уцелело не более 750 человек, а из 12 000 вышедших с ними гражданских погибло около двух третей.
Пока бойня продолжалась, сам Акбар оставался вне поля зрения, однако присылал гонцов, уверяя, что делает все возможное, чтобы утихомирить местные племена. Это непросто, сообщал он, поскольку «дикари» не до конца подчиняются даже собственным вождям. Быть может, в этом утверждении и была доля правды, но нет никаких убедительных доказательств того, что хан вообще пытался удержать вождей от нападений на отступающих европейцев. Остается лишь изумляться тому, что даже в таких условиях Элфинстон продолжал верить, будто Акбар и вправду прилагает усилия к спасению европейцев. Двумя днями позже, 12 января, хан опять пообещал безопасность дальнейшего прохода. К тому времени силы Элфинстона насчитывали около 200 военных и около 2000 следовавших за ними гражданских. Генерал считал, что хоть кто-то сможет выжить, если он заключит очередное соглашение с Акбаром, а потому вместе с заместителем и еще одним офицером поехал в лагерь хана. Там, впрочем, и самому Элфинстону стало ясно, что Акбар при всем желании не способен защитить британцев. Когда же генерал решил вернуться к своему отряду, Акбар принудил его остаться — тем самым пополнив британским командующим свой запас заложников. Элфинстон все же исхитрился передать офицеру, которому позволили возвратиться к отряду выживших, секретный приказ немедленно выступать.
Уже стемнело, и на сей раз британцы сумели оторваться от противника, пусть ненадолго. Афганцы соорудили поперек узкого ущелья крепкое заграждение, из-за которого стреляли по красным мундирам, вынуждая остановиться. Однако они не ждали от европейцев ночного марша и оставили эту преграду без присмотра. Но когда солдаты начали голыми руками разбирать завал, местные спохватились и напали на колонну с тыла. «Замешательство было всеобщим, — писал Брайдон, — всякой дисциплине мгновенно пришел конец». Теперь каждый был сам по себе. В темноте Брайдон внезапно понял, что его окружили. Ускакать он не успел — его стащили с коня, а какой-то афганец рубанул его длинным, похожим на меч ножом. Спасло чудо: в фуражке Брайдона оказался номер журнала «Блэквудс мэгезин», который и принял на себя удар. Тем не менее клинок отхватил изрядный лоскут кожи. «Я почти лишился чувств, — рассказывал Брайдон, — но все же смог подняться на колени». Разглядев занесенный для следующего удара клинок над своей головой, он ухитрился парировать удар кончиком сабли и даже отрубил противнику несколько пальцев. Тот выронил клинок и скрылся во тьме, а Брайдон остался в одиночестве и без лошади.
Несмотря на серьезную рану головы, он кое-как перебрался через частично разобранный завал, не привлекая внимания врагов, которые, по-видимому, устремились преследовать остальных европейцев. Спотыкаясь о груды трупов, он наткнулся на смертельно раненного кавалериста. Воин с простреленной грудью — кровотечение не желало униматься — попросил Брайдона взять его лошадь, пока этого не сделал кто-то другой. Мгновением позже он затих навсегда. Глубоко признательный неизвестному благодетелю, Брайдон залез на лошадь и поспешил прочь, высматривая выживших товарищей.
Горстка офицеров и солдат, которые вырвались из ущелья, оставив позади себя множество мертвых и умирающих, теперь разделилась на две группы — конных и пеших. Первая группа в пятнадцать сабель, к которой примкнул Брайдон, решила двигаться вперед в надежде достичь Джелалабада прежде, чем их догонят. Вторая, гораздо более многочисленная, состояла из двадцати офицеров и сорока пяти нижних чинов, которые заняли лежавшее на пути селение Гандамак, менее чем в тридцати милях от Джелалабада. Они знали, что нужно прожить еще сутки, и тогда их ждет спасение. Но вскоре путь блокировали афганцы. Намного уступая в численности неприятелю, британцы быстро сообразили, что шансы на победу ничтожны. Располагая двадцатью ружьями с двумя зарядами на каждое, они выстроились в каре и приготовились подороже продать свои жизни в последней отчаянной схватке.
Афганцы поначалу предложили договориться, настаивая, что перемирие, мол, окончательно согласовано и что для обеспечения безопасности англичанам достаточно сложить оружие. После отказа (англичане справедливо заподозрили очередную западню) афганцы попытались разоружить европейцев силой, и разгорелась рукопашная. Истратив боеприпасы, англичане сражались штыками и саблями. Один офицер зарубил пятерых афганцев, прежде чем пал замертво. Всего четыре человека были захвачены афганцами в плен, остальные — в большинстве своем из 44-го пехотного полка — полегли в бою. В 1979 году, почти полтора века спустя, английский физический антрополог доктор Андре Сингер поднялся на вершину холма, где британцы приняли последний бой. Там, в мрачном и уединенном месте, он нашел среди камней и опознал останки тех храбрецов. Сельские жители рассказывали, что сюда порой приходят и замирают в почтительном молчании гости из Британской Индии.
