Пусть британцы преуспели в освобождении из хивинской неволи царских подданных, зато они потерпели полную неудачу в попытках освободить соотечественника из плена эмира Бухарского. Все их усилия, не говоря уже о попытках русских, турок и правителей Хивы и Коканда, убедить эмира Насруллу отпустить полковника Чарльза Стоддарта оказались безрезультатными. К тому времени злосчастного офицера удерживали в плену почти два года, причем во многом условия его содержания зависели, казалось, от прихотей Насруллы, а также от оценки эмиром британских возможностей в Азии. Так, когда дошли вести о взятии Кабула британскими войсками, положение полковника Стоддарта внезапно улучшилось. До тех пор он томился на дне известной в Бухаре под названием «Черная дыра» глубокой двадцатифутовой ямы, которую делил с тремя местными преступниками и обилием личинок и прочих малоприятных существ, а веревка была единственным средством связи с внешним миром.
Теперь его поспешили извлечь из ямы и поместили под домашний арест в доме начальника бухарской полиции. Впрочем, на этом тяготы полковника отнюдь не закончились: эмир не выказывал ни малейшего желания позволить Стоддарту покинуть Бухару. Честно сказать, не вполне понятно, почему полковника вообще задержали, хотя несколько возможных объяснений имеется. В этих краях, где предательство было нормой, его неизбежно опережали слухи о том, что он не просто посланник, а британский шпион, направленный в Бухару, чтобы все разузнать и подготовить почву для захвата эмирата. Уже одного этого, по мнению эмира, было достаточно, чтобы не отпустить Стоддарта домой. Была и другая причина для недовольства Насруллы: будучи в Бухаре впервые, 17 декабря 1838 года, полковник допустил чрезвычайно досадную оплошность. К удивлению местных, он прибыл во дворец эмира с верительными грамотами в парадном мундире, хотя по принятым в Бухаре правилам ему полагалось проявить показное смирение.
К несчастью, Насрулла как раз возвращался во дворец — и увидел полковника со свитой на главной городской площади. Оставаясь в соответствии с английской военной традицией в седле, Стоддарт отдал честь владыке Бухары, а тот, согласно одному источнику, «долго смотрел на него неотрывно, а затем поехал прочь, не проронив ни слова». На первой аудиенции Стоддарт тоже допустил ряд мелких оплошностей, а в результате очутился в кишащей крысами темнице.
Некоторые соотечественники винили в случившемся самого Стоддарта, человека высокомерного и не склонного щадить чувства других, но это обстоятельство едва ли оправдывает поведение Насруллы. В отличие от Бернса, Поттинджера и Роулинсона, Стоддарт не успел изучить правила льстивого раболепия восточной дипломатии. Как выразился его собрат-офицер: «Стоддарт был простым солдатом, человеком недюжинной храбрости и прямоты. Для наступления или защиты крепости никого лучше было не найти. Но для дипломатической миссии он был менее приспособлен и оказался не готов к ее особенностям». Действительно, немалую часть ответственности за его судьбу должны были бы разделить те, кто выбрал полковника для столь деликатной миссии — прежде всего, сэр Джон Макнил из Тегерана, ветеран Большой игры, отменно разбиравшийся в строгом этикете Востока.
Стоддарт избавился от ужасов «Черной дыры» и наслаждался относительным уютом домашнего ареста, однако в остальном у него не было оснований радоваться жизни. Единственной надеждой на освобождение виделась ему британская спасательная экспедиция из Кабула; об этом можно судить по письмам, которые он ухитрялся тайно переправлять своему семейству в Англии. «Мое освобождение, — писал он, — вряд ли состоится, пока наши войска не приблизятся к Бухаре». Но шел месяц за месяцем, а никаких признаков спасательной операции не наблюдалось; должно быть, Стоддарт нередко впадал в отчаяние. Однажды мужество ему изменило — в ту пору, когда его держали в «Черной дыре». Местный палач спустился в яму по веревке и поведал, что ему приказали казнить полковника, если тот не примет ислам. Стоддарт согласился, спасая свою жизнь, но, когда его извлекли из ямы и передали на попечение начальника полиции, стал заявлять, что «вероотступничество» было вынужденным и состоялось под угрозой насилия.
