Британцы могли поздравлять себя с тем, что на сей раз им удалось взять верх: Виткевич мертв, Симонич в отставке, Нессельроде перехитрили, а город Герат, передовой бастион обороны Индии, не попал под влияние русских. Более того, царь Николай в этих условиях не выказал чрезмерного желания добиваться дружбы шаха. Вынудив русских и персов отступить, британцы, пожалуй, поступили бы правильно, если бы на этом и остановились. Но с того момента, когда Дост Мухаммед с презрением отверг ультиматум лорда Окленда и официально принял Виткевича в своем дворце, Лондон и Калькутта рассматривали афганского правителя как человека, связавшего свою судьбу с русскими. Пока Герат находился в осаде, а английский экспедиционный корпус направлялся в Персидский залив, Пальмерстон и Окленд приняли решение наладить дела в Афганистане раз и навсегда. Правда, Бернс, которого ныне всемерно поддерживал сэр Джон Макнил, утверждал, что союзника надежнее Доста Мухаммеда Великобритании не найти. Вопреки его возражению, афганского правителя вознамерились свергнуть и заменить кем-то более послушным. Но кем именно?
Артур Конолли высказывался в пользу Камран-шаха, который не скрывал своей враждебности по отношению к царю и к владыке Персии и стремился заключить с англичанами союз против Доста Мухаммеда и прочих претендентов на афганский трон. Однако другие советники пользовались на вице-короля большим влиянием, нежели Конолли, Бернс и Макнил. Среди них выделялся Уильям Макнахтен, сотрудник секретного и политического департамента Ост-Индской компании в Калькутте. Об этом видном востоковеде рассказывали, что он бегло говорит на персидском, арабском и хиндустани — ничуть не хуже, чем на родном английском. Более того, его мнение считалось непререкаемым, особенно для лорда Окленда, сестра которого Эмили Иден восторженно именовала Макнахтена «нашим лордом Пальмерстоном». Макнахтен настаивал на том, что на афганский трон должен воссесть изгнанный шах Шуджа: дескать, престол принадлежал этому беглецу по праву. Согласно плану Макнахтена, Ранджит Сингх, истово ненавидевший Доста Мухаммеда, должен поддаться уговорам и направить могучее войско сикхов, чтобы свергнуть их общего с Шуджей врага. А Шуджа, в благодарность за воцарение, откажется от всех притязаний на Пешавар. Вторжение силами Ранджита Сингха и ополчения Шуджи позволило бы свергнуть Доста Мухаммеда без привлечения британских войск.
Этот план, по которому другие выполняли за британцев грязную работу, изрядно привлекал Пальмерстона и Окленда (сходным образом действовали русские при осаде Герата, подстрекая персов). Сменить старого правителя на нового у народа, который за минувшие полстолетия наблюдал подобное не менее восьми раз, — такая задача представлялась несложной и не сулила рисков. Среди тех, кто поддерживал идею Макнахтена, был Клод Уэйд, большой специалист по запутанной политике Афганистана и Пенджаба и видный политический агент компании в Ладхиане, где обретался изгнанник Шуджа. Уэйда и Макнахтена лорд Окленд направил в Лахор, чтобы оценить настроение Ранджита Сингха и выяснить, можно ли полагаться на его сотрудничество. Поначалу лукавый старый сикх воспринял план восторженно, однако он, в отличие от британцев, хорошо понимал опасности войны с афганцами в их родных горах, а потому вскоре принялся увиливать и торговаться. Постепенно Окленд начал понимать, что рассчитывать на содействие махараджи в осуществлении грандиозного плана Макнахтена не приходится. Единственным надежным способом свержения Доста Мухаммеда и возведения на трон Шуджи было применение британских войск.
