Новости о страшной гибели Александра Бернса и его товарищей, не говоря уже о приблизительно трех десятках сипаев охраны и слугах, перепугали британский гарнизон в Кабуле. Сначала молва утверждала, что Бернс избежал расправы и скрывается где-то в укромном месте, но эти надежды скоро рухнули. Тем временем ободренная бездействием англичан толпа продолжала бесчинствовать, поджигая дома, нападая на лавки и убивая всякого, заподозренного в сотрудничестве с британцами. Время от времени за шумом и ревом огня слышны были предупреждающие крики: «Они идут!.. Они идут!»: мятежники ожидали быстрого и решительного возмездия. Впоследствии стало известно, что главари и зачинщики держали наготове оседланных коней, чтобы спасаться бегством. Но в казармах Макнахтен и Элфинстон продолжали медлить в нерешительности, упуская драгоценное время, — вопреки, к слову, донесениям, что несколько офицеров, а также Мохан Лал, все еще скрываются в старом городе, надеясь избежать ярости толпы.
Наконец даже Макнахтен осознал, что происходит нечто гораздо более серьезное, нежели обычные уличные беспорядки. Поползли шепотки, что к выступлениям уже присоединились тысячи афганцев и что аналогичные бунты охватили окрестности города. Также поговаривали, будто к священной войне против англичан призвал сам шах Шуджа. Были перехвачены послания с воззваниями, скрепленные его личной печатью. На какое-то время перепуганные британцы поверили в подлинность писем, сочтя, что Шуджа затеял двойную игру с теми, кто восстановил его на престоле. Впрочем, при проверке письма оказались поддельными, а слухи о воззваниях преднамеренно, как выяснилось, распространялись заговорщиками. Положение самого Шуджи было не менее шатким, чем положение его покровителей. Следует отдать шаху должное: он единственный попытался спасти Бернса сотоварищи, узнав о грозившей тем опасности, но солдатам шаха недоставало грамотного командования. Вместо стремительного броска через городские окраины к кварталу, где стоял дом Бернса, они решили пробиваться через многолюдный центр с обилием узких и извилистых улочек, а артиллерия тащилась позади. Очень скоро солдаты очутились в окружении многократно превосходивших их в численности мятежников, большинство которых имело при себе оружие. Две сотни солдат погибло, а остальные, побросав пушки, в беспорядке бежали под защиту стен крепости Бала-Хиссар; их постыдное бегство прикрывал огнем британский спасательный отряд.
Унизительное отступление солдат шаха, призванных оберегать правителя, повергло Шуджу в «жалкое состояние уныния и тревоги», по словам Кэя, ибо шах испугался за собственную безопасность. Англичан тоже изрядно смутил столь неожиданный и драматический поворот событий. «Неприглядная истина открылась нам, — записал один офицер в своем дневнике. — Среди всего афганского народа у нас не нашлось ни единого друга». Веселой, как пирушка с шампанским, жизни, которой гарнизон столь долго наслаждался, явно пришел конец. В незаконченном меморандуме, обнаруженном в бумагах после его смерти, Макнахтен пытался оправдать свою неспособность предвидеть восстание. «Меня, возможно, сочтут виновным в том, что я не сумел предсказать грядущую бурю. На это я могу лишь ответить, что и другие, располагавшие куда большими возможностями узнавать чувства и настроения людей, ничего не заподозрили». Он не упомянул ни Роулинсона, ни Поттинджера, чьи предупреждения сам же игнорировал, и вообще попробовал обвинить во всем Бернса, понимая, что мертвый возразить не сможет. Вечером накануне гибели, писал Макнахтен, Бернс поздравил его с предстоящим отъездом и сказал, что принимает новую должность в период «глубочайшего спокойствия». Правда, все знали, что Бернс ждет не дождется отбытия начальника, чьим преемником ему предстояло стать, и вряд ли он мог сказать что-то такое, что могло бы задержать отъезд Макнахтена (а его самого отдалить от обретения долгожданной мантии наместника).