Тем временем в двенадцати милях к востоку, ничего не ведая о горькой судьбе своих товарищей, конный отряд спешил к Джелалабаду. В отряде помимо Брайдона было три капитана, три младших офицера, еще один доктор и полдюжины нижних чинов. В селении Фаттахабад, всего в пятнадцати милях от Джелалабада, им предложили продовольствие. Смертельно голодные, они согласились поесть и немного отдохнуть, пока готовят еду. Тем более селение выглядело вполне мирным, а война как будто осталась позади. Но видимость, как говорится, обманчива: пока европейцы отдыхали, местные подали сигнал тем, кто ждал в засаде за близлежащими холмами. Внезапно множество вооруженных всадников помчалось к селению во весь опор со всех сторон. Британцы было схватили свое оружие и кинулись к лошадям, но тут часть жителей селения набросилась на них, а прочие открыли огонь по тем, кто успел вскочить в седло и пуститься вскачь. Только пятерым, включая Брайдона, удалось вырваться из селения. Очень скоро преследователи настигли всех, кроме Брайдона, который чудом сумел ускользнуть. Но на этом его испытания не закончились. На пятнадцатимильном пути до Джелалабада он трижды сталкивался с враждебными афганцами.
Первая группа, приблизительно два десятка всадников, кидала в него камни и замахивалась ножами. «С трудом я перевел лошадь в галоп, — писал он, — и, зажав зубами поводья, отмахивался саблей направо и налево, пока не прорвался. Ножами они меня достать не могли, но от пары камней увернуться не удалось». Через несколько миль он столкнулся со второй группой, в которой был местный с джезайлем. Ткнув изможденную лошадь острием сабли в круп, Брайдон вновь сумел заставить животное перейти на галоп. Ему вслед выстрелили из джезайля; пуля перебила клинок сабли и ранила лошадь в пах. К тому времени, когда афганец сумел перезарядить ружье, Брайдона, по счастью, было уже не догнать.
На равнине Брайдон тоже заметил группу всадников, решил, что это английский конный патруль из Джелалабада, и свернул в их сторону. Слишком поздно он понял, что это афганцы. Заметив, как одиночка резко поворачивает лошадь и пытается удрать, афганцы послали за ним вдогонку своего товарища. Тот определил, что перед ним англичанин, и на скаку рубанул саблей. Брайдон сумел отразить удар своим сломанным клинком. Афганец же развернулся и ринулся в новую атаку. «На сей раз, пытаясь его отогнать, я запустил ему в голову обломком моей сабли», — писал Брайдон. Афганец увернулся и ударил по левой руке врача, которой тот сжимал поводья. Рука мгновенно онемела, и врач перехватил поводья пальцами другой. «Полагаю, мой противник счел, что я достаю пистолет, — рассуждал Брайдон, — поскольку сразу развернулся и умчался без оглядки».
Вот только пистолет выпал из кобуры, и теперь врач остался безоружен. Рана в паху лошади сильно кровоточила, и было понятно, что животное вряд ли протянет долго. Тут начали напоминать о себе собственные раны, усугубленные голодом и истощением. Впервые за восемь кошмарных дней врача оставили силы. «Казалось, все жизненное из меня улетучилось», — вспоминал Брайдон. Он опасался, что от полного изнеможения свалится с седла. Афганцы могли напасть когда угодно, и на сей раз ему не выжить. По словам врача, он «настолько извелся, что пугался собственной тени». Но до Джелалабада было ближе, чем он предполагал. Именно тогда зоркий часовой на валу заметил одинокого всадника на равнине.
Из 16 000 человек, которые выдвинулись из Кабула в этот кошмарный путь, доктор Брайдон оказался единственным, кто достиг безопасного убежища в Джелалабаде, и первым, кто в тот роковой тринадцатый день января 1842 года принес устрашенной нации весть о гибели войска Элфинстона. Впрочем, как мы увидим далее, уцелели и немногие другие солдаты из кабульского гарнизона. Помимо заложников, которых удерживал Акбар, множество сипаев и индусов также избежало смерти, укрывшись в горных пещерах и подземельях. На протяжении последующих месяцев все они добрались домой. Окончательно оправившись от ран, Брайдон обнаружил, что оказался героем одного из знаменитейших полотен Викторианской эпохи — картины леди Батлер[87] «Остатки армии». Он с сожалением отмечал, что благородная лошадь, также запечатленная на картине, пала от ран. «Бедное животное, едва его привели на конюшню, рухнуло наземь и более не вставало», — писал доктор.
Ни Брайдон, ни гарнизон Джелалабада ничего не знали тогда о судьбе солдат 44-го пехотного полка, вошедших в Гандамак. Много ночей подряд над Кабульскими воротами Джелалабада разводили большой костер. Пламя, за которым тщательно присматривали, своевременно подкладывая топливо и убирая золу, должно было указать путь отставшим, что пытались пересечь открытую равнину и под покровом темноты добраться до города. Но никто так и не пришел.