Что касается эмира, тот не раз изъявлял намерение вступить в союз с англичанами против русских и даже вел переписку по этому поводу с Макнахтеном в Кабуле, тем самым опосредованно воодушевляя Стоддарта. Правда, стоило эмиру узнать о провале похода русских на Хиву, он сразу же утратил всякий интерес к сотрудничеству с Великобританией. Кроме того, он жаловался, что обещания британцев лишены «мутлиб» (содержательности) и не воплощаются в жизнь. Когда эмир уверился в том, что британцы не намерены отправлять в Бухару экспедицию для освобождения Стоддарта, положение пленника вновь ухудшилось. Дважды его бросали в тюрьму, пускай обошлось и без возвращения в яму. Несмотря на ухудшение здоровья полковника, из письма домой, переданного по случаю, явствует, что мужество Стоддарта не покидало. Он надеялся, что Насрулла наконец поймет: Великобритания — его лучшая защита против России, которая рано или поздно обратит внимание на Бухару. Оставаясь в городе, утверждал Стоддарт, он сумеет обеспечить начало переговоров и, быть может, убедит эмира освободить рабов — повторив достижение Шекспира в Хиве (новости об этом как раз дошли до Бухары).
Между тем чиновники в Лондоне и Калькутте старались понять, как освободить британского посланника из чудовищной хватки эмира. Исходно Макнахтен предполагал отправить в Бухару карательный отряд из Кабула, но генерал-губернатор лорд Окленд возражал против дальнейшего продвижения британских сил в глубь Центральной Азии. Кроме того, в Афганистане нарастала неприязнь к самим британцам и к их ставленнику Шудже, так что Макнахтену требовались все наличные воинские части, чтобы предотвратить ухудшение обстановки. Кабинет министров в Лондоне тоже не стремился к новым авантюрам в Азии, поскольку у империи хватало иных забот по всему миру. Помимо операции в Афганистане уже второй год велась первая из череды опиумных войн в Китае[85], а ближе к дому назревали серьезные неприятности с Францией и Соединенными Штатами Америки. Непростое положение, в котором оказался английский офицер сравнительно невысокого чина в отдаленном городе Центральной Азии, занимало низкое место в списке приоритетов Пальмерстона, пускай дипломатические усилия (увы, тщетные) по освобождению полковника продолжали предприниматься, при посредничестве Турции и других стран.
Друзья Стоддарта возмущались тем, что британское правительство попросту бросило полковника на произвол жестокого тирана. Сообщения о том, что Стоддарту пришлось отказаться от христианства и принять ислам, вызвали всеобщий гнев. Но все призывы к решительным действиям оставались без внимания, и накануне зимы 1841 года — третьей зимы Стоддарта в плену у Насруллы — шансы на освобождение полковника выглядели неутешительными. Однако в ноябре того года произошло событие, оживившее надежду: в Бухару с одиночной спасательной миссией отправился британский офицер и ветеран Большой игры капитан Артур Конолли.
Конолли путешествовал по Центральной Азии по официальному заданию правительства. Сам он давно мечтал помирить и объединить под британским покровительством три враждующих туркестанских ханства — Хиву, Бухару и Коканд. Он был уверен, что подобное соглашение не только утвердит в этих варварских краях христианскую цивилизацию, но и послужит, вместе с дружественным Афганистаном, надежной защитой от российского вторжения в северную Индию. Полная отмена рабства в Туркестане устранила бы предлоги для вмешательства Санкт-Петербурга. На первый взгляд идея казалась привлекательной, и у Конолли нашлось немало сторонников, особенно в Лондоне, где лишь немногие могли похвастаться реальным пониманием центральноазиатской политики. Члены Управляющего совета восторгались планами по открытию реки Окс для парового судоходства. Это не только позволило бы приобщить туземцев к благам христианства, но и сулило новые рынки сбыта для английских товаров.
