Едва капитан Эббот, сменивший афганский наряд на форму британского офицера, въехал в ворота Хивы, как выяснилось, что до ханской столицы уже дошли пугающие слухи об истинной цели его прибытия. В частности, утверждалось, что он — русский шпион, выдающий себя за англичанина, посланный генералом Перовским проверить обороноспособность города. Другой, более тревожный слух гласил, что незадолго до того два таинственных путешественника-европейца, называвших себя англичанами, были заподозрены в принадлежности к русским — и подвергнуты пытке докрасна раскаленными вертелами. Видимо, цель пытки была достигнута и бедолаги в чем-то сознались, так как им перерезали глотки, а останки бросили в пустыне в качестве страшного предупреждения прочим. А теперь Эббот, тоже представившийся британцем, очутился в Хиве в тот самый миг, когда над городом нависла серьезная угроза. С учетом всего этого вряд ли вызывало удивление, что Эббота встретили крайне настороженно.
Усугубляло ситуацию то обстоятельство, что даже сам хан не решил для себя, каковы британцы на самом деле и как к ним относиться. Пока Хивы не достигли вести из Герата о подвигах Элдреда Поттинджера, мало кто из хивинцев когда-либо слышал об англичанах. Среди местных рабов ни одного англичанина не было, и никто никогда, насколько могли припомнить жители города, не посещал Хиву. Многие полагали, что британцы — это часть русского народа или подвластное русским племя. Болтали даже, что англичане, успешно захватившие Кабул, предполагали объединить силы с наступающими русскими и поделить между собой всю Центральную Азию. В связи с такими дикими россказнями шансы Эбботта убедить хивинцев отпустить рабов в обмен на отвод русских войск казались почти ничтожными. Куда возможнее, что ему попросту перережут горло, как тем двоим несчастным англичанам, или кинут в темницу, по примеру полковника Стоддарта в соседней Бухаре.
Словом, Эббот беспокоился за свою безопасность — а хивинский хан точно так же пекся за себя. Уверенный в том, что русские продолжают наступать на его столицу с войском численностью до 100 000 человек, он отчаянно искал помощи с любой стороны, а потому согласился принять британского офицера и рассмотреть его предложения; на случай, если же тот действительно окажется шпионом, следовало принять необходимые меры предосторожности, дабы лазутчик вызнал как можно меньше подробностей об обороноспособности Хивы. На первой из нескольких аудиенций у хана Эббот предъявил рекомендации вместе с письмом от своего гератского начальника майора Тодда. Впрочем, он сам догадывался, что толку от этих бумаг немного. «Меня отослали под давлением обстоятельств, — вспоминал он позднее, — и впопыхах, не потрудившись подготовить рекомендации от главы индийского правительства». Письмо Тодда явно разочаровало хана: он-то, похоже, надеялся, что Эббота прислали с немедленной военной помощью, а не просто с дружескими пожеланиями. Эббот объяснил, что столь важное решение принимает не майор Тодд, а целое британское правительство в Лондоне. Для этого нужно время, а русские очень скоро могут оказаться у ворот Хивы. Существует лишь один способ им помешать — отослать на родину всех русских рабов и тем самым лишить царя обнародованного предлога для нападения на Хиву.
Эббот вызвался лично отбыть на север вместе с рабами (или хотя бы с передовой их группой), чтобы встретиться с русскими и попытаться переговорить с ними от имени хана. Но властелин Хивы, искушенный в коварстве, отнесся к этой мысли с подозрением. В конце концов, пусть многие слухи лгут, приезжий вполне мог состоять в каких-то тайных отношениях с русскими. Вслух хан выразился более деликатно, спросил, что помешает русским захватить Эббота и рабов и продолжить свое наступление? Эбботу пришлось признать, что успех не гарантирован. Если Лондон и Санкт-Петербург в Азии соперничают, продолжал хан, не думает ли гость, что русские тотчас его убьют? Эббот объяснил, что две страны не ведут между собой войну, пусть даже Великобритания не хочет видеть Хиву под русской оккупацией, и что каждая держава в столице другого государства держит своего посла. Русские, добавил он, слишком уважают военную и политическую мощь Великобритании, чтобы угрожать неприятностями одному из подданных британской короны. На это хан возразил, что к его послам русские никакого уважения не выказывали, попросту всех арестовали, причем среди них был родной брат хана. Подобное, согласился Эббот, случается, и риск нарваться на возмездие велик, но в Европе Лондон и Санкт-Петербург расположены очень близко друг к другу, а «морская и военная мощь Британии слишком внушительны, чтобы не принимать ее всерьез».