Обычно осторожный в своих решениях Окленд оказался под нараставшим давлением «ястребов» вокруг, призывавших поступить именно так. В частности, они утверждали, что если начнется война с персами из-за Герата (осада города еще продолжалась), то британская армия в Афганистане пригодится для возвращения города, если тот падет, и помешает дальнейшему продвижению сил персидского шаха к границам Индии. В конце концов Окленд позволил себя убедить. При этом, пусть Ранджит Сингх отказывался направлять своих сикхов в Афганистан, жизненно важным было добиться его одобрения для предстоящей операции и удостовериться, что они с Шуджей способны наладить дружественные отношения, благодаря чему две их страны сделаются оборонительным заслоном на пути к Британской Индии. Правитель сикхов, понимавший, что ему не по плечу свергнуть Доста Мухаммеда в одиночку, был более чем счастлив такому повороту событий. Во-первых, от него самого ничего не требовалось (хотя Окленд надеялся, что Ранджит выделит для похода часть своих войск), а во-вторых, соглашение с Шуджей предусматривало, что афганцы впредь перестанут притязать на Пешавар. Если коротко, Ранджит совершенно ничего не терял. Шуджа также был в восторге от плана: наконец-то англичане сделают то, о чем он столько лет их просил! В июне 1838 года было подписано тайное соглашение между Великобританией, Ранджитом и Шуджей, с заверениями в вечной дружбе и подтверждением планов. Окленду развязали руки для подготовки грядущего вторжения.
Между тем Пальмерстон предупредил английского посла в Санкт-Петербурге о предполагаемой операции. «Окленду, — писал он, — велено овладеть Афганистаном и обеспечить зависимость этих земель от Великобритании… Мы долго откладывали вмешательство в дела Афганистана, но сейчас, когда русские пытаются сделать афганцев русскими, мы должны позаботиться о том, чтобы они стали британцами». 1 октября Окленд опубликовал так называемый манифест в Симле, предав огласке намерение Великобритании силой свергнуть Доста Мухаммеда и заменить его на троне Шуджей. Для оправдания вторжения Доста Мухаммеда вывели вероломным негодяем, вынудившим миролюбивое британское правительство пойти на насилие, тогда как Шуджа представал верным другом и законным престолонаследником. «После долгих и бесплодных переговоров, проведенных капитаном Бернсом в Кабуле, — заявлял Окленд, — складывается впечатление, что хан Дост Мухаммед… открыто признается в честолюбивых планах расширения своих владений, каковые планы представляют угрозу для безопасности и мира на границах Индии; он открыто угрожает осуществить эти планы, обращаясь за иностранной помощью и уповая на поддержку со стороны». До тех пор пока Дост Мухаммед остается в Кабуле у власти, нет и тени надежды на то, что «будет обеспечено спокойствие наших соседей и не пострадают интересы нашей Индийской империи».
Было совершенно очевидно, кому адресован этот манифест, но Окленд тщательно избегал любого упоминания русских — ведь британцы намеревались ввязаться в чужеземную авантюру того рода, в которых обыкновенно обвиняли царя Николая. Одновременно вице-король назвал фамилии политических советников, которым предстояло участвовать в экспедиции. Получившего рыцарский титул Макнахтена назначили британским представителем при намечавшемся новом кабульском дворе, Александр Бернс стал его заместителем и советником. В частном порядке Бернс осуждал план смещения своего старинного приятеля, но честолюбие заставило его согласиться на это назначение: он удостоился чина подполковника, а также ему даровали награду, о которой он не смел и мечтать. В конце письма, содержавшего благодарность за ценную службу отечеству, Окленд предлагал Бернсу внимательно изучить конверт. Вытащив тот из корзины для мусора, Бернс, к своему изумлению, увидел, что письмо направлено подполковнику сэру Александру Бернсу, рыцарю-бакалавру[72]. Также в состав миссии вошел лейтенант Элдред Поттинджер, пока пребывавший в осажденном Герате: он оказался одним из четырех политических помощников Макнахтена.
Полковник Чарльз Стоддарт из штата Макнила, в ту пору находившийся в ставке шаха под Гератом, отбыл в Бухару с наказом убедить эмира не пугаться британского нападения на его южного соседа и попытаться уговорить правителя освободить русских рабов (так предполагалось устранить любой повод для атаки Бухары со стороны Санкт-Петербурга). Еще Стоддарта наделили правом разработать черновой вариант договора о дружбе между Великобританией и Бухарой. Его миссии, как и многим последующим, суждено было закончиться трагедией. Впрочем, как мы уже видели, осенью 1838 года ситуация в Азии рисовалась британцам как вполне благополучная, тем паче что из Герата как раз поступили приятные новости — персы и их русские советники сняли осаду и ушли восвояси.
