Измазав лицо красителем, чтобы кожа потемнела, и выдавая себя за мусульманского проповедника, лейтенант Элдред Поттинджер из политического департамента Ост-Индской компании прибыл в Герат 18 августа 1837 года для обычной разведывательной работы в рамках Большой игры. Он и не подозревал, что проведет в городе больше года. Племянника ветерана игры полковника Генри Поттинджера в возрасте 26 лет отправили в Афганистан для сбора разведданных. Он уже посетил Пешавар и незадолго до прибытия туда Бернса побывал в Кабуле, причем его маскировку не разоблачили. В столице Камран-шаха он успел провести всего три дня, когда по базарам поползли пугающие слухи о том, что из Тегерана на город движется многочисленная персидская армия во главе с самим шахом. Для честолюбивого молодого офицера с авантюрной жилкой, каким был Поттинджер, ситуация открывала множество возможностей. Он решил остаться и понаблюдать за развитием событий.

Прослышав о наступлении персов, Камран, который вел военную кампанию на юге, немедленно поспешил обратно на защиту столицы. В юности он был великим воином: говорили, что одним ударом клинка он разрубал пополам овцу, а стрела из его лука пробивала насквозь корову. Но с годами шах погряз в пороках, стал много пить, и ныне реальная власть принадлежала его визирю Яр-Мухаммеду, превосходившему, по слухам, жестокостью самого Камрана. Незамедлительно распорядились схватить и казнить всех, чья лояльность вызывала сомнения, особенно тех, кого подозревали в связях с персами. Сельским жителям велели собрать урожай и перевезти все зерно и прочую снедь в город. Все остальное, что могло пригодиться врагу, включая плодовые деревья, подлежало уничтожению; чтобы убедиться, что все сделано как надо, отправили отряды солдат. Одновременно начались восстановительные работы на массивных, преимущественно глинобитных крепостных стенах Герата, которые от времени и запустения опасно обветшали. В довершение всего перекрыли все выходы из города, чтобы помешать лазутчикам покинуть Герат и передать врагу сведения о подготовке к обороне.

До этого времени Поттинджер не раскрывал своего присутствия городским властям, вполне довольствуясь скромной ролью наблюдателя. Но однажды на базаре ему на плечо легла чья-то мягкая рука и послышался шепот: «Вы — англичанин!» По счастью, человеком, раскрывшим его обман, был старинный друг Артура Конолли, врач из Герата, с которым они вместе путешествовали семь лет назад. Более того, он бывал в Калькутте и мог распознать европейца, даже если тот выкрасил лицо. Врач посоветовал Поттинджеру пойти к Яр-Мухаммеду и предложить тому свои услуги, упирая на познания в современном осадном искусстве. Визирь встретил англичанина радушно: да, жители Герата сумели отбить несколько прежних нападений персов, но было ясно, что на сей раз все обстоит куда серьезнее. Дело было не только в том, что на службе у шаха теперь состоял русский генерал, а в его армии имелся отряд бежавших в Персию русских дезертиров. Гератская кавалерия, отправленная беспокоить передовые отряды врага, вернулась с жалобами на то, что противник использует непривычную тактику. Вместо обычной разбросанной массы войск, прежде уязвимой для набегов афганской конницы, шли компактные отряды под защитой артиллерии — и под командованием русских.

Решающая роль Поттинджера в защите Герата прояснилась лишь впоследствии, когда в городе появились другие британские офицеры, побеседовавшие с теми, кто пережил десятимесячную осаду. В официальном отчете руководству лейтенант принизил собственный вклад и ни словом не упомянул о своем мужестве, зато критически охарактеризовал других, в особенности Яр-Мухаммеда. Однако выяснилось, что Поттинджер вел дневник, и из этого дневника историк сэр Джон Кэй позднее собрал по кусочкам красочный рассказ о тех волнующих событиях для своей знаменитой книги «История войны в Афганистане». Позднее дневник был утрачен вследствие пожара в кабинете Кэя.