Хан задумался над словами Эббота и предложил пока обсудить другие вопросы. Эббот быстро понял, что афганец имеет крайне смутное представление о размерах Великобритании, России и своего собственного ханства.
«Сколько пушек у России?» — спросил он Эббота. Англичанин ответил, что не знает точно, но их наверняка очень много. «У меня двадцать пушек, — гордо заявил хан. — А сколько пушек у королевы Англии?» Эббот объяснил, что у нее так много пушек, что точное их число неизвестно. «Моря бороздит множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра, — заявил он. — Наши крепости тоже полны пушек, и еще тысячи лежат на складах. В общем, у нас пушек больше, чем у любой другой страны на свете».
«Как часто может стрелять ваша артиллерия?» — спросил хан.
«Наша полевая артиллерия может выдать семь выстрелов в минуту».
«Русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту».
«Ваше величество ввели в заблуждение, — возразил Эббот. — Я сам служу в артиллерии и знаю, что такая скорострельность невозможна».
«Меня заверял персидский посол», — настаивал хан.
«Значит, он заблуждается. На свете нет более опытных и умелых артиллеристов, чем англичане, но при обычных условиях мы никогда не делаем больше четырех выстрелов в минуту. Мы не растрачиваем наши выстрелы понапрасну, а именно так может случиться, если орудие каждый раз не нацеливать заново. Мы считаем не произведенные выстрелы, а число снарядов, поразивших цель».
Все же хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, не мог вообразить ее жуткую разрушительную силу, особенно против глинобитных укреплений или атакующей кавалерии. Некоторые из его министров были уверены даже в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. Эббот заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами; если они потерпят неудачу в первой попытке освободить рабов, то просто вернутся с гораздо большими силами, и хивинцы, как бы храбро ни сражались, не смогут им противостоять. «В этом случае, — ответил главный министр хана, — мы погибнем в бою с неверными и попадем прямиком в рай». На миг Эббот растерялся от такого заявления, но потом спросил: «А как же ваши женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» Министры замолчали, устрашенные столь неприятной перспективой, а Эббот почувствовал, что ему удалось несколько преуспеть в своих попытках донести до хивинских чиновников нехитрую мысль: спасение сулит только освобождение рабов и согласие на посредничество англичан в переговорах с русскими. Однако это был всего-навсего первый шаг, бесконечные расспросы любопытного хана и его придворных не прекращались. Все это было хорошо знакомо британским офицерам, путешествовавшим по мусульманским странам. Упоминание о том, что правителем страны может быть женщина, неизменно вызывало изумление и веселье.
«А ваш король на самом деле женщина?» — спросили Эббота.
«Да, именно так».
«Она замужем?»
«Нет, она еще слишком молода».
«А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?»
«Ни в коем случае. Он не будет иметь власти».
«Сколько городов у вашей королевы?»
«Их слишком много, чтобы можно было сосчитать».
И так далее, без конца. Все ли королевские министры — женщины? Всегда ли англичане избирают в короли женщину? Правда ли, что у них есть подзорные трубы, с помощью которых можно смотреть сквозь крепостные стены? В Англии зимой так же холодно, как в Хиве? Едят ли в Англии свинину? Правда ли, что они захватили Балх? Правда ли, что Россия гораздо больше Англии? Услышав этот вопрос, Эббот понял, что на карту поставлено слишком многое, и счел необходимым уточнить: «Вот вопрос, который стал предметом спора между английской и русской миссией в Тегеране; после тщательного рассмотрения решение вынесли в пользу Англии. У королевы Виктории больше территории, в пять раз больше подданных и в несколько раз больше государственных доходов, чем у России». А кроме суши она владеет и морями. Взгляд на карту подскажет, добавил он, что моря занимают втрое больше места, чем суша; «Там, где катит волны океан, у нашей королевы нет соперников».
К тому времени хивинцы уже знали, что стужа остановила в степи войска генерала Перовского, но пока не ведали, что русские изнуряют себя в попытках вернуться обратно в Оренбург. В Хиве полагали, что, как только погода начнет улучшаться, русские снова двинутся вперед. После многих дней отговорок и обсуждений Эббота вновь пригласили к хану и сообщили, что принято решение воспользоваться его услугами. В сопровождении небольшого числа русских рабов — в знак доброй воли хивинцев — его отправят не в штаб-квартиру генерала Перовского, а в Санкт-Петербург, где от имени хана ему предстоит вести переговоры о возвращении остальных рабов. Те будут освобождены, если царь согласится забыть о военных походах против Хивы и вернет хивинских заложников, которых держат в Оренбурге. Эбботу вручат ханское послание с этими условиями, и письмо надлежит доставить лично царю Николаю.