Впрочем, нашлись и те, кто яростно оспаривал грандиозный проект Конолли. Среди них был сэр Александр Бернс. По собственному опыту общения с азиатскими владыками он не видел возможностей какого бы то ни было союза между тремя несговорчивыми соседями. Даже будь договор подписан, неужели, спрашивал Бернс, «Великобритания должна обеспечивать безопасность варварских орд в тысячах миль от своих границ?» В конечном счете, как настаивал Бернс, Россию в Центральной Азии способен унять сам Лондон, оказывающий силовое давление на Санкт-Петербург, а вовсе не шаткие союзы с капризными и ненадежными ханами. Бернс принадлежал к «наступательной» школе, но «ястребиного» в нем все-таки было меньше, чем принято считать, и он полагал, что английского присутствия в Афганистане вполне достаточно.
Однако Конолли было не так-то просто остановить. Используя свой немалый дар убеждения, он постепенно опровергал все возражения. Сначала генерал-губернатор лорд Окленд медлил с выдачей разрешения на вылазку, справедливо полагая, что трагедия в Хиве устранила всякую непосредственную российскую угрозу. Лорд не видел никакого смысла в дальнейшем вмешательстве в дела ханов и в действиях, способных спровоцировать Санкт-Петербург на возмездие. Но под сильным давлением из Лондона — и по настойчивым призывам Макнахтена из Кабула — он все же одобрил план Конолли — правда, с одним важным условием. Конолли поручалось побуждать все три ханства к забвению былых противоречий и к объединению против русских. Также ему следовало убедить их в насущной необходимости отмены рабства и в осуществлении иных «человеколюбивых реформ», чтобы устранить любой предлог для российского вторжения. Но ни в коем случае не следовало предлагать ханам защиту Великобритании или помощь против России.
3 сентября 1840 года Конолли выехал из Кабула в Хиву, намереваясь, пусть его полномочия существенно урезали, изменить ход истории в Центральной Азии. Сопровождать Конолли намеревался Генри Роулинсон, но в последний миг того отозвали в Афганистан (как выяснилось, этот приказ спас ему жизнь). Путешествие до Хивы протекало без осложнений, а в Хиве Конолли радушно принял местный хан, крайне расположенный к британцам после недавних визитов Эббота и Шекспира. Правда, туманные рассуждения Конолли насчет добровольной центральноазиатской федерации и насчет далеко идущих социальных реформ никакой поддержки не встретили. Хан явно не собирался вступать в какой бы то ни было союз ни с Бухарой, ни с Кокандом. Кроме того, он, освободив христианских рабов, как будто забыл о своих прежних страхах относительно нового вторжения России. Разочарованный Конолли перебрался в Коканд, где его приняли столь же тепло. Но и там он не сумел заинтересовать хана союзом с любым из соседей (между прочим, Коканд готовился как раз воевать с Бухарой).
В полном соответствии с предупреждениями Бернса и многих других, Конолли пока не добился ничего, разве что собрал полезные сведения по текущей политической ситуации в Центральной Азии. У него оставалась всего одна надежда оправдать свою миссию — обеспечить освобождение несчастного Стоддарта. За два месяца пребывания в Коканде Конолли исхитрился наладить связь со Стоддартом, который в ту пору наслаждался краткосрочной относительной свободой. Эмир, писал Стоддарт, не будет возражать против прибытия Конолли в Бухару. «В эти дни, — уточнял он, — расположение эмира ко мне заметно возросло. Полагаю, что с вами здесь обойдутся хорошо». Роковые слова прозвучали. Едва ли Стоддарт понимал, что коварный Насрулла использовал полковника, чтобы заманить в ловушку его коллегу-офицера. Эмир, чьи шпионы следили за всеми передвижениями Конолли, не сомневался в том, что англичанин сговаривался с его заклятыми врагами, ханами Хивы и Коканда, о свержении правителя Бухары.