Согласно свидетельству его друга Мохана Лала, Бернс вовсе не считал ситуацию в Кабуле спокойной, пусть даже он недооценивал опасность для себя лично. Предыдущим вечером он заявил, что «недалек тот срок, когда нам придется покинуть эту страну». Кашмирец усмотрел в этих словах признание Бернсом нарастания враждебности большинства афганцев к англичанам. Не исключено, правда, что слова Бернса характеризовали новую политику в отношении Афганистана, только что принятую и публично объявленную в Лондоне. В августе того года правительство тори во главе с сэром Робертом Пилем сменило кабинет вигов лорда Мельбурна и немедленно приступило к введению мер строгой экономии. Содержание войск в Афганистане обходилось дорого, и министры исходили из убеждения, что власть Шуджи должна опираться на собственные силы, раз уж русская угроза как будто отступила. Поэтому было предложено по мере укрепления положения Шуджи постепенно сокращать британское военное присутствие в Афганистане (от присутствия политического никто не отрекался). Для начала Макнахтену поручили покончить со щедрыми выплатами племенным вождям, которые обосновались на перевалах между Кабулом и Британской Индией. Этот шаг стал роковым, поскольку племена, прежде вполне лояльные, одними из первых примкнули к восстанию.
Тем временем в кабульских казармах вместо удара по плохо вооруженным и (пока) плохо организованным мятежникам стали готовиться к осаде. Только теперь британцы сообразили, какую глупость учинили, согласившись уйти из крепости Бала-Хиссар. Казармы, увы, оказались крайне неудобными с точки зрения обороны: они располагались в болотистой низине, со всех сторон окруженной холмами. Вдобавок повсюду росли сады, затруднявшие наблюдение и стрельбу, а многочисленные ирригационные каналы в садах обеспечивали нападавшим превосходное прикрытие. Британские позиции прятались за земляным валом, высотой кое-где всего по пояс; этого было откровенно мало для защиты от артиллерии или снайперов. Инженеры предупреждали Макнахтена об этом еще до ухода из Бала-Хиссара, но этот человек, в отличие от большинства профессионалов Большой игры, почти не имел достойного военного опыта; самое же главное, он был уверен в том, что никакие непредвиденные обстоятельства попросту не возникнут. В итоге он проигнорировал советы инженеров: как следствие — 4500 английских и индийских солдат и около 12 000 гражданских, включая приблизительно три дюжины офицерских жен, детей и нянек, оказались осажденными в казармах, которые Кэй описывал как «постройки немногим лучше овечьей кошары на пастбище».
Действуй Макнахтен и Элфинстон при первых признаках опасности споро и решительно, британцы вполне успели бы разместить весь гарнизон в крепости Бала-Хиссар, за ее высокими стенами. Однако эти двое продолжали медлить, пока не стало слишком поздно для столь рискованного перемещения. Макнахтен сосредоточился на поисках иного выхода из опасной ситуации, в которую сам завел подчиненных своей политикой. Используя в качестве посредника оборотистого Мохана Лала, он попытался купить поддержку ключевых фигур афганского общества в надежде заручиться поддержкой соперничающих политических групп и племен. Значительные средства были распределены или, по крайней мере, обещаны (немалое количество золота из казны Макнахтена к тому времени уже попало в руки мятежников), но результата это не принесло. «Слишком много аппетитов следовало удовлетворить, слишком много противоречивых интересов надлежало примирить, — замечал Кэй. — Вообще, недовольство успело охватить всю страну, и его уже невозможно было унять предъявлением кошельков с золотом. Звон монет был бессилен перекрыть вопли оскорбленных и озлобленных людей».
Условия ухудшались час от часа, и кому-то пришло на ум, что пора переходить к более решительным мерам. Быстро родилась идея, автора которой сегодня уже не установить: Мохана Лала уполномочили предложить награду в 10 000 рупий тому, кто убьет кого-либо из главных вожаков мятежников. Инструкцию вместе со списком имен передал кашмирцу лейтенант Джон Конолли, младший брат Артура Конолли и младший политический советник в штате Макнахтена. Лейтенант находился в крепости Бала-Хиссар, выполняя функции офицера связи при встревоженном шахе Шудже. Как и повсюду, связь обеспечивалась посредством гонцов-скороходов (иначе — коссидов), которые буквально несли свои жизни в собственных руках: они надевали рукавицы, в которые прятали послания и донесения. Узнав о предложении платить за кровь, Макнахтен заявил, что его ужасает эта стратагема, недостойная подданного британской короны, однако он согласен, учитывая происходящее, оплачивать пленение вождей восстания. Кэй сомневался в том, что лейтенант Конолли вздумал действовать самостоятельно «в столь ответственном деле» без предварительного одобрения руководства, и полагал, что Макнахтен почти наверняка знал о «кровавых деньгах», но собирался закрыть на них глаза, хотя официально ничего, конечно, не одобрял. Насколько догадка Кэя соответствует истине, сказать трудно, а сами Макнахтен и Конолли вскоре погибли.