Выполнение подобной миссии выходило далеко за пределы инструкций, полученных Эбботом от майора Тодда. Согласно плану, ему следовало лишь попытаться убедить хана освободить русских рабов и тем самым предотвратить переход Хивы в руки русских. Как стало известно впоследствии, Эббот превысил свои полномочия, обсуждая с ханом возможность заключения договора между Хивой и Великобританией. Справедливости ради нужно признать, что у него не было никакой возможности получить дополнительные наставления или советы от своего руководства. Помимо отделявшего его от них огромного расстояния все его доклады Тодду, как выяснилось, перехватывал и читал подозрительный хан. В итоге Эббот решил рискнуть навлечь на себя недовольство чиновников: если он, как Элдред Поттинджер в Герате, добьется успеха и сможет надолго устранить угрозу Хиве, то наказывать его будет не за что. Более того, путешествие из Хивы в Санкт-Петербург, через самое сердце полей Большой игры, представлялось редкостным приключением.
Эббот считал, что сумел развеять подозрения хана относительно своего положения, однако хан все равно не спешил ему доверять. Чтобы застраховаться от предательства, он побеспокоился о том, чтобы взамен уезжающего Эббота получить нового заложника. Якобы совершенно бескорыстно хан предложил план по спасению полковника Стоддарта из темницы эмира Бухары, с которым в настоящее время у Хивы имелись некоторые разногласия. Мол, есть сведения, что Стоддарту каждый день разрешают выходить из камеры на прогулку. План заключался в том, чтобы послать небольшой отряд всадников и выкрасть Стоддарта из-под носа охранников. Эббот, отдадим ему должное, усомнился в истинности побудительных мотивов хана — и в точности полученных тем сведений. Да, он многое отдал бы за то, чтобы увидеть соотечественника на свободе, однако решительно отверг предложенный план — на том основании, что, узнай эмир о таком замысле, Стоддарта немедленно предадут смерти. Идею отбросили, но хан и его министры, все еще опасаясь остаться в дураках, в последнюю минуту решили не отправлять с Эбботом никаких рабов. Так что 7 марта 1840 года Эббот в сопровождении небольшого отряда хивинцев двинулся через пустыню к форту Александровск, ближайшему русскому посту в 500 милях от Хивы, на берегу Каспийского моря. Оттуда он надеялся добраться до двора царя в Санкт-Петербурге.
Между тем майор Тодд, не имевший от Эббота никаких известий с момента прибытия капитана в Хиву и опасавшийся, что его офицер мог погибнуть, решил отправить нового агента. Тому предстояло выяснить, что, собственно, случилось, и — поскольку Эбботт, похоже, потерпел неудачу — попытаться опять-таки уговорить хана освободить русских рабов. Выбор на сей раз пал на 28-летнего лейтенанта Ричмонда Шекспира, способного и честолюбивого политического карьериста, двоюродного брата писателя Теккерея. В отличие от религиозно настроенных Конолли и Эббота, Шекспир совершенно не заботился о распространении в Центральной Азии ценностей христианской цивилизации, зато искренне стремился выдворить оттуда Россию — и продолжить успешную карьеру. «Шансы отличиться настолько велики, а опасности столь незначительны, — писал он сестре, — что мое солдатское сердце ликует при мысли об ослепительных возможностях».
Переодевшись в местную одежду, Шекспир 15 мая выехал в Хиву в сопровождении одиннадцати тщательно отобранных гератцев, в том числе семерых вооруженных всадников. Через четыре дня после отъезда из Герата они встретили на дороге всадника с севера, и тот поведал головокружительную историю. Эббот, по словам этого человека, добрался до Санкт-Петербурга, добился полного успеха в переговорах об отводе русских войск и даже убедил царя уничтожить все русские укрепления на восточном побережье Каспийского моря. Окажись все это правдой, дальнейшее движение отряда Шекспира утрачивало смысл, но лейтенант не спешил верить; к тому же он в любом случае не имел намерения отказываться от такого приключения. «Я ему не поверил, — записал он в своем дневнике. — Так или иначе, до Хивы я доберусь». В окрестностях же продолжали бесчинствовать работорговцы, и в тот же день отряду встретился туркестанский караван, направлявшийся на север с новыми жертвами для хивинского рынка. «Всего их было десять человек, — писал Шекспир, — две женщины, а остальные — мальчики, почти дети». Хорошо вооруженный отряд англичанина превосходил туркменов числом, но лейтенант не захотел вмешиваться. «Такой поступок, — объяснял он впоследствии, — разрушил бы всякие надежды на успех моей миссии и на истребление этого в высшей степени омерзительного занятия». Более того, добавлял он, «освободи я бедных детей, то в скором времени их схватили бы снова». Он ограничился тем, что прочел изумленным работорговцам лекцию об отвратительности их поведения, а его люди осыпали их бранью и оскорблениями.