В октябре 1841 года, несмотря на предостережения обоих ханов держаться подальше от Бухары, Конолли отправился в сторону святого города, лежавшего в 400 милях к юго-западу, чтобы, воспользовавшись своим даром убеждения, уговорить эмира предоставить Стоддарту свободу. Это было безрассудное предприятие, но Конолли, подобно большинству участников Большой игры, не страдал от недостатка авантюризма и мужества. Вдобавок на его решимость воздействовал, похоже, дополнительный фактор, который никак нельзя игнорировать. За несколько месяцев до поездки женщина, на которой Конолли мечтал жениться, предпочла ему другого. Глубоко уязвленный этим обстоятельством, капитан, возможно, совершенно не переживал, вернется он из путешествия или нет. Как бы то ни было, 10 ноября, проехав через Ташкент, чтобы не оказаться в зоне предполагаемых боевых действий назревавшей войны эмира с соседом, Конолли прибыл в Бухару.
Стоддарт, за месяцы неволи изрядно исхудавший, встретил капитана с нескрываемым восторгом. Эмир обращался со вновь прибывшим британцем вежливо, но вскоре его настроение начало меняться. Судя по всему, это было связано с напрасными ожиданиями получить ответ на дружественное письмо, которое он месяцем ранее отправил королеве Виктории. Отсутствие ответа он истолковал то ли как преднамеренное оскорбление, из-за которого эмир потерял лицо перед приближенными, то ли как свидетельство, что Стоддарт и Конолли, якобы говорившие от имени королевы, на самом деле самозванцы и шпионы. Ничуть не улучшило настроение эмира послание лорда Пальмерстона (о котором Насрулла, естественно, никогда не слышал), уведомлявшее, что его письмо переправили в Калькутту «для дальнейшего рассмотрения». Эмиру, пребывавшему в убеждении, что его владения ничуть не уступают в могуществе Великобритании, это письмо показалось расчетливым унижением. Знай Стоддарт и Конолли, что скоро придет второе послание, на сей раз от генерал-губернатора, они не усомнились бы в том, что начальство их бессовестно предало. В этом послании, требовавшем немедленного освобождения британских подданных, последних характеризовали не как официальных представителей короны, а как частных путешественников. Впрочем, это послание попало в руки Насруллы слишком поздно для того, чтобы причинить им еще больший вред. Их судьбу окончательно решили долетевшие до Бухары из Кабула вести о катастрофе, постигшей англичан в Афганистане.
Враждебность к англичанам в недавно обретенной шахом Шуджей столице нарастала на протяжении нескольких месяцев, хотя сами европейцы почему-то ничего не замечали. Казалось бы, столь опытные политики, как сэр Уильям Макнахтен и сэр Александр Бернс, должны были разбираться в сердцах и умах афганцев, но отношения между этими двоими вконец испортились. Бернс в письме приятелю охарактеризовал себя как «высокооплачиваемого бездельника», чьи советы никогда не слушает начальник. А Макнахтен в значительной степени утратил интерес к текущим делам, поскольку ему предстояло вскоре покинуть Афганистан и занять лакомую должность губернатора Бомбея (такова была его награда за успешное водружение британской марионетки на афганский трон). Посему он категорически отказывался признавать какие-либо упущения и недоработки. У Бернса, ожидавшего вступления в должность Макнахтена, было совсем немного дел, и он чрезмерно увлекся развлечениями, чтобы вовремя заметить тревожные признаки.
