С самого посещения Бухары Уильямом Муркрофтом — четырнадцать лет назад — в Санкт-Петербурге не переставали озабоченно следить за попытками Великобритании утвердиться в Центральной Азии и завладеть ее рынками. К осени 1838 года на эту озабоченность стало накладываться беспокойство Лондона и Калькутты относительно русского проникновения в окружающие Индию районы. В октябре 1838 года, незадолго до того, как России стали известны британские планы свергнуть Доста Мухаммеда и заменить его своей марионеткой, граф Нессельроде в письме русскому послу в Лондоне сообщал об опасениях Санкт-Петербурга. Он предупреждал о «неустанном распространении английскими путешественниками волнений среди народов Центральной Азии и сеянии смуты в самом сердце держав, окружающих наши границы». Главным среди этих сеющих смуту путешественников был Александр Бернс, который явно стремился ослабить русское влияние в Центральной Азии и заменить его британским, а также выдворить русские товары и заменить их английскими. «С нашей стороны, — настаивал Нессельроде, — мы ничего не просим, кроме согласия на честное соперничество при торговле в Азии».

Едва успели высохнуть чернила на его письме, как в Санкт-Петербург пришли известия о предполагаемом вторжении британцев в Афганистан. А затем, будто прежних новостей было недостаточно для тревоги, поступили по-настоящему скверные известия: действия англичан в Персидском заливе заставили персидского шаха отвести войска от Герата. Надежды России на обретение плацдарма в Азии развеялись. Понимая, что ни одному шагу Великобритании противопоставить практически нечего, русские решили взамен проявить собственную инициативу на другом направлении, а именно — исполнить свою давнишнюю мечту и захватить Хиву, прежде чем англичане начнут выдвигать на север от Окса не только своих агентов, но также армию и торговые караваны. Пожалуй, момент для этого важного шага в Центральной Азии был подобран идеально, как раз когда британцы столь агрессивно вторглись в Афганистан. Предлог для нападения тоже был выбран такой, к которому трудно придраться: официально провозглашенная цель похода состояла в том, чтобы освободить множество русских и людей иных национальностей, удерживаемых хивинцами в рабстве, а еще наказать туркестанских разбойников и работорговцев, регулярно грабящих местные караваны с русскими товарами, и сменить правителя — в точности как англичане в Афганистане — на более покладистого кандидата, который откажется от варварских методов своего предшественника.

Даже Бернсу трудно было критиковать эти цели, хотя для него и для его друзей-«ястребов» было совершенно очевидно, что русское наступление на юг Хивой не закончится. Видимо, следующими жертвами падут Бухара и Мерв, а далее настанет очередь Герата. Для британских войск оставался единственный способ предотвратить успехи русских — оказаться там первыми, воспользовавшись свежеприобретенной базой в Кабуле. Макнахтен считал, что в мае, когда перевалы Гиндукуша освободятся от снега, нужно захватить Балх, важный город на реке Окс, откуда не составит труда нанести упреждающий удар по Бухаре, где жестокий эмир содержит в темнице, в нечеловеческих условиях, английского посланника — полковника Стоддарта. А затем, пока русские или персы не успели протянуть загребущие руки к Герату, Великобритании надлежит взять неустанное попечительство над городом. Раз уж зашли так далеко, будет неразумным не воспользоваться всеми выгодами момента, если русские надумают захватить Хиву. Мы видим рассуждения в духе классической наступательной школы. Ветераны Большой игры почувствовали, что наконец-то настал их судьбоносный час.

Окончательно русских в пользу наступления на Хиву склонило полученное через Бухару безумное (и полностью лживое) известие, что в Хиву с предложением военной помощи прибыла британская миссия численностью в двадцать пять человек. Согласно инструкциям из Санкт-Петербурга, командующий расквартированными в Оренбурге войсками генерал Перовский немедленно собрал отряд в 5200 человек, включавший пехоту, кавалерию и артиллерию. Он рассчитывал до самого отбытия сохранить свои намерения в тайне. Во-первых, генерал не хотел заранее настораживать хивинцев, а во-вторых, он не забыл, как некий молодой британский офицер расстроил русские планы насчет Герата, и не хотел, чтобы нечто подобное повторилось. Сильнее всего он желал, чтобы англичане поглубже увязли в афганской авантюре и не смогли помешать шагам, предпринимаемым Санкт-Петербургом по смене властителя в Хиве. Начни все же расползаться слухи о приготовлениях, экспедицию надлежало бы публично характеризовать как научную, призванную изучить Аральское море, что лежало как раз по пути следования войска. Действительно, в последующие годы научные экспедиции часто служили прикрытием активности русских в Большой игре, тогда как англичане предпочитали посылать своих офицеров с аналогичными заданиями в «свободный поиск», что позволяло правительству при необходимости от них отрекаться.