Благополучно миновав древний караванный город Мерв, отряд вступил в пустыню; это был наиболее опасный участок пути, в дальнем конце которого лежала река Окс. Даже при свете дня с трудом удавалось найти след предыдущего каравана, ветер и песок заметали все отпечатки. Единственными подсказками служили кости животных и редкие верблюжьи черепа, который какой-то заботливый путник развешивал по колючим кустам. Тем не менее молодой проводник, казалось, был способен отыскать дорогу даже ночью в полной темноте. «Он показывал мне тропу, — писал Шекспир, — я сходил с лошади и очень старался что-то разглядеть, но так ничего и не увидел». Днем жара становилась нестерпимой, и путников неотступно преследовал страх не найти следующий источник воды. «Случись что-нибудь с проводником, — отмечал Шекспир, — или окажись он менее смышленым, гибель отряда была бы неизбежной».
Три дня спустя они миновали самый опасный участок пути и вскоре оказались на берегу реки Окс. Отсюда до Хивы оставалось около 100 миль, и в город они прибыли 12 июня. 700 миль удалось преодолеть меньше чем за месяц, на день или два быстрее Эббота. В Хиве Шекспир узнал о несчастье, постигшем его коллегу-офицера, когда тот отправился в долгий путь до Санкт-Петербурга. Преданный проводником, Эббот подвергся в пустыне нападению разбойников. Его самого ранили, отобрали все, что было, и взяли в плен, а его людей увезли на продажу. Однако каким-то чудом вышло так, что гонец, посланный Тоддом к Эбботу с деньгами и письмами, оказался в плену вместе с ним. Сообразив, что их захватили люди, номинально подвластные хивинскому хану, гонец не преминул предупредить разбойников о печальных последствиях, которые не замедлят произойти, когда известие об их предательстве достигнет столицы. Разбойники перепугались пуще прежнего, когда узнали, что Эббот везет письмо от хана русскому царю: ведь со стороны России тоже могло последовать возмездие. Англичанина с глубокими извинениями поспешно отпустили, как и его людей, вернув коня, мундир и прочее имущество.
После этого Эббот продолжил путь к Александровску, небольшому военному укреплению на Каспийском море, где он надеялся подлечить свои раны, прежде чем двинуться в Санкт-Петербург. Однако его опередили дикие слухи о том, что он движется к крепости во главе десятитысячной армии, и поначалу в крепость гостя не пустили. Впрочем, когда там поняли, кто он такой и что он ранен, ворота немедленно распахнулись, и Эббота дружелюбно приняли русский комендант со своей потрясающе красивой женой, которая позаботилась о путнике и тщательно обработала его раны. Когда Эббот достаточно окреп для того, чтобы продолжить путешествие, он выехал в Оренбург, а оттуда — в Санкт-Петербург. Но в далекой Хиве у Шекспира не было никакой возможности узнать обо всем этом, он не знал даже, жив ли Эббот вообще. Одно было совершенно ясно: Эббот очевидно потерпел неудачу при попытке убедить хана освободить хотя бы одного русского раба. Тут честолюбивый Шекспир усмотрел шанс для себя.
Вечером по прибытии в Хиву Шекспира пригласили на прием к хану. «Его величество принял меня крайне любезно», — записал он в своем отчете. Между ними с самого начала установились хорошие отношения. На Шекспира произвело крайне благоприятное впечатление отсутствие в хане склонности к самолюбованию и хвастовству. «При его дворе не было никакой помпезности или картинности, нигде никакой стражи, и я не видел никаких драгоценностей», — писал он. Высокий, статный, красивый лицом и телом офицер с обликом человека, привыкшего командовать, Шекспир, по всей видимости, произвел на хана немалое впечатление, особенно в сравнении с довольно застенчивым и молчаливым Эбботом. О том же говорят и результаты его пребывания в городе. Правда, Шекспир попросту не смог бы при всем желани выбрать более благоприятное время для посещения Хивы и переговоров с ханом о русских рабах. Известие о катастрофе, постигшей русских в снегах на севере, только-только достигло столицы, и хивинцы бурно радовались своей великой победе. Сам хан, надо признать, не разделял восторгов; его беспокоили следующие шаги русских. Он отнюдь не забыл предупреждение Эббота — дескать, если первая попытка русских проваливается, они возвращаются с несоизмеримо большими силами. Все это серьезно облегчало задачу Шекспира на переговорах.