Военные действия начались 23 ноября, когда войска шаха при поддержке артиллерии яростно атаковали город с запада. «По мере их продвижения вперед гарнизон отвечал вылазками, — читаем у Кэя. — Афганская пехота сражалась за каждый дюйм, а кавалерия висела на флангах персидской армии. Но они не могли отвоевать позиций, которые неприятелю удалось занять». Началась осада. Кэй писал, что она велась «в духе беспощадной ненависти и дикой бесчеловечности… каждая сторона старалась превзойти другую жестокостью и мстительностью». Один из варварских методов, введенных Яр-Мухаммедом для поднятия духа войск, состоял в том, что головы убитых персов отрезали и приносили для проверки, а затем, сея в рядах врагов страх, выставляли на всеобщее обозрение во рвах вдоль земляных валов. «За эти кровавые трофеи исправно вознаграждали, — записывал Поттинджер, — так что, вполне естественно, солдаты очень старались добыть побольше голов». Сам человек военный, он воспринимал эту практику как отвратительную и контрпродуктивную: вылазки афганцев проваливались, потому что воины вместо выполнения боевых задач слишком увлекались отрезанием голов.

Многие становились жертвами соблазнам. Как-то после вылазки один афганец принес Яр-Мухаммеду пару ушей. «За свою работу мясника он получил халат и несколько монет», — рассказывал Поттинджер. Прежде чем его успели подробно расспросить, этот солдат исчез. Полчаса спустя появился другой, на сей раз с грязной отрезанной головой. «Визирю показалось, что у головы нет ушей, и он приказал одному из слуг проверить, — сообщал Поттинджер. — Владелец омерзительной добычи швырнул ту наземь и припустил прочь со всей прытью, на какую был способен». Голову тщательно изучили и выяснили, что она принадлежит одному из защитников города, погибшему в ходе вылазки. Человека, который ее принес, все-таки разыскали, схватили и привели к Яр-Мухаммеду, который велел избить его до полусмерти. Но вот человека, который явился с ушами, а после исчез, так и не нашли, хотя Яр-Мухаммед обещал халат и деньги любому, кто его приведет. Впрочем, афганцы были не одиноки в своем варварстве. В лагере шаха бедолаги-афганцы, которых угораздило попасть в руки персов, подвергались схожим издевательствам, вплоть до потрошения.

Неделю за неделей и месяц за месяцем ни одна из сторон не могла добиться перевеса. Персам удалось прорвать внешний пояс обороны города, однако они не смогли полностью окружить Герат. Даже в самый разгар боев некоторые поля, расположенные возле городских стен, использовались для сбора урожая и выпаса скота. Каждую ночь осажденные афганцы устраивали вылазки на персидские позиции, но отогнать врага не получалось. Персы продолжали обстреливать крепостные стены, а защитники города беспрерывно их ремонтировали. Кроме пушек у нападающих были ракеты, их «огненный полет над городом, — по словам Кэя, — вселял ужас в сердца людей, которые собирались на крышах домов, то молясь, то стеная». Более точными, чем пушки и ракеты, были мортиры, которые за недели осады превратили в груды щебня немало домов, лавок и прочих строений. Одна бомба из мортиры — фитиль дымился — пробила крышу дома, соседнего с домом Поттинджера, и упала возле спящего ребенка. Перепуганная мать бросилась спасать отпрыска, но в следующий миг бомба взорвалась: женщине оторвало голову, а тело упало на младенца, который задохнулся.

Случались и события, походившие на фарс. Однажды защитников города изрядно взбудоражил загадочный сверлящий звук, доносившийся как будто бы с вражеских позиций, где русские солдаты копали большую яму. Немедленно предположили, что русские копают туннель под оборонительным валом, чтобы подвести мины. Звук не затихал, беспокойство нарастало, и последовали отчаянные попытки разыскать туннель и залить его водой. Лишь позднее обнаружился истинный источник звука: «Некая бедная женщина, — писал Поттинджер, — имела обыкновение пользоваться ручной мельницей, на которой она молола свое зерно». Также 70-тысячный город охватила тревога, когда на Новый год осаждавшие выкатили громадную пушку, способную перебрасывать через крепостные стены разрушительные восьмидюймовые бомбы. Орудий такого размера в Центральной Азии еще не видели. Но всего после полудюжины выстрелов под пушкой развалился лафет, и больше ее никогда не использовали. Даже когда персам действительно удавалось добиться успеха и прорвать оборону, они, несмотря на старания русских советников, не могли воспользоваться этим преимуществом; быть может, их обескураживали мертвые головы товарищей, ухмылявшихся с валов.