Два лидера мятежников, занимавшие высокое место в «кровавом» списке Конолли, довольно быстро погибли при таинственных обстоятельствах, и с британцев немедленно начали требовать вознаграждение. Какой-то местный уверял, что лично застрелил одного из вожаков, а другой настаивал, что задушил второго смутьяна во сне. Мохана Лала их истории не убедили, и деньги выплачены не были. Кашмирец заявил, что готов платить за головы, но вот голов-то убитых мятежников никто не принес. Гибель двух вожаков, впрочем, почти не облегчила положение осажденного гарнизона. Внезапная брешь в рядах руководителей мятежа не ослабила воинственный настрой афганцев и не разобщила восставших. Вдобавок разнеслась весть, что Мухаммед Акбар-хан, любимый сын изгнанного Доста Мухаммеда, уже выехал из Туркестана и собирается возглавить полномасштабное восстание против англичан и их марионеточного правителя. Этот пламенный воин поклялся свергнуть Шуджу, вышвырнуть британцев из страны и восстановить отца на троне.
В казармах между тем дела шли все хуже. Поступали сообщения о захвате мятежниками передовых английских постов и о крупных потерях, в том числе о полностью вырезанном полке гуркхов. Множество офицеров погибло, другие страдали от ран, среди них был и герой Герата майор Элдред Поттинджер. Суровая афганская зима в том году началась раньше обычного, продовольствие, вода, лекарства и моральный дух осажденных быстро шли на убыль. Отваги гарнизона хватило на одну крупную вылазку, но завершилась она унизительным и дорогостоящим поражением: в панике британские и индийские части отступили на исходные позиции. Кэй назвал этот маневр «позорным и пагубным». Это случилось 23 ноября; афганцы внезапно установили два орудия на вершине господствующего над британскими позициями холма и принялись обстреливать переполненные людьми казармы.
Даже генерал Элфинстон, который до тех пор тратил больше сил на ссоры с Макнахтеном, чем на борьбу с врагом, больше не мог пренебрегать угрозой. Он приказал своему бригадиру (тот нехотя подчинился) атаковать неприятеля сводным отрядом пехоты и конницы. Успешно захватив холм и заставив замолчать орудия, бригадир решил захватить кишлак у подножия холма, однако здесь удача британцам изменила. Вопреки непреложному порядку, который предписывал, что пушки всегда передвигаются попарно, бригадир распорядился — возможно, желая обеспечить отряду большую мобильность — взять всего одно девятифунтовое орудие. Сначала крупная картечь этого орудия нанесла значительный урон афганцам в кишлаке, но ствол вскоре начал перегреваться, и пушка вышла из строя как раз тогда, когда она понадобилась снова. В результате атаку пришлось прервать. Тем временем афганские командиры послали на помощь своим товарищам, которые подверглись сильному натиску, крупное соединение конницы и пехоты. Осознав опасность, бригадир сразу перестроил свою пехоту в два каре, расположил кавалерию между ними и стал ждать вражеского нападения, уверенный, что тактика, принесшая победу в битве под Ватерлоо, докажет свою полезность и здесь.