В этом он был не одинок. С самого занятия Кабула двумя годами ранее британцы обустраивались там как дома. Экзотическая обстановка Кабула и бодрящий климат манили сюда с жарких и пыльных равнин Индостана жен и даже детей офицеров английских и индийских войск. Город изобиловал многочисленными забавами, от крикета до концертов, от скачек с препятствиями до катания на коньках, причем к веселью присоединялись и отдельные представители правящей верхушки Афганистана. Многое из происходящего, в особенности распутство и пьянство, вызывало немалое негодование мусульманского духовенства и набожного большинства местного населения. Одновременно предпринимались карательные экспедиции, зачастую кровопролитные, против тех племен, которые отказывались подчиниться Шудже (фактически, конечно, Макнахтену), а другие племена подкупали щедрыми подачками, золотом или «субсидиями», как это официально называлось. 3 ноября 1840 года, понимая, что дальнейшее сопротивление англичанам бесполезно, Дост Мухаммед добровольно сдался Макнахтену и был отправлен в изгнание в Индию. Это событие побудило Макнахтена, жаждавшего поскорее приступить к новым обязанностям в Бомбее, сообщить лорду Окленду, что в Афганистане — далее его собственная, ныне широко известная фраза — «все тихо от Дана до Вирсавии»[86]. С учетом всего этого, отмечал он, обращаясь к своему сотруднику, «нынешнее спокойствие в стране кажется поистине удивительным».
Далеко не все разделяли точку зрения Макнахтена. В числе первых осознал растущую опасность Генри Роулинсон, который было присоединился к путешествию Конолли в Бухару и который теперь служил политическим резидентом в Кандагаре. «Враждебность к нам, — предупреждал он в августе 1841 года, — нарастает с каждым днем, и я предчувствую приближение беспорядков <…> Их муллы по всей стране подстрекают против нас». Другим политическим сотрудником Макнахтена, указывавшим на рост враждебных настроений, был повышенный в чине до майора Элдред Поттинджер, следивший за племенами к северу от Кабула. Он сообщал, что местные вожди готовят общее восстание против шаха Шуджи и англичан. Однако Макнахтен, опасавшийся, что лорд Окленд прикажет ему оставаться в Кабуле, отказывался внимать предупреждениям и убедил себя, что оба советника — просто-напросто паникеры.
Вообще, для враждебности афганцев к англичанам и шаху Шудже имелось множество причин. С одной стороны, присутствие многочисленных войск больно ударило по карманам простых афганцев. Из-за возросшего спроса на продовольствие и предметы первой необходимости цены на базарах подскочили, а налоги резко увеличили ради содержания новой администрации Шуджи, не говоря уже о потакании его неумеренно роскошному образу жизни. Кроме того, британцы явно не собирались уходить, вопреки данным ранее заверениям. Напротив, складывалось впечатление, что оккупация станет постоянной, и многие англичане желали Шудже долгих лет правления, чтобы так все и оставалось. Также недовольство, особенно в Кабуле, вызывали случаи приставания и соблазнения местных женщин военными, в первую очередь офицерами. Некоторые афганки даже бросали мужей и перебирались к богатым и щедрым возлюбленным, да и в места постоя воинских частей поток местных женщин не иссякал. Многочисленные протесты игнорировались. Особой ненавистью к англичанам пылали мужья-рогоносцы, среди которых встречались люди вполне влиятельные. «Афганцы, — писал историк сэр Джон Кэй, — крайне ревниво относятся к чести своих женщин, а многое из происходящего в Кабуле воспринималось ими как тяжкий позор, побуждавший к мести… Все продолжалось, пока не стало невыносимым, и оскорбленные сочли, что единственный способ возмездия — покарать врага собственными руками». Долго ждать не пришлось. Всего-то и потребовалось воспламенить искру.