Все это время Поттинджер трудился без устали, успевая ободрять защитников, решимость которых порой ослабевала, и раздавая технические советы в соответствии с последними достижениями европейской военной науки. «Он не ведал покоя, — читаем у Кэя. — Он всегда находился на оборонительных сооружениях, всегда был готов помочь советом… и заново вдохнуть своим воодушевляющим присутствием мужество в афганских солдат». Сам Поттинджер при этом относил стойкость города на счет некомпетентности персов и русских советников. Он писал, что всего один британский полк взял бы Герат без особых затруднений.

Шах, которого граф Симонич и русские военные советники уверяли в быстрой победе, постепенно впадал в отчаяние из-за неспособности персов захватить город намного превосходящими силами. Чтобы убедить жителей Герата сдаться, он даже послал к Яр-Мухаммеду собственного брата визиря, Шер-Мухаммеда, ранее захваченного в плен. Но визирь отказался увидеться с братом, осудил того как предателя и отрекся от него. Впрочем, Шер-Мухаммед до возвращения к персам успел передать брату сообщение: мол, когда войска шаха возьмут город штурмом, визиря повесят как собаку, а его женщин и детей публично обесчестят погонщики мулов. Более того, если город продолжит сопротивляться шаху, персы казнят самого Шер-Мухаммеда. На это Яр-Мухаммед ответил, что будет очень рад казни брата, так как не придется тогда марать руки самому.

Когда случалось затишье, обе стороны снова и снова предпринимали попытки найти какое-то решение путем переговоров. Одно из предложений шаха состояло в том, чтобы Герат номинально признал власть Персии, а в управление провинцией он вмешиваться не будет. Все, что потребуется от Герата, — это снабжение персидских войск. Нынешняя кампания, как настаивал шах, направлена не столько против Герата, сколько против Британской Индии. Если жители Герата к нему присоединятся, он сам поведет их на Индию, чьи богатства они смогут поделить. По мнению Поттинджера, это предложение явно исходило от Симонича. Но визирь не поддался на уловку и заявил, что лучшим доказательством искренности персов станет снятие осады. Состоялась даже встреча между Яр-Мухаммедом и главным участником переговоров со стороны шаха — на краю рва у крепостной стены. Однако все быстро завершилось: Яр-Мухаммед сообразил, что шах ждет, чтобы они с Камраном (тот продолжал пьянствовать и интереса к переговорам почти не проявлял) перед всей персидской армией официально согласились покориться.

Из Тегерана прибыли и остановились в шахской ставке сэр Джон Макнил и граф Симонич. Оба предполагали ранее, что Герат быстро перейдет в руки персов. Они числились нейтральными наблюдателями, но каждый из них не жалел усилий, чтобы испортить жизнь другому. Макнил убеждал шаха отказаться от осады, тогда как Симонич изыскивал способы скорейшего взятия города. Как докладывал Макнил Пальмерстону 11 апреля, через пять месяцев от начала осады персидские войска испытывали отчаянную нужду в продовольствии и вынуждены были питаться теми дикими растениями, которые удавалось найти в окрестностях. «Без оплаты, без достаточного количества одежды, вообще без провизии, — писал он, — войска день и ночь остаются в траншеях без смены». Временами они оказывались по колено в воде и грязи, а смерть ежедневно уносила от десяти до двадцати человек, и потому мораль и выдержка начинали сдавать. Если шах не сумеет обеспечить регулярное снабжение своих войск продовольствием и одеждой, полагал Макнил, то от осады, скорее всего, придется отказаться.

В самом Герате положение защитников города, что не удивительно, было и того хуже. Они столкнулись с острой нехваткой пищи и топлива, причем эта нехватка по мере продолжения осады усиливалась, а болезни и голод забирали не меньше жертв, чем стрельба персидской артиллерии. Дома разбирали на дрова, лошадей забивали на мясо. Повсюду громоздились кучи мусора, непогребенные тела добавляли зловония и увеличивали опасность возникновения эпидемии. Чтобы облегчить положение переполненного города, решено было позволить некоторым жителям покинуть Герат: опасности, поджидавшие за городскими стенами, вряд ли были суровее тех, что терзали город изнутри. Поскольку осаждающие наверняка отказались бы хоть как-то облегчить положение гарнизона, с ними этот вопрос не обсуждали. В соответствии с решением группа из 600 пожилых мужчин, женщин и детей получила разрешение выйти через городские ворота, чтобы попытать счастья у персов. «Враг, — писал Поттинджер, — открыл по ним ураганный огонь, пока не разобрался, что к чему, а затем попытался палками и камнями загнать их обратно». Чтобы предотвратить возвращение, власти Герата приказали открыть огонь с оборонительных валов, что привело к обилию жертв (погибло больше, чем от огня персов), а уцелевшим противник в конце концов позволил пройти.