Но афганцы держались на расстоянии, вели непрерывный огонь по плотным английским каре из своих длинноствольных фитильных джезайлей, и британские солдаты, в ярко-красных мундирах оказавшиеся легкими мишенями, быстро поняли, что короткоствольные мушкеты бесполезны против такого врага: пули попросту не долетали до цели. Тут-то и пригодилась бы артиллерия, которая учинила бы разгром афганцам, а кавалерия довершила бы избиение. Однако, по замечанию Кэя, «эти несчастные будто были прокляты Всевышним»: единственная девятифунтовая пушка до сих пор остывала, к ней было не подступиться без риска взрыва, а солдаты гибли десятками под пулями афганских стрелков. Более того, к ужасу тех, кто наблюдал за сражением из казарм далеко внизу, крупный отряд противника начал подбираться к ничего не подозревающим англичанам по близлежащему оврагу. Мгновением позже афганцы выскочили из укрытия и с дикими воплями устремились на противника, который тут же обратился в бегство. Бригадир приказал горнистам трубить «Стой» и сам выказал неоспоримую храбрость, лично схватившись с неприятелем. Бегство удалось остановить, офицеры заново собрали части и при поддержке кавалерии повели солдат в штыковую атаку. Врага опрокинули и рассеяли, а затем наконец-то вступила снова в бой 9-фунтовая пушка. Афганцы были отброшены с тяжелыми потерями.
Увы, триумф англичан оказался недолгим, ибо афганцы быстро усваивали уроки. Они принялись прицельно палить из джезайлей по пушкарям, из-за чего применение орудия стало почти невозможным. Одновременно, оставаясь вне досягаемости огня британских мушкетов, афганцы продолжали методично расстреливать истощенные части и повергать уцелевших в смятение. Наконец группа афганцев снова незаметно подобралась по оврагу и неожиданно накинулась на солдат, испуская вопли, от которых стыла в жилах кровь, и размахивая длинными ножами, а их товарищи все стреляли и стреляли из укрытий за камнями. Этого британские и индийские солдаты уже не выдержали — пустились в беспорядочное бегство по холму до самых казарм, бросив раненых на неизбежную гибель.
«Бегство было всеобщим, — писал Кэй. — Толпа пехоты и кавалерии вперемешку, европейские и туземные солдаты — все рвались попасть за стены казарм». Попытки генерала Элфинстона и штабных офицеров, наблюдавших за сражением с британских позиций, сплотить солдат и заставить сражаться с афганцами были безуспешными. Солдаты забыли о мужестве и дисциплине, не говоря уже о трех сотнях раненых товарищей. Как холодно заметил Кэй: «Они забыли, что были британскими солдатами». Афганцы преследовали отступающих вплотную, и пушки во дворах казарм не могли стрелять, чтобы не поражать своих. Продолжи торжествующий враг преследование, утверждал Кэй, был бы вырезан весь гарнизон целиком. Но каким-то чудом преследование удалось остановить (похоже, афганцы послушались своего командира и вскоре отступили). «Казалось, они изумлены собственным успехом, — докладывал один молодой офицер. — Изувечив и искромсав оставленные на холме тела, они под ликующие возгласы вернулись в город».
На следующий день неожиданно для британцев было предложено перемирие. К восставшим уже присоединился встреченный восторженными криками Мухаммед Акбар-хан, который привел с собой около 6000 воинов. Теперь силы мятежников насчитывали приблизительно 30 000 пеших и конных, превосходя таким образом британские части в соотношении, грубо говоря, семь к одному. Несомненно, при столь подавляющем преимуществе Акбар-хан мог бы в отместку за свержение отца поголовно истребить весь вражеский гарнизон. Однако он понимал, что, если желает вернуть отцу трон, действовать следует осторожно, поскольку Доста Мухаммеда надежно удерживали в Индии под присмотром британцев. Макнахтен же, со своей стороны, осознавал, что выбор у него невелик — либо вести переговоры с афганцами, либо гарнизон будет уничтожен или погибнет от голода. Правда, прежде чем приступить к переговорам, он потребовал от Элфинстона письменное заявление о безнадежном, в военном смысле слова, положении гарнизона, если в ближайшие дни не прибудет подкрепление, якобы спешащее из Кандагара. Макнахтен все еще надеялся спасти карьеру и стремился возложить вину за случившееся на Элфинстона, более непригодного к командованию, а также на малодушие войск.
Генерал должным образом выполнил это условие и заодно дал ряд советов по поводу переговоров с афганцами. Длинное перечисление бедствий гарнизона (Макнахтен и сам мог бы составить такой список) заканчивалось следующими словами: «Продержавшись свыше трех недель в осадном положении, при явной нехватке снаряжения и фуража, при ослаблении наших сил немалым количеством раненых и больных, при трудностях обороны обширного и неудачно расположенного лагеря, который мы занимаем, с наступлением зимы, когда снабжение прервано, а вся вооруженная страна выступила против нас, полагаю, что далее удерживать наши позиции в этой стране невозможно». Эту мрачную оценку подкрепляли только что доставленные донесения: во-первых, Акбар-хан предупредил, что любой афганец, уличенный в продаже англичанам амуниции или продовольствия, будет немедленно казнен; во-вторых, вожделенная спасательная экспедиция с юга застряла в пути из-за обильных снегопадов и не сможет этой зимой добраться до Кабула.