В отчете о своей миссии Шекспир не приводил ни подробностей переговоров с ханом, ни тех доводов, к которым прибегал, чтобы добиться своего. Однако, как выяснилось позднее, он, в точности как Эббот, значительно превысил свои полномочия, использовав в качестве приманки договор между Хивой и Великобританией. Не в первый и не в последний раз участники Большой игры действовали якобы от имени своего правительства, чтобы завоевать преимущество над противниками. Как бы то ни было, Шекспир в попытках убедить хана стал ощущать, что тот все более склоняется к правильной мысли — лучшим способом спастись от ярости России станет освобождение всех рабов. 3 августа Шекспир с триумфом записал в своем дневнике: «Хан… передал мне всех русских невольников, и я должен доставить их в русский форт на восточном побережье Каспийского моря».
Он немедленно учредил «пункт приема» за пределами столицы, в саду, который для этой цели предоставил ему хан; туда доставляли рабов, и по мере того, как хивинские чиновники их приводили, Шекспир составлял списки. На следующий день он насчитал более 300 мужчин, 18 женщин и 11 детей. В среднем, как он выяснил, мужчины находились в рабстве около десяти лет, а женщины — до семнадцати. «За одним исключением, — отмечал он, — все были в добром здравии». Большинство мужчин попалось хивинцам во время рыбной ловли на Каспии, а вот женщин воровали в окрестностях Оренбурга. «Все они, похоже, не верили происходящему, наперебой меня благодарили, и в целом это была одна из самых приятных обязанностей, которую мне когда-либо доводилось выполнять», — записал Шекспир в тот вечер в дневнике. Но конца хлопотам еще не предвиделось. Несмотря на распоряжение хана передать англичанину всех русских рабов, ощущалось явное сопротивление со стороны тех, кто заплатил за своих невольников высокую цену. Здоровый раб мужского пола обходился хозяину в 20 фунтов стерлингов на английские деньги, если не дороже, а это равнялось стоимости четырех породистых верблюдов, по оценке Шекспира. В основном через тех, кто уже получил свободу, стали поступать сведения, что хозяева удерживают многих русских невольников.
К одному такому случаю, касавшемуся двух маленьких детей, внимание Шекспира привлекла только что освобожденная и охваченная горем мать. Выяснилось, что двое детей, 9-летняя девочка и ее младший брат, находятся в услужении у влиятельной придворной дамы, которая решительно настроена сохранить их при себе. После долгих переговоров она согласилась освободить мальчика, но настаивала на том, чтобы оставить девочку. Услышав об этом, несчастная мать прямо заявила Шекспиру, что предпочтет остаться в рабстве, но не уедет без своего ребенка. «Затем она стала насмехаться, — писал он, — над моим обещанием освободить ребенка». Этого он не стерпел, велел подать лошадь и поехал в ханский дворец. Там главный министр весь извелся от беспокойства, стараясь выведать причину неурочного визита без предупреждения, но Шекспир решил, что будет благоразумнее «оставить его на сей счет в неведении». Он остро ощущал, что требование освободить единственного ребенка может поставить под угрозу исход всей операции, а потому твердо потребовал позволения говорить с ханом лично, а не через посредников — мол, дело очень важное.
Когда его провели к хану, Шекспир попросил, чтобы девочке разрешили уехать вместе с матерью. Хан заверил, что у нее нет желания покидать прекрасный дворец, но Шекспир сказал, что она еще чересчур мала, чтобы понимать, что ей нужно. Какое-то время хан медлил, затем повернулся к главному министру и довольно раздраженно бросил: «Отдай ему ребенка». Вскоре девочку привели и передали Шекспиру. «Мне редко приходилось видеть более чудесного ребенка, — записал он в тот вечер в дневнике. — Очевидно, что она предназначалась для личного гарема хана». При виде Шекспира, одетого в местный наряд, девочка ошибочно приняла его за работорговца и принялась плакать и кричать. «Ни за что, — кричала она, — ни за что с ним не пойду». Но, по счастью, с Шекспиром был человек, которого девочка знала и которому доверяла, так что в конце концов она позволила уговорить себя и уселась к нему в седло. На следующее утро благодарная мать привела обоих детей к Шекспиру, чтобы его поблагодарить.