Между тем в персидском лагере Симонич окончательно перестал притворяться, будто он просто-напросто дипломатический наблюдатель, и лично возглавил руководство неудавшейся осадой. Известие о том, что Симонич рассматривает осажденный город в подзорную трубу, скоро достигло защитников Герата. Когда сделались очевидными изменения в тактике наступления, моральный дух защитников начал падать. Поттинджера немало встревожило то обстоятельство, что афганцы стали помышлять о сдаче — не персам, а русским. К его немалому облегчению, буквально на следующий день пронесся слух о возможном вмешательстве англичан. Как говорилось выше, Макнил предупредил шаха — если Герат падет, англичане не только объявят войну Персии, но и во что бы то ни стало выбьют из города шахские войска. Более того, уже началась подготовка к доставке в бедствовавший город продовольствия из Британской Индии. Слух оказался ложным, но распустили его как нельзя более вовремя, иначе столь важный для обороны Индии город добровольно перешел бы в руки царя.

К тому времени, когда жители Герата узнали правду, обращаться к русским было слишком поздно: 24 июня 1838 года граф Симонич начал решающий штурм. Судьба назначила этот день днем славы лейтенанта Поттинджера. Штурм начался с мощного артиллерийского обстрела города со всех сторон, далее последовала массированная атака пехоты в пяти разных точках одновременно. На четырех направлениях отчаянно сражавшиеся афганцы сумели отбросить персов, но на пятом враг сумел захватить пролом в оборонительных валах, проделанный артиллерией. «Схватка была короткой, но кровавой, — писал Кэй, — защитники пали все до единого. Отдельные самые храбрые нападавшие, опередив своих товарищей, проникли в пролом». Но афганцы, подтянув подкрепления, стремительным броском отбросили неприятеля, пусть и временно. «Вновь и вновь с несокрушимым мужеством», — повествовал Кэй, — нападающие пытались прорваться через пролом, чтобы войти в город. Они то добивались своего, то опять вынужденно отступали. Целый час схватка то усиливалась, то ослабевала, и участь Герата висела на волоске.

Прознав об этой опасности, Поттинджер и Яр-Мухаммед незамедлительно отправились на место. Когда визирь, которого ранее никто не мог упрекнуть в трусости, увидел, сколь близки персы к взятию города, мужество его покинуло. Он шел все медленнее и наконец совсем остановился. После этого, к крайнему неудовольствию Поттинджера, он сел на землю. Это зрелище не укрылось от глаз защитников Герата, которые заметили визиря и Поттинджера. Один за другим те, кто стоял позади, начали ускользать под предлогом переноски в безопасное место раненых. Поттинджер понимал, что нельзя терять ни мгновения, ибо ручеек бегства вот-вот превратится в поток и все защитники кинутся прочь. Мольбами и насмешками он заставил визиря подняться и подтолкнул к парапету. Почудилось, что катастрофу удалось предотвратить: визирь закричал на своих людей, призывая во имя Аллаха продолжить сражение. Раньше это приводило к чудодейственным результатам, но на сей раз люди увидели его собственное малодушие. Если коротко, нервы визиря вновь не выдержали. Он развернулся и пошел обратно — со словами, что приведет помощь.

Терпение Поттинджера лопнуло. Схватив Яр-Мухаммеда за руку и громко понося визиря последними словами, он подтащил того к пролому. Визирь опять призвал защитников сражаться насмерть, но люди продолжали разбегаться. Дальнейшее всех буквально потрясло. «Подняв с земли толстую палку, — рассказывал Кэй, — Яр-Мухаммед, словно обезумевший, накинулся на последнего человека в отряде и погнал того градом тяжелых ударов вперед». Обнаружив, что бежать некуда, опасаясь визиря больше, чем врага, защитники «яростно полезли на парапет и устремились вниз по склону на подступавших персов». Напуганные столь сумасбродным натиском, те оставили позиции и побежали. Опасность на время миновала, Герат был спасен, цитируя Кэя, благодаря «неудержимой смелости Элдреда Поттинджера».