Немедленно встал вопрос, не стоит ли отменить экспедицию, раз угроза значительно ослабела. В самой Великобритании и в Индии велись ожесточенные споры, причем многие утверждали, что теперь нет нужды свергать Доста Мухаммеда. Оккупация Афганистана не только обойдется казне слишком дорого и оставит без надежной защиты прочие границы Индии, а заодно подтолкнет персов дальше в дружелюбные объятия русских. Герцог Веллингтон, например, выступал решительно против похода и предупреждал, что по достижении военного успеха начнутся политические трудности. Но для закусивших удила Пальмерстона и Окленда и готовой к маршу армии уже не было пути назад на последней стадии подготовки. Более того, в условиях антироссийской истерии в Британии и Индии грядущая авантюра пользовалась огромной поддержкой общественности. Это со всей определенностью выразила газета «Таймс», которая громогласно заявляла: «От рубежей Венгрии до сердца Бирмы и Непала… русское чудовище неотступно преследует и терзает человеческий род и неустанно творит злодейские дела… к немалой досаде нашей трудолюбивой и исключительно мирной империи».
Единственной уступкой со стороны Окленда, довольного, что персам преподали надлежащий урок, стало незначительное сокращение сил вторжения. «Армия Инда», как ее официально называли, состояла из 15 тысяч британских и индийских солдат, включая пехоту, кавалерию и артиллерию. За нею следовало гораздо более многочисленное сборище, около 30 000 обозников — носильщиков, грумов, дхоби-валла[73], поваров и кузнецов — заодно с громадным поголовьем верблюдов, груженных амуницией и продовольствием, а также личными вещами офицеров. Рассказывали, что один бригадир имел в своем распоряжении не менее шестидесяти верблюдов для перевозки собственного походного имущества, а офицеры некоего полка распорядились выделить двух верблюдов исключительно для перевозки сигар. Наконец, вели несколько стад крупного рогатого скота, которому предстояло послужить для экспедиционного корпуса источником пропитания. Дополняла британские и индийские части небольшая личная армия шаха Шуджи. Бернс сообщал Окленду, что Шуджу соотечественники примут более охотно, если шах завоюет трон собственными силами, а не взойдет на трон, опираясь исключительно на британские штыки. Правда, лишь немногие из людей Шуджи были афганцами, большинство составляли индусы, которых обучали и которыми руководили британские офицеры, а содержалось это войско на британские средства.
Весной 1839 года армия вторжения вошла в Афганистан через пятидесятимильный Боланский перевал; впереди двигался подполковник сэр Александр Бернс, который старался угрозами, увещеваниями или взятками облегчить путь. Кратчайшим был, безусловно, путь через Пенджаб и Хайберский перевал, но в последний момент Ранджит Сингх воспротивился, так что пришлось прокладывать маршрут через Синд, значительно южнее двух главных перевалов. Правители Синда тоже пробовали возражать — мол, по договору с Великобританией никакие военные силы не должны передвигаться вверх по Инду, — но им объяснили, что сложилась чрезвычайная ситуация, а заодно пригрозили печальными последствиями, если они попытаются сопротивляться британским войскам, которые коваными башмаками маршировали по их территории.
Бернс сумел купить у вождей белуджей, по чьим землям двигалась армия, право безопасного перехода через Боланский перевал, но многие отставшие солдаты, курьеры и крупный рогатый скот становились жертвами разбойников, поджидавших в укромных местах. Да и для основных колонн переход оказался гораздо труднее, чем ожидалось. Штабисты предполагали, что экспедиция сможет прокормиться главным образом за счет местных сельскохозяйственных ресурсов, но засуха и болезни уничтожили предыдущий урожай, так что сельским жителям пришлось выживать за счет тех диких растений, которые удавалось собрать — зачастую только после долгих и тщательных поисков. Словом, в армии вторжения возникла острая нехватка продовольствия, что привело к значительному снижению морального духа войск. «Эти лишения вскоре породили страх рассуждения о здоровье и боевом духе, — писал сэр Джон Кэй. — Текущие мучения усугублялись мрачными думами о грядущем; наблюдая исхудавшие тела и впавшие щеки товарищей, люди… неизбежно утрачивали стойкость сердец».