Завершение близилось, предстояло освободить еще около двух десятков русских, но Шекспиру вновь пришлось обратиться к хану на том основании, что распоряжение правителя не исполняется. Показав список с именами тех, кого, по его сведениям, продолжали удерживать, Шекспир сурово заявил: если он не сможет забрать с собой всех русских, то вынужден будет отказаться от этого дела. До тех пор пока хотя бы один из подданных русского царя будет оставаться в руках хивинцев, напомнил он, Россия будет иметь предлог для вторжения на территорию Хивы. «Его величество был поражен моими резкими словами, — писал Шекспир, — и отдал своему министру приказ таким тоном, что тот даже вздрогнул». Хан велел объявить, что всякий, о ком станет известно, что он задерживает русского раба, будет предан смерти. На следующий день привели дополнительно семнадцать русских, причем некоторые были в цепях. Оставалось всего четверо, а потом — и вовсе один. Староста селения, в котором держали невольника, пришел к Шекспиру и поклялся на Коране, что тот умер. Но отец невольника, сам бывший раб, настаивал, что его сын жив и удерживается против своей воли. В конце концов, после тщательного обыска в селении, русского нашли спрятанным в погребе под амбаром.
15 августа — через два месяца после прибытия лейтенанта в Хиву — отряд Шекспира был готов выдвинуться в 500-мильный путь через пустыню к форту Александровск на Каспийском море. Помимо освобожденных рабов — всего их было 416 человек — Шекспира сопровождал выделенный ханом вооруженный конвой. Хан, конечно, объявил, что впредь захват русских в рабство будет наказываться смертью, у Шекспира не было ни малейшего желания увидеть, как рабы снова попадут в руки не признающих никаких законов туркмен. Недавняя история, произошедшая несколько месяцев назад на той же самой дороге с Эбботом и его отрядом, напоминала о необходимости вооруженной защиты и предельной бдительности.
Когда выехали из Хивы, караван представлял собой необыкновенное зрелище. «Местность была столь открытой, — писал Шекспир, — что верблюды сгрудились и шли дальше вместе, дети и женщины, ехавшие в корзинах на спинах животных, пели и смеялись, мужчины твердо шагали рядом, и все считали немногие дни, оставшиеся до встречи с соотечественниками». Понятно, что Шекспир был доволен собою: он в одиночку достиг того, чего не смогла добиться тяжеловооруженная русская армия, потерпевшая унизительное и оскорбительное поражение. Его смелость и прямота в переговорах со всемогущим ханом — сами по себе повадки рискованные — позволили добиться успеха там, где Эббот потерпел неудачу. «Освобождение этих бедолаг удивило туркмен до изумления, — отмечал он, — и я скромно надеялся, что наблюдаю зарю новой эры в истории этого народа, а имя Великобритании наконец-то будет произноситься с благоговением и почтением, ибо моя страна положила предел этому бесчеловечному обычаю и цивилизовала туркмен, на протяжении столетий бывших бичом Центральной Азии». Казалось, Шекспир совсем забыл — в отличие от хана, — что хивинцы по-прежнему удерживают в своих руках гораздо более многочисленных, хоть и менее ценных, рабов-персов.
Когда караван приблизился к русской крепости Александровск, Шекспир выслал вперед одного из бывших рабов с написанным по-английски письмом, чтобы предупредить коменданта. Сначала гонца, как было и с Эбботом, соотечественники из крепости приняли подозрительно, опасаясь ловушки. Кроме того, они не совсем поняли письмо Шекспира, ибо известие об освобождении ханом всех русских рабов было, как отмечал английский офицер, «слишком удивительным, чтобы в него мгновенно поверить». Русскому гарнизону понадобился целый вечер, чтобы разобраться со своими подозрениями. Впрочем, страх перед предательством был свойственен не одним только русским. Когда отряд приблизился к крепости на шесть миль, хивинский конвой и погонщики верблюдов отказались двигаться дальше из страха быть захваченными в плен русскими войсками. Они утверждали, что и без того, сопровождая караван, нарушили приказы хана. Правда, до крепости оставалось чересчур далеко для того, чтобы маленькие дети могли пройти этот путь самостоятельно, а многие взрослые везли с собой скарб, который невозможно было унести на себе. В итоге запуганные погонщики согласились выделить на последний этап пути двадцать животных, а сами решили дожидаться их возвращения на безопасном расстоянии.