Вооружившись безысходным прогнозом генерала, Макнахтен взялся составлять срочную депешу лорду Окленду: он расписывал тяготы положения, возлагал всю вину на военных и обвинял их в трусости и неумении сражаться. «Наши запасы продовольствия иссякнут через два-три дня, и военное командование настоятельно убеждает меня сдаться, — писал он и тут же добавлял, выставляя себя героем: — Но вплоть до последнего мгновения я не намерен этого допускать». Он все еще думал, что сумеет перехитрить афганцев, играя на широко известных разногласиях среди племенных вождей. Поэтому в ответ на предложение перемирия он попросил прислать в казармы депутацию для обсуждения условий и сроков. В ходе переговоров можно было наблюдать красочные сцены: толпы вооруженных до зубов афганцев перебирались через невысокий вал вокруг казарм и устраивали братание с солдатами английских и индийских частей. Многие приносили свежие овощи, которыми угощали тех, кого пытались убить всего несколько часов назад. Сначала даже возникли опасения, что овощи чем-то «нашпигованы» или отравлены, но тщательная проверка показала необоснованность таких подозрений.
Для начала переговоров афганцы потребовали выдачи шаха Шуджи, благоразумно укрывшегося за мощными стенами и валами крепости Бала-Хиссар. Ему обещали сохранить жизнь (хотя, по слухам, мятежники намеревались ослепить шаха, дабы впредь он больше не зарился на престол). Затем потребовали, чтобы все британские войска в Афганистане сложили оружие и немедленно ушли в Индию, а Дост Мухаммед живым и здоровым вернулся в Афганистан. Во избежание обмана предполагалось держать британских офицеров с семьями в заложниках, пока войска не покинут страну, а Дост Мухаммед не окажется в Кабуле. Само собой разумеется, для Макнахтена подобные требования были совершенно неприемлемыми. Эйфория братания тут же прекратилась, переговоры были прерваны, и обе стороны поклялись возобновить боевые действия.
Впрочем, угроза не сбылась. Через несколько дней состоялась вторая встреча, на сей раз на берегу реки Кабул, в миле от казарм. Афганскую депутацию, куда вошло большинство значимых племенных вождей, возглавлял сам Акбар-хан. Теперь уже Макнахтен выдвинул британские предложения. «Принимая во внимание, — начал он зачитывать на фарси подготовленное заявление, — что недавние события со всей очевидностью показали недовольство, каковое вызывает продолжительное пребывание британской армии в Афганистане для поддержки шаха Шуджи, а также учитывая, что правительство Великобритании при отправке войск в эту страну не преследовало никакой иной цели, кроме обеспечения целостности, блага и процветания Афганистана, мы не испытываем ни малейшего желания оставаться здесь, если наше присутствие противоречит указанным целям». Поэтому англичане готовы вывести войска, если афганская сторона гарантирует безопасный проход к границе. Шах Шуджа (с которым, похоже, не потрудились договориться) уступит свой трон и вернется вместе с англичанами в Индию. Акбар-хану надлежит сопровождать британцев до границы и лично нести ответственность за безопасность марша, а четыре британских офицера — без семей — останутся в Кабуле заложниками. После благополучного прибытия британского гарнизона в Индию Дост Мухаммед свободно выедет в Кабул, а британским офицерам будет позволено возвратиться домой. В завершение в документе выражалась надежда, что, несмотря на недавние события, два государства останутся друзьями и при необходимости Афганистан сможет получить помощь от Великобритании, если не станет заключать союзов с другими странами.