Когда известия о роли младшего офицера в защите Герата и крушении планов русских достигли Лондона и Калькутты, на Поттинджера обрушился такой же шквал всеобщего восторга, как и тот, с каким пять лет назад встретили Александра Бернса после возвращения из Кабула и Бухары. Однако, в отличие от Бернса, Поттинджер не смог насладиться триумфом лично. Наибольшая опасность миновала, но Симонич не сдавался, и осада затянулась еще на три месяца. Много лет спустя подвиг Поттинджера увековечила романистка Мод Дайвер[71] в книге «Герой Герата», ставшей в свое время бестселлером. Но самый большой комплимент, по иронии судьбы, он получил от персидского шаха. Посчитав присутствие Поттинджера в Герате главной причиной провала своей попытки поставить Герат на колени, шах потребовал, чтобы Макнил приказал молодому офицеру покинуть город. В обмен ему гарантировали безопасный проход через позиции персов. Однако Макнил ответил, что Поттинджер ему не подчиняется и подобного приказа он отдать не вправе, нужно обращаться в Калькутту. Тогда шах попытался договориться с жителями Герата, заявил, что не намерен обсуждать снятие осады до тех пор, пока Поттинджер остается среди них. Это тоже не принесло результата: Яр-Мухаммед опасался потерять столь ценного советчика и обнаружить, что под неким фиктивным предлогом осада возобновилась.

Ни Поттинджер, ни шах не ведали, что конец явно безвыходного положения уже близок. Напуганное триумфом Виткевича в Кабуле и опасавшееся аналогичных успехов русских в Герате, британское правительство наконец-то решило действовать. Отправка воинских подкреплений через Афганистан к осажденному городу была отвергнута как слишком опасная и слишком медленная. Вместо этого решили ввести экспедиционный корпус в Персидский залив. Угроза, возникшая в другом конце владений шаха, когда сам правитель был занят на востоке, должна была, как считалось, усмирить его пыл и побудить отойти от Герата. Одновременно лорд Пальмерстон давил на русского министра иностранных дел Нессельроде, требуя приказать Симоничу прекратить незаконные действия. Обе меры привели к скорому позитивному итогу.

19 июня британские войска, не встретив сопротивления, высадились на острове Харг у входа в Персидский залив, в непосредственной близости от персидского побережья. В глубь страны понеслись дикие слухи о том, что крупная британская армия вторжения заняла побережье и начала наступление на столицу, захватывая один за другим города на пути. В то же самое время вернувшийся в Тегеран Макнил послал одного из своих помощников, полковника Чарльза Стоддарта, в ставку шаха под Гератом, чтобы предупредить о тяжелых последствиях в случае продолжения осады. «Британское правительство, — говорилось в ноте Макнила, — рассматривает поход на Афганистан, предпринятый вашим величеством, как враждебное начинание, обращенное против Британской Индии». Помимо официального уведомления о захвате острова Харг в ноте указывалось, что следующие шаги Великобритании целиком будут зависеть от того, какие действия развернутся под Гератом. Шаху советовали не иметь никаких дел с «недоброжелательными личностями и не прислушиваться к советам» тех, кто подговаривал его напасть на город.

К изрядному удивлению Стоддарта, полагавшего, что шах находится под сильным влиянием Симонича, полковника приняли сердечно. Он зачитал вслух ноту Макнила, попутно переводя на фарси. Когда прозвучало упоминание о «недоброжелательных личностях», шах прервал полковника и спросил: «Вы хотите сказать, что, если я не уйду от Герата, начнется война — не так ли?» Стоддарт ответил, что именно так. Отпуская полковника, шах сообщил, что рассмотрит требования англичан и вскоре даст ответ. Никто не знает, о чем говорили между собой шах и граф Симонич (Макнил дорого бы дал за то, чтобы это узнать), но через два дня Стоддарта опять пригласили к шаху. «Мы согласны со всеми требованиями британского правительства, — заявил шах. — Мы не хотим войны. Знай мы, что наш поход сюда грозит нам потерей вашей дружбы, мы бы его не затевали».