В данном случае быстро стало понятно, что долго сохранять секретность невозможно. Как мы уже видели, британцы впервые узнали о подготовке экспедиции Перовского летом 1839 года, за три месяца до ее отправления. Предупреждение пришло из самой Хивы — после того как слухи через разветвленную сеть шпионов дошли до хана. Существуют две версии того, как эти слухи оттуда попали в Герат, где находились английские офицеры, наблюдавшие за отводом войск персидского шаха. Согласно одной версии, хивинский хан в панике спешно послал своего представителя просить помощи у жителей Герата, зная, что те только что успешно отбили нападение персов и их русских советников. По другой версии, сведения были получены от британских агентов на местах, вернувшихся из Хивы с новостями о том, что русская армия — численностью якобы до 100 000 человек — готова выступить из Оренбурга. В любом случае, узнав новости, старший английский офицер в Герате майор д’Арси Тодд немедленно отправил курьеров в Тегеран и Кабул, чтобы известить об опасности свое начальство. Одновременно он решил сделать в Герате все, что в его силах, чтобы предотвратить переход Хивы в руки русских.

Так как сам он Герат покинуть не мог, то в Хиву выдвинулся толковый штабной офицер капитан Джеймс Эббот[75], которому поручили начать от имени и с согласия хана переговоры с наступающими русскими. Если хан согласится отпустить всех русских рабов, тогда у Санкт-Петербурга больше не будет предлога для вторжения на территорию Хивы. Таким образом, можно устранить угрозу трону, не говоря уже о Британской Индии. Задача Эббота заключалась в том, чтобы убедить хана в настоятельной необходимости избавиться от рабов до того, как Перовский продвинется настолько далеко, чтобы не захотеть повернуть назад. Переодевшись в афганскую одежду и памятуя о судьбе полковника Стоддарта, последнего английского офицера, посланного в одно из ханств Центральной Азии, Эббот в канун Рождества 1839 года в одиночку выехал в Хиву, лежавшую в 500 милях к северу.

* * *

Между тем в 1500 милях к северу генерал Перовский также выступил в сторону Хивы в сопровождении пятитысячного отряда из солдат и казаков, за которыми следовал обоз из 10 000 верблюдов, перевозивший амуницию и снаряжение. Перед тем как выступить в трудный и долгий поход через степь и пустыню, генерал собрал своих людей на главной площади Оренбурга и зачитал им особый приказ: «По указанию Его Императорского Величества, — провозгласил он, — мы выступаем в поход на Хиву»[76]. Хотя слухи о цели экспедиции ходили довольно давно, только теперь войскам официально сообщили о поставленной задаче (до сих пор речь шла о сопровождении некоей научной экспедиции к Аральскому морю). «Хива, — продолжал генерал, — уже много лет испытывает терпение нашей могучей, но великодушной державы и наконец навлекла на себя гнев оной своим враждебным поведением». Честь и слава будут наградой воинам, прибавил Перовский, а их мужество позволит преодолеть все трудности и опасности и освободить соотечественников, томящихся в рабстве. К походу все отлично подготовлено, и эта подготовка вместе с решимостью достичь Хивы принесет победу. «Через два месяца, — пообещал он, — мы с Божьей помощью будем в Хиве».

Сначала все шло в соответствии с планом. Из-за страшной летней жары в пустыне и трудностей с обеспечением водой столь крупного военного отряда на протяжении 1000-мильного пути для похода сознательно выбрали первые месяцы зимы. Цель Перовского состояла в том, чтобы достичь Хивы до того, когда самая суровая в Центральной Азии зима (в феврале) закроет все пути. Тем не менее холод стал настоящим шоком для людей, которые, по словам официального отчета о походе, «всегда жили в теплых домах и редко выходили наружу, если не считать охоты или коротких прогулок». По ночам в войлочных палатках русские с головы до пят закутывались в овчинные полушубки, защищая лица и конечности от обморожения. Но даже так дыхание и пот оборачивались тем, что волосы и усы примерзали к полушубкам, и по утрам «требовалось немалое время, чтобы оттаять». Однако, к счастью, русские солдаты, будучи людьми исключительно закаленными, вскоре начали приспосабливаться к отрицательным температурам.