В таком изложении фактическая капитуляция приобретала некие возвышенные черты. Макнахтен, интриган до мозга костей, затеял, как в прошлом, очередную — отчаянную — азартную игру. От Мохана Лала он узнал, что некоторые влиятельные вожди втайне опасаются возвращения Доста Мухаммеда, искусного и сурового правителя, и готовы предпочесть ему на троне слабовольного и послушного Шуджу. Эти вожди, в отличие от Акбар-хана, не спешили прогонять щедрых на дары и подношения британцев. Обсудив между собой предложения Макнахтена, афганцы — как будто единодушно — принципиально их одобрили. Сразу же началась подготовка к эвакуации гарнизона и выполнению других частей соглашения, прежде чем зима закроет перевалы. Едва заговорили о предстоящем неизбежном отбытии Шуджи, то (как и ожидал Макнахтен) вожди, которые опасались возвращения Доста Мухаммеда, крепко задумались. Макнахтен вновь привлек Мохана Лала в качестве посредника, посулил вождям щедрое вознаграждение и попробовал углубить раскол в рядах афганцев. «…Если какая-то часть афганцев желает, чтобы наши войска остались в стране, — говорил он своему кашмирскому наперснику, — значит, я вправе нарушить обязательства по уходу, якобы принятые нами в соответствии с пожеланиями афганского народа».
За несколько следующих дней неутомимый Мохан Лал раз за разом предпринимал лихорадочные попытки разжечь соперничество афганских главарей и настроить как можно больше вождей против Акбар-хана. Макнахтен, писал Кэй, хорошо понимал, что реального единства между афганцами нет, что они заключили временный союз в интересах соответствующих группировок. Кроме того, «затруднительно свести в ясное и понятное целое все многочисленные схемы перемен и переустройств, которые поглощали в последние дни внимание посланника… Он склонялся к сделке то с одной стороной, то с другой, нетерпеливо хватаясь за любую новую комбинацию, которая казалась более многообещающей, чем предыдущая». Не пришлось слишком долго ждать первых признаков того, что эта тактика сработала и что Акбар и его сторонники ощутили вдруг сильный нажим изнутри союза.
Вечером 22 декабря Акбар-хан тайно направил в британский лагерь гонца с новым предложением для Макнахтена. Содержание послания изумляло до глубины души. Шаху Шудже дозволялось остаться на троне, Акбар же становился визирем. Англичане могут задержаться в Афганистане до весны, после чего уйдут как бы по собственной воле, тем самым спасая лицо. Людей, стоявших за убийством сэра Александра Бернса, передадут британцам для наказания. Взамен Акбар-хан рассчитывал получить единовременно 300 000 фунтов стерлингов — и ежегодно получать еще 40 000 фунтов, а британцы должны поклясться, что придут на помощь против врагов страны.
Макнахтен решил, что Акбар-хана принудили к компромиссу те вожди, которых он через Мохана Лала и посулы английского золота уговорил предпочесть Шуджу Досту Мухаммеду. Посланник торжествовал: еще бы, он спас англичан от унижения, гарнизон от резни, Шуджу от потери трона, а собственную карьеру — от краха. Тайную встречу, на которой предполагалось заключить соглашение, назначили на следующее утро. Той ночью Макнахтен набросал примечания к меморандуму Элфинстона, указав, что заключил сделку с Акбаром и всем неприятностям пришел конец.
На следующий день Макнахтен в сопровождении трех штабных офицеров отправился к месту назначенной встречи с Акбар-ханом. Элфинстону, который спросил, не западня ли это, Макнахтен резко ответил: «Да бросьте, я во всем этом разбираюсь лучше вас». Впрочем, подобные же опасения высказывал один из выбранных для сопровождения офицеров, а также собственная жена Макнахтена, да и Мохан Лал предупреждал, что Акбару доверять не следует. Но Макнахтен, которого никто не мог обвинить в недостатке смелости, к советам не прислушался. «Предательство, — заявил он, — всегда возможно». Однако успех восстановит честь англичан, и это обстоятельство, безусловно, стоит риска. «Я предпочитаю позору тысячу смертей».
Акбар-хан со свитой ожидали на заснеженном склоне у русла реки Кабул, в 600 ярдах от юго-восточного угла казарм. «Мир вам!» — приветствовали афганцы подъехавших верхом англичан. Слуги расстелили на земле попоны, и после обмена приветствиями в седлах Акбар предложил Макнахтену и его спутникам спешиться. Один из штабных офицеров, капитан Кеннет Маккензи, писал впоследствии: «Часто говорят о предчувствиях. Наверное, мною двигало некое наитие, ибо я едва заставил себя сойти с коня, но все-таки спешился и был приглашен сесть среди сардаров». Когда все расселись и наступила тишина, Акбар-хан с улыбкой повернулся к Макнахтену и спросил, принимает ли тот переданное прошлым вечером предложение. «Почему бы нет?» — ответил Макнахтен. Эта короткая реплика перечеркнула его собственную судьбу — и участь всего британского гарнизона.