Короче говоря, многие предчувствовали скорую катастрофу в самом начале кампании, но здесь как нельзя более вовремя вмешался Бернс. Он по заоблачным ценам прикупил у белуджей 10 000 овец, благодаря чему силы и мораль экспедиции были восстановлены. Впрочем, сведения разведки, полученные от хана, у которого были куплены овцы, и переданные Бернсом Макнахтену, не то чтобы радовали. Хан белуджей предупреждал, что британцы, конечно, могут посадить на трон Шуджу, однако им вряд ли удастся усмирить афганский народ, а потому они просто обречены потерпеть поражение. По его словам, британцы затеяли «громоздкое и трудное для исполнения» дело, не стали полагаться на афганский народ и Доста Мухаммеда, зато «наводнили страну чужеземными войсками». Хан уверял, что Шуджа не пользуется популярностью среди соотечественников, что для британцев разумнее было бы указать ему на ошибки, «совершенные ранее, и исправить оные, если то в их силах».
Разумеется, подобные слова нисколько не воодушевили Макнахтена, который неоднократно заверял лорда Окленда в том, что возвращение Шуджи будет восторженно встречено афганцами. Первая проверка истинной популярности британской марионетки случилась, когда армия достигла Кандагара, южной столицы страны, где правил один из братьев Доста Мухаммеда. Когда британцы приблизились к городу, Макнахтену и командующему экспедиционным корпусом сэру Джону Кину донесли, что правитель покинул Кандагар и отступил на север. Сколько-нибудь внятного сопротивления не ожидалось, и британским силам приказали задержаться с наступлением, чтобы у всех сложилось впечатление, будто Шуджа взял Кандагар собственными силами. 25 апреля Шуджа вместе с Макнахтеном въехал в город без единого выстрела. Собралась большая толпа любопытных: мужчины стояли вдоль улиц, а женщины расположились на крышах домов и на балконах. Под ноги шаху бросали цветы, со всех сторон раздавались приветственные возгласы: «Кандагар свободен!», «Мы надеемся на тебя!»
Макнахтен был в восторге, поскольку оказался прав и посрамил Бернса. «Шах устроил большой прием, — писал он в тот вечер лорду Окленду, — и повсюду его встречали едва ли не с обожанием». Он был уверен, что Дост Мухаммед не сможет защитить Кабул и наверняка убежит, когда узнает о триумфальной, бескровной победе Шуджи. Исполненный надежд, он вздумал устроить торжественное мероприятие за городскими стенами, чтобы афганцы могли выказать верность новому правителю. Предполагался блестящий военный парад, на котором войска генерала Кина должны были пройти строем перед Шуджей, а шаху следовало принимать воздаваемую честь на платформе, закрытой от палящего зноя разноцветным тентом. В назначенный день Шуджа выехал на рассвете к месту построения британских и индийских частей; там его ждали Макнахтен, Кин и другие политические советники и армейские офицеры. Когда шах взошел на помост, войска отсалютовали, прогремел залп из 101 орудия и начался торжественный марш. Все было великолепно, за исключением одного: полюбоваться зрелищем и выказать уважение Шудже явилось не более сотни афганцев. «Вся эта затея, — писал Кэй, — завершилась болезненным провалом; ничтожное число местных, пришедших почтить своего повелителя, должно было послужить шаху Шудже зловещим предупреждением о том, что он не может рассчитывать на привязанность народа. Это обстоятельство сильно разочаровало его европейских покровителей».