Рабы достигли Александровска и окончательно обрели свободу. Их встреча, вспоминал Шекспир, вылилась в необычайно живописную картину. «Почтенный комендант, — писал он, — был преисполнен благодарности» и даже выдал англичанину официальную расписку за спасенных рабов, в которой говорилось: «Они всей душой благодарят вас как отца и благодетеля». В тот вечер в письме к сестре Шекспир с торжеством отмечал, что «не потерял ни одной лошади и ни единого верблюда». На следующий вечер русские устроили в его честь прием, на котором пили за здоровье королевы Виктории и царя Николая, а также за здоровье английского гостя. Спутники Шекспира были немало напуганы торжественной стрельбой из пушек и приветственными возгласами, не говоря уже о потреблении спиртного. Все они, будучи правоверными мусульманами, изумлялись обычаям неверных, с которыми в Александровске им довелось столкнуться впервые.
На следующий день после прибытия один погонщик в ужасе прибежал к Шекспиру. Он только что видел, как русские солдаты кормили своих собак — нечистых животных для мусульман, — и решил, что псов откармливают для употребления в пищу. «Еще была женщина, — сказал он Шекспиру, — с открытыми лицом и шеей. Хуже того, у нее были голые ноги, и я видел их до коленей!» Прочие мусульмане заглянули также в гарнизонную часовню. «Они поклоняются идолам! — восклицал погонщик. — Я это видел. Все мы это видели». Со словами: «Грехи мои, грехи мои», он испросил разрешения без промедления отправиться обратно в Герат с донесениями для Тодда. На следующий день сопровождаемые заверениями в вечной дружбе погонщики и спутники лейтенанта отправились в долгий путь домой. «Никогда у меня не было более преданных слуг», — записал Шекспир в дневнике.
Удалось найти три судна, на которых Шекспира и прочих должны были доставить вдоль берега до того места, откуда им предстояло продолжить свой путь до Оренбурга по суше. Там сбривший бороду и переодевшийся в европейский костюм Шекспир был тепло принят генералом Перовским, который от души его поблагодарил и немедленно велел освободить 600 хивинцев, содержавшихся в Оренбурге и Астрахани. Не собираясь упускать такую возможность, Шекспир смотрел во все глаза, пытаясь обнаружить какие-либо признаки подготовки нового русского похода на Хиву. Он с облегчением отмечал, что ничего подобного не видно, хотя хозяева позаботились, чтобы за время своего пребывания в Оренбурге он узрел как можно меньше подробностей военного значения. 3 ноября 1840 года, через шесть месяцев после отъезда из Герата, Шекспир по пути в Лондон прибыл в Санкт-Петербург. Там его официально принял царь Николай, который прилюдно поблагодарил лейтенанта за предпринятое с немалым риском для собственной жизни освобождение столь большого числа русских подданных из рук захватчиков-язычников. Впрочем, при дворе судачили, что на самом деле царь пришел в бешенство от поступка молодого английского офицера, о котором никто не просил, но который прославил «этого хлыща». Как и надеялись начальники Шекспира, этот ход лишал, по сути, Санкт-Петербург какого бы то ни было предлога для нового наступления на Хиву. А ведь именно ее многие английские и русские стратеги рассматривали как один из главных краеугольных камней на пути в Индию.
Нет ничего удивительного в том, что русские историки — как царские, так и советские, игнорировали роль Эббота и Шекспира в освобождении хивинских рабов. Их освобождение приписывалось исключительно страху хана перед русской военной мощью и испугом от известия о первом походе. При этом русские историки отнюдь не обходили фигуры Эббота и Шекспира молчанием. Обоих называли английскими шпионами, направленными в Центральную Азию для реализации грандиозного плана по установлению владычества Великобритании за счет задуманного ослабления влияния России. По мнению Н. А. Халфина[81], ведущего советского специалиста по эпохе Большой игры, афганский город Герат был в то время «гнездом британских агентов». Он, утверждает Халфин, «превратился в важнейший центр британской подрывной деятельности на Среднем Востоке»[82], где широкая сеть британских военно-политических резидентур собирала разведывательные данные и координировала деятельность британских агентов. Конечно, в этом есть известная доля правды, хотя, по Халфину, британцы в Центральной Азии действовали куда организованнее, чем было на самом деле. Макнахтен, Бернс, Тодд и другие политические деятели немало бы удивились; им бы польстила точка зрения русских на их «всеведение».