Ноябрь сменился декабрем, начал падать снег, причем в количествах гораздо больших и куда чаще, чем предполагал Перовский со своим штабом. Даже местные киргизы не могли припомнить таких обильных снегопадов в начале зимы. Вскоре снег стал засыпать следы, затрудняя ориентировку в этой плоской, лишенной всяких примет местности. «С этих пор, — сообщает отчет, — дорогу, пройденную передовыми колоннами, стали отмечать снежными столбами, возводимыми казаками на определенном расстоянии друг от друга, снежными кучами на местах ночных стоянок и верблюдами как живыми, так и мертвыми — кое-какие из них замерзали и частично были объедены следовавшими за экспедицией дикими зверями». Глубокий снег и промерзшая земля изрядно затрудняли добычу корма для верблюдов, и вскоре животные начали погибать с пугающей быстротой. «Если верблюд падал, — читаем в отчете, — то редко уже поднимался снова». Необходимость постоянно перегружать грузы с павших верблюдов на оставшихся сильно замедляла продвижение и изматывала людей. Некоего младшего офицера послали вперед, к Аральскому морю, для закупки свежих животных, но хивинский дозор захватил его в плен и увез, связанного по рукам и ногам, в свою столицу.

К началу января потеряли почти половину верблюдов, а выжившие животные, обезумев от голода, начали грызть деревянные ящики, в которых находилось продовольствие для людей. Чтобы им помешать, каждый вечер приходилось разгружать примерно 19 000 ящиков и мешков, а на следующее утро наполнять их вновь. Прежде чем развести огонь для приготовления пищи и обогрева, следовало каким-то образом отыскать под снегом топливо для костров — в основном корни кустарников, которые приходилось выкапывать из замерзшей земли. На каждой стоянке расчищали от снега большие площадки, чтобы расстелить войлок и поставить палатки, а также соорудить коновязи для верблюдов и лошадей. «Только к 8 или 9 часам вечера солдат или казак получал возможность немного отдохнуть, — говорится в отчете, — а к 2 или 3 часам следующего утра он обязан был встать и вновь приступить к исполнению тех же самых тяжких обязанностей». При всем этом войско мужественно продолжало движение.

Снежные сугробы сделались такими высокими, что людям приходилось идти по грудь в снегу, торя дорогу верблюдам и артиллерии. Снег сыпал и сыпал, температура неуклонно понижалась, страдания и муки нарастали, подвергая запредельным испытаниям силу и стойкость духа русских. «В холоде сем, — гласит отчет, — невозможно было стирать белье или следить за собой и чистотою телесной. Многие весь поход не меняли пропотевшее белье и не снимали верхнюю одежду. Они все завшивели, а тела их пропитались грязью». К холодам и снегу добавились болезни, все возрастающую жатву собирала цинга, хотя войско не преодолело еще и половину пути до Хивы.

К концу января стало совершенно ясно, что экспедиция движется навстречу гибели. От болезней умерло более 200 человек, вдвое больше солдат настолько расхворались, что не могли нести службу. Верблюды, от которых зависели люди, теперь погибали по 100 голов в день. Погода все ухудшалась, а казачьи разъезды докладывали, что впереди снег еще глубже, что делало почти невозможным поиск топлива и фуража и снижало возможную скорость движения до нескольких миль в день, если не меньше. 29 января генерал Перовский объехал все маршевые колонны, чтобы лично убедиться, смогут ли люди и животные продержаться еще месяц — минимальное время, за которое они смогли бы достичь ближайшей из обитаемых частей Хивинского ханства. По единодушному мнению командиров колонн, во избежание катастрофы не могло быть и речи о дальнейшем движении вперед. Из всего того, что увидел сам, Перовский сделал сходный вывод.

Для всех русских участников похода, а для генерала в особенности, настал миг горького разочарования и унижения. В силу нелепого стечения обстоятельств для похода на Хиву выбрали наихудшую зиму, какую только могли припомнить степняки. Выступи русские хоть немногим ранее, они смогли бы избежать лютой стужи и благополучно добраться до богатых и плодородных оазисов Хивы. В этом случае они не только увидели бы врага, но и заставили бы его вступить в сражение. Но 1 февраля 1840 года генерал Перовский отдал приказ измученным и сильно поредевшим колоннам повернуть обратно и двигаться на Оренбург. На то, чтобы забраться так далеко, пришлось потратить большую часть из намеченных трех месяцев похода, и казалось вполне возможным, что обратный путь потребует не меньших усилий. Стараясь ободрить подчиненных, Перовский сказал им: «Товарищи! Почти три месяца кряду боролись мы с неимоверными трудностями, одолевая препятствия, которые встречаем в необычайно жестокую зиму от буранов и непроходимых, небывалых здесь снегов… Невзирая на все перенесенные труды… как ни больно отказаться на сей раз от ожидавшей нас победы, должно возвратиться к своим пределам». Генерал заверил, что победа лишь откладывается и что «в другой раз будем счастливее»[77].