Первые признаки надвигающейся бури стали заметными вечером 1 ноября 1841 года, когда помощник и друг, хорошо осведомленный кашмирец Мохан Лал предупредил Бернса о грядущем ночном покушении на его жизнь. Многие афганцы считали Бернса лично ответственным за оккупацию Афганистана под предлогом дружеской помощи, после мнимых добрых чувств к Досту Мухаммеду. Настроение усугублялось и шашнями Бернса с местными женщинами (никто даже не пытался как-то замаскировать эти похождения). Вместе с несколькими офицерами Бернс жил тогда в сердце старого города, в большом уединенном доме с внутренним двором, окруженном стеной. Мохан Лал убеждал, что из-за уязвимости этого дома для нападения нужно срочно перебраться в безопасное место на севере города, где размещены английские и индийские войска. Те поначалу занимали крепость Бала-Хиссар, но по просьбе шаха Шуджи, который хотел поселить там собственных солдат и огромный штат прислуги, Макнахтен согласился перевести английские войска из безопасного укрытия за крепостными стенами в наспех построенные казармы. Бернс заявил, что справится с любыми неприятностями, и не внял совету друга. Он знал, что крупные английские и индийские подразделения находятся на расстоянии меньше двух миль от его дома. Правда, был все-таки отдан приказ усилить ночную охрану отрядом сипаев.
Тем временем с наступлением сумерек у дома начала собираться толпа; ее подстрекали те, кого Бернс умудрился сделать своими личными врагами. Поначалу дело ограничивалось гневными выкриками, но заговорщики пустили слух, что в соседнем доме находится гарнизонное казначейство, где хранится солдатское жалованье и золото, используемое Макнахтеном для подкупа союзников. Очень быстро толпа многократно увеличилась, и уже без лишних подстрекательств горожане осадили местопребывание неверных. Бернс все еще думал, что сможет уговорить афганцев разойтись по домам, и приказал сипаям не стрелять. Единственная дополнительная мера предосторожности заключалась в том, что он послал гонца в казармы с просьбой о немедленной помощи. Затем он вышел на балкон и попробовал поговорить с разгневанной толпой.
Узнав об опасности, грозящей Бернсу и его товарищам, Макнахтен тут же созвал своих военных советников и начал обсуждать, какие срочные меры следует принять. Почти сразу обсуждение переросло в спор между Макнахтеном и командиром гарнизона, генералом Уильямом Элфинстоном. Секретарь Макнахтена капитан Джордж Лоуренс предложил, пока не поздно, отправить в старый город полк, чтобы спасти Бернса, рассеять толпу и захватить главарей. Но от него отмахнулись. «Мое предложение отвергли как чистое безумие», — сетовал впоследствии Лоуренс. Макнахтен с Элфинстоном продолжали спорить; между тем стали поступать донесения, что обстановка у дома Бернса быстро ухудшается. Генерал, больной и пожилой человек, которому никак нельзя было поручать командование, не испытывал желания и не имел сил действовать: он мог лишь придумывать возражения на предложения других. Но и Макнахтен проявлял нерешительность, менее беспокоясь о спасении Бернса, нежели о политических последствиях использования войск против толпы. В конце концов сошлись на том, что направят пехоту под командой бригадира к Бала-Хиссару и уже там, переговорив с шахом Шуджей, решат, как лучше поступить с участниками беспорядков. Выяснилось, что Шуджа уже послал некоторое количество своих людей в город, чтобы попытаться разогнать мятежников и спасти Бернса. Под тем предлогом, что этих сил вполне достаточно, шах не впустил британскую пехоту в старый город.
Тем временем положение Бернса, все еще пытавшегося перекричать взбудораженную толпу, стало критическим. С ним были еще два офицера — его младший брат Чарльз, служивший в Индийской армии и прибывший в Кабул повидаться со старшим, а также майор Уильям Броудфут, политический помощник Бернса. Сэр Джон Кэй впоследствии писал: «Становилось очевидным, что уговорами и мягкими мерами без применения силы ничего не добиться. Возбуждение толпы росло. Небольшая кучка недовольных превратилась в огромную озлобленную толпу. Перед ними было казначейство шаха, и сотни кабульцев, даже те, кто не лелеял личной злобы или политической враждебности, устремились к месту, где хранились сокровища, манившие своей доступностью». Несмотря на растущую ярость толпы, Бернс, уверенный, что очень скоро прибудет помощь, не давал сипаям команду открыть огонь.