Так или иначе, Макнахтен сдаваться вовсе не собирался. Он не сомневался в том, что уж лояльность афганцев — по меньшей мере тех, кого следует принимать в расчет, — всегда можно будет купить за британское золото. В этом убеждала щедрая раздача даров вождям тех племен, по землям которых двигалась армия. «Он раскрыл кошелек, — читаем у Кэя, — и буквально рассыпал во все стороны его содержимое». Увы, вскоре выяснилось, что никакое золото не способно обеспечить лояльность следующего города на пути — Газни, могучей крепости на высокой горе, прославленной на всю Центральную Азию своей неприступностью. Изучив ее толстые стены, достигавшие шестидесяти футов в высоту, генерал Кин и его инженеры осознали, что задача существенно усложнилась, ибо афганская твердыня выглядит грозным соперником, а осадные орудия Кин оставил в Кандагаре, решив, что те не понадобятся. Так что у него имелись в наличии только легкие полевые пушки, которые вряд ли могли нанести урон стенам крепости. Вдобавок снова начала ощущаться нехватка провианта, а на доставку к Газни тяжелых осадных орудий, которые пришлось бы буквально волочить на каждом дюйме дороги от Кандагара, понадобилось бы несколько недель.
Существовал, правда, другой способ взять Газни — взорвать какие-нибудь из нескольких главных ворот. Задача была почти самоубийственной — от всякого, кто возьмется заложить взрывчатку и поджечь фитиль, требовалась исключительная смелость, так как действовать пришлось бы на виду у защитников города и под обстрелом с оборонительных валов. Во главе малого отряда саперов, назначенных для выполнения этой задачи, поставили молодого лейтенанта Генри Дюранда, офицера бенгальских инженерных войск, еще не до конца излечившегося от недавно перенесенной желтухи. Далее стали решать, какие именно городские ворота нужно взорвать, и тут британцам повезло. Экспедиционный корпус в качестве местного офицера разведки сопровождал молодой друг и протеже Бернса Мохан Лал, сумевший установить контакт с одним из защитников города, своим прежним знакомцем. От предателя узнали, что все ворота города, за исключением Кабульских, заложены изнутри кирпичом и фактически непроходимы.
Пока генерал Кин со штабом разрабатывал планы штурма, дозорные неожиданно заметили на вершине холма группу вооруженных афганцев, разглядывавших британский лагерь. Горнист поднял тревогу, на противника бросили кавалерию и пехоту, что заставило афганцев отступить, однако британцам удалось захватить ряд пленных и стяг священной войны. Когда знамя проносили перед шахом, один из пленных — с криком, что шах предал веру, — рванулся вперед и в возникшей суматохе ударил ножом одного из адъютантов Шуджи. Взбешенный этим происшествием, Шуджа распорядился немедленно казнить всех пленных. Когда кровавая баня была в самом разгаре, проходивший мимо шахской ставки британский офицер услышал странный шум и заглянул в один из шатров. К своему ужасу, он лицом к лицу столкнулся с палачами, которые исполняли шахский приказ со смехом и шутками, «рубя и калеча бедных жертв без всякого разбора своими длинными клинками и ножами».
Всего пленников было человек сорок или пятьдесят, докладывал этот офицер позднее, молодых и старых. «Многие уже были мертвы, остальные находились при последнем издыхании». Некоторые, сидевшие или стоявшие со связанными за спиной руками, ожидали своей участи. Пораженный увиденным офицер кинулся к шатру Макнахтена, чтобы предупредить командира. Но последний, похоже, не стал вмешиваться и останавливать побоище (хотя, не исключено, просто было уже поздно). До тех событий он чрезмерно восхвалял шаха Шуджу за его человеколюбие, отмечал Кэй. Теперь же стало ясно, что это человеколюбие «существует лишь в письмах Макнахтена». Даже по диким меркам афганцев подобное варварство считалось неприемлемым, и вести о жестоких зверствах того, кто намеревался стать правителем страны, быстро разошлись по округе, множа ряды его врагов и нанося непоправимый ущерб репутации британских покровителей шаха.