Впрочем, ближайшей задачей Перовского было вывести войска с наименьшими потерями в живой силе (и не потерять окончательно лицо). Уже второй раз за последние сто с лишним лет военный поход русских на Хиву заканчивался поражением и унижением. В официальном отчете сказано: «Сочли предпочтительным уступить непреодолимым природным трудностям и немедленно отступить, не давая противникам России повода ликовать по случаю мнимой победы». В ходе отступления трудности оказались не менее суровыми и опасными, чем при движении вперед. В дополнение к снежным сугробам и буранам, нехватке еды и болезням о печальном положении экспедиции напоминали наводившие ужас остатки верблюжьих скелетов, наполовину объеденные волками и лисами. Издалека чуя трупный запах, стаи волков нападали на колонны, когда те останавливались на ночлег.

В сомнительных попытках остановить опустошительное действие цинги Перовский пытался, вопреки обстоятельствам, добывать свежее мясо, — он полагал, что основной причиной цинги является именно отсутствие такого мяса наряду с отсутствием свежих овощей. К сожалению, не было ничего удивительного, что, «несмотря на предупредительные меры, — как говорится в отчете, — цинга не отступала и даже нарастала». Причина заключалась в ослабленном здоровье людей и в отвратительном состоянии их тел и одежды. Однако с наступлением марта все же случилось долгожданное, пусть незначительное, улучшение погоды, которое, увы, обернулось новой опасностью — снежной слепотой. Многим солдатам, чьи глаза были ослаблены отсутствием витаминов, сделалось совсем плохо от слепящего весеннего солнца и от яркой белизны снегов. Даже импровизированные солнечные «очки», сплетенные из конского волоса, лишь незначительно облегчали боль, которую усиливал едкий дым от сырых веток, шедших на топливо.

Весь март и апрель люди и верблюды продолжали путь, и к тому времени, когда последняя из колонн в мае с трудом добралась до Оренбурга, почти через семь месяцев после самоуверенного выхода, стали очевидными истинные размеры катастрофы. Из 5200 солдат и офицеров, вышедших в сторону Хивы, без единого выстрела и без всяких потерь у хивинцев погибли более 1000 человек. Живыми вернулись менее 1500 верблюдов из 10 000 животных, сопровождавших войско в начале похода. Никого из русских рабов не освободили, туркестанские разбойники остались безнаказанными, а хан, которого хотели свергнуть, продолжал прочно восседать на троне. При этом за Оксом британцы на глазах всего мира как по учебнику провели схожую по смыслу операцию. Это не могло не раздражать русских, у которых свежо было в памяти поражение под Гератом, где англичане снова сумели всех переиграть в Большой игре. Более того, ни для кого не было секретом, что кампания России против черкесов и Шамиля в Дагестане далека от успешного исхода.

Вряд ли нужно уточнять, что антироссийская пресса в Великобритании и на Европейском континенте при этой тройной неудаче русских принялась довольно потирать руки. Со своей стороны санкт-петербургские газеты, стараясь оправдать хивинскую авантюру, укоряли иностранную прессу за русофобскую позицию и обвиняли издателей в лицемерии. Русские утверждали, что британцы с куда меньшими основаниями оккупировали всю Индию, большую часть Бирмы, мыс Доброй Надежды, Гибралтар, Мальту, а теперь и Афганистан, тогда как французы присвоили весь Алжир под сомнительным предлогом, будто тамошний мусульманский правитель оскорбил их консула[78]. «Вина алжирского бея, — утверждалось в официальном отчете о походе на Хиву, — поистине незначительна по сравнению с виной хивинских ханов. На протяжении многих лет они испытывали терпение России своим предательством, оскорбительными поступками, грабежами и содержанием тысяч подданных российских в неволе». Что касается неудачного похода, анонимные авторы отчета заявляли: остается надеяться, что эта история покажет всему миру «бессмысленность всяких завоеваний в тех краях, кто бы о них ни мечтал», и раз и навсегда положит конец «ошибочным истолкованиям» российской политики на Востоке.