Некоторые — наиболее смелые — мятежники ворвались во двор и сумели поджечь конюшню, а далее попытались проникнуть в дом. Тогда-то из толпы раздался выстрел. Майор Броудфут, стоявший с Бернсом и его братом на балконе, схватился за грудь и упал. Товарищи поспешно втащили офицера в дом и убедились, что майор мертв. Бернс вернулся на балкон и в последней попытке спасти ситуацию крикнул толпе, что раздаст крупную сумму денег, если люди немедля разойдутся. Но мятежники отлично понимали, что на сделки идти ни к чему, что английское золото уже очень скоро упадет им в руки. Поняв, что подмоги не дождаться, Бернс наконец-то приказал сипаям стрелять в толпу. Но, подобно всему, что доселе происходило, это решение было принято слишком поздно. Дом загорелся, а бушующая толпа растеклась по двору, не обращая внимания на пули. Бернс с братом осознали, что настал их последний час. Чарльз решил прорываться наружу сквозь толпу.
Мохан Лал, чье предупреждение Бернс проигнорировал, в ужасе наблюдал за происходящим с соседней крыши, но сделать что-либо был бессилен. «Лейтенант Чарльз Бернс, — писал он позднее, — вышел в сад и застрелил, наверное, шестерых, прежде чем его разорвали на куски». Смерть самого сэра Александра Бернса он не видел воочию, поскольку часть толпы как раз направилась к дому, на крыше которого он скрывался, и Лалу пришлось бежать. Слуги потом рассказывали, что Бернс, представ перед толпой, завязал глаза черной повязкой, чтобы не видеть, от кого последуют удары. Спустя несколько мгновений он погиб — как писал его друг, «растерзан разъяренной толпой». В отсутствие очевидцев, сегодня мы располагаем несколькими версиями смерти Бернса, не подтвержденных надежными показаниями. Согласно одной из них, предатель проник в дом и, присягнув на Коране, уговорил Бернса переодеться в афганскую одежду — мол, тогда он безопасно проведет его через толпу. Понимая, что терять нечего, Бернс согласился. Едва англичанин вышел из дома, тот же предатель выдал его мятежникам. «Это Александр Бернс!» — завопил негодяй во все горло. Некий мулла, не помнивший себя от гнева, нанес первый удар, и мгновением позже Бернс рухнул наземь, изрубленный длинными смертоносными клинками афганцев.
По другой версии, слуги Бернса предложили пронести его через толпу завернутым в кошму, словно бы тащат награбленное, как в ту ночь делали столь многие, но Бернс отказался. Так или иначе, в городе, который Бернс так любил, один из его старых друзей остался верен ему до конца. Согласно Кэю, когда толпа бросилась грабить казначейство, человек по имени Наиб Шериф подобрал изувеченные тела Бернса и его брата и захоронил обоих в саду наполовину сожженной резиденции. Майору Броудфуту, отмечал Кэй, повезло меньше — «его останки растащили городские псы».
Все это случилось лишь в получасе ходьбы от казарм, где располагались 4500 английских и индийских солдат, и еще ближе к Бала-Хиссару, где ждала приказа спешно прибывшая пехотная часть. По неясным доселе причинам приказов так и не последовало, хотя шум и стрельбу в казармах отчетливо слышали. В конце концов пехоту все же ввели в старый город — не для того, чтобы спасти Бернса и его товарищей, но чтобы прикрыть беспорядочное отступление сил Шуджи, обращенных в бегство разъяренной толпой. Пожалуй, мало найдется трагедий, которые столь просто было бы предотвратить. Как записал один молодой офицер в своем дневнике, «утром для подавления волнений хватило бы 300 человек, а вот днем уже и 3000 солдат было бы мало».
Но до завершения истории было далеко. Худшее — гораздо худшее — ожидало впереди.