Макнахтен не подозревал, что Акбар-хан, осведомленный о его двуличности, решил использовать британское коварство в своих целях. Он предупредил других вождей, что Макнахтен готов ими пренебречь и затевает тайный сговор за их спинами. Теперь даже те, кто ранее сомневался, удостоверился в предательстве англичан, получив прямое подтверждение из собственных уст Макнахтена. На самом деле Акбар-хан вовсе не предполагал оставлять в стране ни британцев, ни Шуджу. Свое предложение он сделал исключительно для того, чтобы заманить Макнахтена в ловушку и обеспечить преданность тех, кого британец стремился настроить против него. Он просто ответил на предательство предательством, вот и все.
По-прежнему пребывая в неведении, Макнахтен справился, кто такие незнакомцы вокруг, присутствующие на переговорах. Акбар посоветовал ему не беспокоиться, мол, все эти люди посвящены в тайну сделки. А затем хан, как свидетельствовал капитан Маккензи, внезапно крикнул своим людям: «Begeer! Begeer!» («Взять!»). Маккензи и двое его сослуживцев вмиг оказались связанными, а сам Акбар вместе с другими вождями накинулся на Макнахтена. На лице Акбара, вспоминал Маккензи, было выражение «самой дьявольской свирепости». Пока Макнахтена волокли за холм, прочь из поля зрения, Маккензи мимолетно разглядел его лицо. «На нем были написаны ужас и изумление», — вспоминал капитан. Он также услышал, как Макнахтен кричит: «Az barae Khooda!», то есть «Ради Бога!». Впрочем, капитана больше заботила собственная судьба. Некоторые наиболее фанатичные афганцы требовали крови всех трех офицеров. Но Акбар-хан приказал оставить их в живых. Офицеров разоружили под прицелом джезайлей, усадили на коней позади троих афганцев и повезли куда-то, причем те, кто все еще хотел их убить, скакали следом. Офицеров отвезли подальше от стен соседнего форта и бросили в сырую темницу. Больше всех не повезло капитану Тревору, который то ли случайно выпал из седла, то ли сумел по дороге освободиться от пут: его безжалостно зарубили прямо в снегу.
О подробностях гибели Макнахтена остается лишь догадываться. Его убили в уединенном месте, где не было никаких свидетелей. Никто не может сказать, что случилось после того, как британца оттащили за склон холма. Сам Акбар-хан позже клялся, что намеревался взять Макнахтена в заложники для безопасного возвращения своего отца, но пленник настолько отчаянно сопротивлялся, что его пришлось убить, чтобы он не вырвался на свободу и не убежал к английским позициям. Другая версия гласит, что Акбар, который обвинял именно Макнахтена в свержении отца, расстрелял того в припадке гнева из богато разукрашенных пистолетов, которые сам Макнахтен ему когда-то подарил (и даже показал, как заряжать).
Тем временем, сообразив, что происходит нечто непонятное, дозорные в британском лагере оповестили генерала Элфинстона. Увы, в очередной раз возобладали некомпетентность, нерешительность и просто трусость: никаких мер для того, чтобы попробовать спасти Макнахтена и его спутников, предпринято не было, хотя расправа происходила меньше чем в полумиле от лагеря. Макнахтен, кстати, поручил Элфинстону держать в готовности воинский отряд на случай, если что-то пойдет не так, но даже этого генерал не сделал. Позже его бездействие оправдывали тем, что, мол, в лагере сочли, будто Макнахтен и офицеры поехали с Акбаром завершить переговоры где-то в другом месте. Только когда было уже поздно, когда посланники исчезли без возврата, страшная правда была осознана. Ночью до устрашенного гарнизона долетело известие, что труп Макнахтена, без головы, рук и ног, выставлен на всеобщее обозрение на базарной площади, а окровавленные конечности, торжествуя, возят вокруг города.