Подобно Эбботу, отправленному первым, как утверждает Халфин, Шекспир был послан в Хиву для того, чтобы разведать дороги и крепости вдоль русской границы между Александровском и Оренбургом. «В качестве оправдания своего появления в России со стороны Хивы, — читаем далее, — Шекспир выдвинул необходимость сопровождения русских рабов. Воспользовавшись тем, что хивинские власти под давлением России были вынуждены освободить этих невольников, Шекспир поехал вместе с ними, выдавая себя за их освободителя»[83]. Чтобы получить разрешение проехать в Оренбург — конечный пункт назначения, — он, как и Эббот до него, представлялся посредником в переговорах между хивинцами и русскими. Понимая, что оба офицера появились там в качестве шпионов, генерал Перовский позаботился, чтобы они находились под строгим наблюдением до тех пор, пока не были благополучно выдворены из страны.
Халфин заявляет, что англичане имели шпионскую сеть даже в самом Оренбурге. Ее центром, по словам Халфина, был миссионерский пункт, организованный Британским и иностранным библейским обществом, в 1814 году переименованным в Русское библейское общество. Целью было, цитирует он более раннего историка, заниматься шпионажем, установить отношения с Хивой и Бухарой и, если возможно, восстановить их против России. Шекспир, утверждает Халфин, имел приказ установить связь с этими миссионерами. Фактически, добавляет он, ни Шекспир, ни его руководство, по всей видимости, не знали, что миссия уже закрыта властями. Однако, заключает он, «сохранялись, быть может, отдельные остатки этого общества, и именно их Шекспир должен был завербовать для подрывной деятельности в Оренбурге»[84]. Нет нужды говорить, что ни Шекспир, ни Эббот в своих отчетах об этом не обмолвились.
Утверждения Халфина в значительной степени опираются на сведения из тайника с выцветшими письмами и другими бумагами, якобы захваченными у туркмен в 1873 году и хранящимися сегодня в советском военном архиве (дело № 6996). Как считает Халфин, письма, написанные между 1831 и 1839 годами, вместе с другими бумагами принадлежат лейтенанту Шекспиру (хотя в них нигде нет его фамилии), а тот каким-то образом потерял их во время своего путешествия в Хиву. Однако, как отмечает британский ученый полковник Джеффри Уиллер, который первым опроверг голословные утверждения Халфина в 1958 году в журнале «Сентрал Эйшиан ревью»: «Трудно поверить, что кто-либо из ответственных лиц, выполнявших якобы секретную миссию в Центральной Азии, взял бы с собой собрание конфиденциальных писем, последнее из которых было написано за два года до этого».
Письма, которые не были подписаны и появлялись только в копиях, посвящены главным образом политике — или голым амбициям, как представляется Халфину, — Великобритании в Центральной Азии. Однако большую часть своих выводов относительно истинной цели поездок Эббота и Шекспира русский ученый делает из бумаг, найденных вместе с письмами. На некоторых из них стоят грифы «секретно» и «конфиденциально». Статья Халфина, опубликованная в советском журнале «История СССР» за 1958 год, не содержит факсимиле этих документов и потому, как отмечает Уиллер, не может быть проверена. Без доступа к оригиналам в советском военном архиве невозможно оценить точность выбранных Халфиным цитат и их истолкования. Если, независимо от его интерпретаций, бумаги и письма именно таковы, как он утверждает, тогда документы принадлежали скорее Эбботу, чем Шекспиру, и были у того отобраны во время нападения, когда по пути в Александровск его ограбили.
Как бы русские ни относились (и, по-видимому, относятся до сих пор) к Шекспиру, руководство последнего целиком одобрило его умелые методы «укрощения царя» за счет освобождения царских подданных. По возвращении в Лондон его ожидал восторженный прием, напоминавший тот, который восемь лет назад оказали Александру Бернсу. Не достигнув и тридцати лет, он был произведен в рыцари и отмечен ликующей королевой Викторией, которая, несмотря на свой юный возраст (21 год), уже проявляла признаки русофобии. Что касается более скромного Эббота, проложившего дорогу подвигу Шекспира, тот получил куда менее пышное признание, и награды нашли его гораздо позднее. Эббота тоже возвели в рыцарское достоинство и произвели в генералы, а также назвали в его честь гарнизонный город Абботабад (ныне в северном Пакистане).
Однако все это произойдет в далеком будущем. А пока Шекспир и Эббот стремились вернуться в Индию, так как за время их долгого отсутствия дела у англичан в Центральной Азии стали складываться довольно печально.