К тому времени Кин закончил разработку планов и приказал штурмовать Газни. Штурм назначили на ту же ночь, под покровом темноты и сильных порывов ветра. Чтобы отвлечь внимание защитников города от Кабульских ворот, у дальнего конца крепости предусмотрели ложную атаку, а легкой артиллерии и пехоте сипаев полагалось с близкого расстояния вести огонь по тем, кто находился на стенах. Любой ценой требовалось отвлечь внимание защитников города от Кабульских ворот, возле которых лейтенанту Дюранду и его саперам предстояло заложить мешки с порохом.
К трем часам ночи все было готово, и каждый солдат занял свое место. По сигналу Кина артиллерия и пехота открыли огонь по укреплениям, причем артиллерийский снаряд оторвал голову афганскому солдату прямо на глазах штурмового отряда, ожидавшего в темноте взрыва ворот. Группа взрывников быстро и бесшумно устремилась к цели. Незаметно разместив заряды, саперы поспешили в укрытие; остался один Дюранд, которому предстояло поджечь фитиль. Скорчившись у ворот, он через трещину в деревянной обшивке заметил одного из защитников города — с длинноствольным джезайлем в руках. С первой попытки фитиль не загорелся, да и вторая тоже провалилась. На миг Дюранд, сознававший, что все зависит от него, испугался, что ему придется пожертвовать собой и просто поджечь порох, но с третьей попытки фитиль все-таки зашипел. Дюранд бросился в укрытие, и спустя несколько секунд заряды взорвались.
По словам Кэя, «результат вышел столь же величественным, сколь и неожиданным. Поднялся столб черного дыма, вниз со страшным грохотом обрушились огромные массы камня и разнесенных в щепки бревен». Когда грохот взрыва стих, горнист протрубил атаку. Штурмовой отряд под командой полковника Уильяма Денни, человека легендарной храбрости, ринулся в пролом, и в следующий миг британские штыки и афганские сабли сошлись в жестокой схватке. Под громкие крики, доносившиеся из-за стен, основные силы атакующих выдвинулись с позиций к воротам. Но тут, в суматохе и темноте, произошло событие, едва не отнявшее у англичан победу. Посчитав, что ворота полностью завалены обломками, а люди Денни еще находятся снаружи, горнист протрубил отступление, и наступление остановилось, хотя за городскими стенами штурмовой отряд не на жизнь, а на смерть бился с превосходящими силами врага. Однако ошибку быстро исправили, и снова прозвучал приказ наступать. Очень скоро подкрепление, которое вел бригадир с саблей наголо, ворвалось внутрь крепости и присоединилось к бойцам Денни.
Афганцы, думать не думавшие, что их крепость когда-либо будут штурмовать, дрались с беззаветной храбростью и жестокостью. Но им впервые пришлось столкнуться с хорошо обученными европейскими войсками, прекрасно знающими современную тактику штурма, и потому оборона вскоре начала ослабевать. «В неистовом отчаянии, — писал Кэй, — афганцы с саблями в руках кидались сверху на наших солдат и учиняли кровопролитие своими клинками, но в ответ их встречал сокрушительный огонь из ружей британской пехоты… В отчаянных попытках бежать через ворота некоторые бросались на горящие бревна и гибли от огня. Других закалывали штыками на земле. Кого-то преследовали и загоняли в угол, как бешеных собак, и там пристреливали». Тех же, кому удавалось прорваться через ворота или преодолеть стену, снаружи добивала кавалерия. Скоро все было кончено, и «Юнион Джек» с полковыми штандартами штурмовых отрядов заплескались поверх крепостных стен.
Британцы одержали ошеломительную победу. Когда подсчитали потери, выяснилось, что убитыми они потеряли всего 17 человек; 166 человек было ранено, из них 18 офицеров. Внутри крепости погибло не менее пятисот защитников города, еще больше перебила кавалерия снаружи. Столь же важными для победителей оказались обнаруженные в городе крупные запасы зерна, муки и прочих продовольственных товаров, ведь их собственные запасы были практически исчерпаны, что явно ставило под сомнение надежды достичь Кабула. Теперь, во многом благодаря предприимчивости Мохан Лала и стальным нервам лейтенанта Дюранда (который наверняка удостоился бы креста Виктории, существуй в ту пору эта награда[74]), путь к столице Афганистана, расположенной всего в сотне миль к северу, был открыт.