Персы полностью уступили, а русские потерпели позорное поражение. «Дипломатия канонерок» возобладала над обычной дипломатией. Докладывая Макнилу о драматическом повороте событий, Стоддарт писал: «Я ответил, что благодарю Всевышнего, раз уж его величество так хорошо понимает интересы Персии». Шах отдал приказ о снятии осады, и его войска начали готовиться к возвращению в Тегеран. В 8 часов утра 9 сентября Стоддарт со специальным курьером направил Макнилу следующее донесение: «Имею честь сообщить, что персидская армия начала движение… и что его величество шах собирается отбыть». В 10 часов 26 минут было добавлено: «Шах сел в седло… и ускакал».

На сем, впрочем, история не закончилась. Все это время граф Нессельроде отрицал участие русских в осаде Герата и утверждал, что Симонич имел строгие инструкции сделать все возможное, чтобы отговорить шаха от похода на город. Граф даже предложил английскому послу лорду Дарэму заглянуть в некий тайный документ с инструкциями Симоничу. Поначалу эти заявления удовлетворили Пальмерстона, но позднее стало до неловкости очевидно, что министра попросту одурачили. Либо Симонич полностью игнорировал распоряжения собственного правительства, либо ему неофициально приказали не обращать на них внимания, ведь, если повезет, Герат окажется в руках покладистых персов. Правду, скорее всего, никто никогда не узнает, историки и сегодня все еще спорят об этом факте. Так или иначе, лорд Пальмерстон был вне себя от бешенства и жаждал крови.

Русского посла в Лондоне вызвали в министерство и поставили в известность, что граф Симонич и капитан Виткевич (который все еще скитался по Афганистану) проводят политику, явно враждебную по отношению к Великобритании, а их деятельность серьезно угрожает отношениям между двумя странами. Пальмерстон требовал, чтобы обоих немедленно отозвали. Возможно, русские исходно предполагали, что англичане, как и прежде, ничего предпринимать не станут. Если так, то в данном случае они жестоко просчитались. Более того, доказательства против Симонича были столь неоспоримыми, что царю Николаю пришлось согласиться с британскими требованиями. «В деле Симонича мы загнали Россию в угол, — торжествующе сообщил Макнилу Пальмерстон. — Императору не оставалось ничего другого, как отозвать его и признать, что Нессельроде допустил целый ряд клеветнических заявлений».

Козлом отпущения при этом сделали именно Симонича, а не Нессельроде: его обвинили в превышении своих полномочий и игнорировании инструкций. Если это не так, если он лишь исполнял тайные приказы, Герат все равно не был взят, несмотря на долгий срок, пока Санкт-Петербург тянул время. Нельзя сказать, что английские противники пролили над его судьбой немало слез; граф давно раздражал Макнила и прочих англичан, кому выпало иметь с ним дело. Говорили, что он получил по заслугам. Но вот участь столь уважаемого противника, как капитан Виткевич, никому не принесла удовлетворения.

Когда капитана отозвали из Афганистана, он весной 1839 года в соответствии с приказом добрался до Санкт-Петербурга. Что именно произошло, до сих пор остается тайной. Согласно одной версии, базирующейся на современных русских источниках, Виткевича тепло принял граф Нессельроде, который поблагодарил капитана за выдворение англичан из Кабула. Ему обещали восстановить статус литовского аристократа, которого он лишился, когда в молодости был отправлен в ссылку, посулили повышение в чине и направление на службу в элитный полк. Но, согласно Кэю, который имел доступ к донесениям британской разведки из русской столицы, молодой офицер, вернувшийся полным надежд, встретил у Нессельроде крайне холодный прием. Якобы Нессельроде, желая замести всякую свою причастность этому делу, даже отказался увидеться с капитаном — заявил, что не знает никакого капитана Виткевича, «если не считать какого-то авантюриста этого имени, оказавшегося замешанным в недозволенных интригах в Кабуле и Кандагаре».

Однако в одном обе версии сходятся. Вернувшись в гостиницу после посещения Министерства иностранных дел, Виткевич прошел к себе в номер и сжег все бумаги, содержавшие разведывательные сведения из Афганистана. После этого, набросав короткую прощальную записку друзьям, он пустил пулю себе в висок. Большая игра потребовала еще одну жертву. Как и после жуткой смерти Грибоедова в Тегеране десять лет назад, в Санкт-Петербурге заподозрили, что и тут каким-то образом приложили руку англичане. Впрочем, подобные мысли быстро забылись в суете важных событий, которые вскоре потрясли Центральную Азию.