Конечно, все сказанное не возымело действия, а сама Россия отправила в Хиву новую экспедицию три десятилетия спустя. К тому времени взаимные подозрения и непонимание накопились в изрядном количестве. Лишь немногие в Индии и Великобритании готовы были согласиться с тем, что предпринять опрометчивый поход на Хиву Россию в значительной степени побудила паника, охватившая Санкт-Петербург с вторжением Великобритании в Афганистан. Антироссийская пропаганда набирала ход; британские путешественники, возвращавшиеся из России, единодушно уверяли, что царь Николай грезит о мировом господстве. Роберт Бреммер в своей книге «Путешествия в глубь России», опубликованной в 1839 году, предупреждал, что Николай выжидает подходящего момента для нанесения удара. «Почти не подлежит сомнению, что он сделает это, едва в Польше станет безопасно, черкесы покорятся, а внутренние раздоры утихнут», — заявлял он. Другой британский гость Томас Райкс в 1839 году стремился привлечь внимание к угрозе быстро крепнущей военной и морской мощи России и предсказывал, что Великобритания и Россия очень скоро окажутся в состоянии войны.

Разумеется, подобных взглядов придерживались не только в Великобритании. Известный французский наблюдатель маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1838 году, высказывал схожие предчувствия относительно намерений Санкт-Петербурга. В своей книге «Россия в 1839 году», которую кремленологи цитируют по сей день, он предупреждал: «Вы хотите править всей землей, как то бывало встарь, путем завоевания; вы утверждаете, что с оружием в руках покорите все страны, какие захотите, и потом станете притеснять весь остальной мир. Вы мечтаете подчинить себе все и вся, это и безумно, и безнравственно; и если Бог это допустит, то на горе всему миру»[79].

Британская пресса в известной мере разделяла это чувство обреченности. В редакционной статье, написанной незадолго до того, как стала известна судьба хивинского похода, газета «Таймс» заявляла: «Русские уже почти подчинили себе северные царства Центральной Азии… Ныне они владеют значительной частью внутренних путей, которые когда-то сделали Самарканд, а теперь делают Бухару торговым центром первостепенной важности, и… пройдя обширные участки ужасных пустынь, они сейчас готовятся или уже подготовились обрушить свои вооруженные орды на наиболее плодородные районы Индостана». Газета обвиняла лорда Пальмерстона в том, что тот поощрял русских в их замыслах и страшился дать им твердый отпор. Однако мало кто сомневался, что при неизбежном столкновении двух держав британская армия победит. Известие о том, что русские в попытке захватить Хиву потерпели серьезную неудачу и вынуждены были вернуться ни с чем, мало помогло умерить пыл прессы. Несмотря на настойчивые утверждения Санкт-Петербурга, что новых попыток не будет и что Россия в любом случае после достижения поставленных целей отвела бы свои войска, все считали лишь вопросом времени отправку следующей, более многочисленной экспедиции в Хиву — в правильно подобранное время года.

Другая влиятельная газета, «Форин куотерли ревью», прежде неизменно призывавшая к сдержанности, тоже влилась в ряды русофобов и стала предостерегать своих читателей от «чрезвычайной опасности» со стороны Санкт-Петербурга в Азии и в Европе. «Молчаливое, но устрашающее продвижение России во всех направлениях, — писала газета, — становится вполне очевидным, и мы не знаем ни одной европейской или азиатской державы, куда русские не намеревались бы совершить вторжение. Несчастная Турция уже почти в ее собственности, то же самое происходит и с Грецией. Черкесия пока держится, но разделит судьбу Польши, если ей не помочь. Персия уже с Россией, а следующими в очереди стоят, несомненно, Индия и Китай. Пруссии и Австрии следует проявлять бдительность, и даже Франция находится под пристальным вниманием в надежде, что некие потрясения в судьбе непопулярной Орлеанской династии вознесут наверх такого кандидата на трон, как принц Луи-Наполеон[80]».

Вот до такого уровня упали англо-российские отношения, когда в конце января 1840 года ничего не знавший об этом капитан Джеймс Эббот приближался к Хиве. Он не ведал даже того, что русская экспедиция потерпела крах, а британцы в итоге выиграли «хивинскую гонку». Вскоре Эбботу предстояло обнаружить, что прием в твердыне ислама далек от радушного.