Внезапная потеря Газни стала для Доста Мухаммеда сокрушительным ударом; пятитысячной коннице афганцев под командованием его сына, которую правитель отправил остановить наступающих англичан, пришлось повернуть назад, чтобы избежать полного разгрома. Союзники Доста Мухаммеда начали понемногу разбегаться, предпочитая наблюдать за развитием событий со стороны. 30 июня 1839 года Кин вновь выступил в поход, и неделю спустя встреченные только цепочкой брошенных пушек британцы появились у стен Кабула. Там они обнаружили, что Дост Мухаммед бежал; столица сдалась без единого выстрела.
На следующий день в сопровождении Макнахтена, Кина и Бернса, которые ехали рядом, шах Шуджа вступил в город, который не видел тридцать лет. Его наряд сверкал драгоценными камнями, сам он восседал на великолепном белом боевом жеребце, сбруя которого была отделана золотом. «Звон денежных мешков и сверкание английских штыков, — писал Кэй, — вернули ему трон, который без этих сверкающих помощников он добывал бы долго и безуспешно». Но нигде не было никаких следов того восторженного приема, который предсказывал Макнахтен. «Больше походило на похоронную процессию, — добавлял Кэй, — чем на въезд монарха в столицу вновь обретенных владений». Впрочем, Пальмерстон восхищался искусством Окленда столь мастерски делать королей. «Блестящий успех Окленда в Афганистане, — утверждал он, — устрашит всю Азию и облегчит нам дальнейшие действия».
Первоначальный план лорда Окленда состоял в том, чтобы вывести британские войска, едва шах надежно закрепится на троне, окруженный сановниками и защищенный собственной армией. Однако уже и Макнахтен понимал, что бессмысленно рассуждать о власти Шуджи, пока неуловимый Дост Мухаммед остается на свободе. На розыски и поимку свергнутого правителя отправили кавалерийский отряд под командой одного из лучших офицеров Кина, но через месяц он вернулся в Кабул с пустыми руками. Последующие поиски также оказались бесплодными. Лишь несколько месяцев спустя Дост Мухаммед сам сдался англичанам, которые — к ярости шаха, который хотел «повесить его как собаку», — отнеслись к низложенному правителю с величайшим уважением и отправили в Индию в почетную временную ссылку.
В Кабуле же между тем налаживалась повседневная гарнизонная жизнь. Проводились скачки, торговля на базарах процветала, английские и индийские солдаты щедро тратили свое жалованье, к некоторым офицерам стали переезжать из Индии семьи, чтобы воссоединиться с мужьями и отцами в этом экзотическом горном краю. Среди переехавших была и леди Макнахтен, которая привезла с собой хрустальные канделябры, винтажные вина, дорогие наряды и бесчисленное множество слуг. Генерал Кин, которому королева Виктория пожаловала титул лорда Газнийского, тем временем с большей частью экспедиционного корпуса возвратился в Индию. Но существенная часть войск осталась в Кабуле, небольшие отряды для защиты английских коммуникаций с Индией разместились в Газни, Кандагаре, Джелалабаде и Кветте. Макнахтен был убежден, что с помощью английской армии шах сможет усидеть на троне, а вот генерал Кин не был в этом уверен. «Не могу не поздравить вас с тем, что вы покидаете эту страну, — сказал он лейтенанту Дюранду, которому предстояло вернуться в Индию, — так как, попомните мои слова, скоро здесь разразится та еще катастрофа…»
В конце августа 1839 года британский гарнизон в Кабуле получил два настораживающих донесения разведки. Первое гласило, что полковник Чарльз Стоддарт, направленный в Бухару убеждать эмира в отсутствии угрозы из-за британских действий в Афганистане, арестован и бесцеремонно брошен в кишащую паразитами яму. Второе же донесение извещало, что крупная русская экспедиция двинулась от Оренбурга на юг — на завоевание Хивинского ханства.