Осенью 1837 года, путешествуя по отдаленным приграничным областям Персии, некий молодой английский младший офицер поразился до глубины души, разглядев в степи отряд казаков в форменных мундирах, движущийся к афганской границе. Было совершенно ясно, что они надеются проникнуть в страну незамеченными: когда офицер нагнал их на бивуаке у ручья, о причинах своего нахождения в этих диких местах они отвечали уклончиво и неохотно. Лейтенанту Генри Роулинсону, политическому советнику службы сэра Джона Макнила в Тегеране, стало понятно, что казаки пришли сюда не с благими намерениями, — но вот с какими, этого он точно сказать не мог.
«Ими командовал, — писал Роулинсон, — стройный молодой человек с очень светлой кожей и очень живым взглядом ярких глаз». Когда англичанин подъехал ближе и вежливо откозырял, русский встал и поклонился, однако ничего не сказал, явно ожидая, что гость заговорит первым. Роулинсон сначала обратился к нему по-французски — этим языком чаще всего пользовались европейцы на Востоке, но русский лишь покачал головой. Роулинсон попробовал заговорить по-английски, а затем и по-персидски, но все безуспешно. Наконец русский заговорил на тюркском, который Роулинсон знал поверхностно. «Я понимал достаточно, — писал он позднее, — чтобы вести простой разговор, но не в той степени, чтобы всецело удовлетворить свое любопытство. Очевидно, что именно этого добивался мой собеседник».
Русский сказал Роулинсону, что везет подарки царя Николая новому шаху Персии, который только что унаследовал трон покойного отца после семейной борьбы за власть. Это звучало довольно правдоподобно, поскольку до ставки шаха было не дольше дневного перехода: персы выступили всей армией на осаду Герат. Вообще-то и сам Роулинсон направлялся в ставку шаха с посланием от Макнила. Однако рассказ русского офицера англичанина не убедил; он подозревал, что тот со своим отрядом, скорее всего, направляется в Кабул. Если дело в действительности обстоит ровно так, то в Лондоне и в Калькутте, воспринимавших Афганистан как неотъемлемую часть сферы британских интересов, поднимется переполох — это Роулинсон отчетливо осознавал. Ведь граф Симонич уже начал вмешиваться во внутренние дела страны, используя шаха как прикрытие. В Тегеране ни для кого не было секретом, что именно русский посол уговаривал шаха двинуться на Герат и вырвать город из рук Камрана, исполнив давнишнюю мечту персов. При этом Макнила граф заверял, что делает все, что в его силах, чтобы удержать шаха от военных действий.
Выкурив с казаками и их офицером пару трубок, Роулинсон распрощался и поспешил своей дорогой, но твердо решил выяснить, куда на самом деле русские направляются. Добравшись вечером того же дня до ставки шаха, Роулинсон незамедлительно попросил о встрече с монархом, и его провели в шахский шатер. Он поведал о встрече с русскими, которые якобы везли шаху царские дары. «Подарки для меня?» — воскликнул изумленный шах и заверил Роулинсона, что упомянутые дары предназначаются не ему, а Досту Мухаммеду в Кабуле. По просьбе Симонича, признал персидский правитель, он разрешил казакам беспрепятственно пересечь свои владения. Вот тебе и якобы правдивый ответ русского офицера! Роулинсон сообразил, что добыл сведения необычайной важности, которые следует как можно скорее передать в Тегеран.
Тут и русский отряд прибыл в ставку шаха, не подозревая, что Роулинсон раскрыл их легенду. Обратившись к Роулинсону на великолепном французском, русский офицер представился капитаном Яном (Иваном) Виткевичем из оренбургского гарнизона, извинился за прежнюю холодность и уклончивость и пояснил, что счел неблагоразумным чрезмерно откровенничать с чужестранцем, которого встретил посреди пустыне. Он попытался загладить оплошность, проявляя к англичанину особую сердечность. Эта случайная встреча в сердце страны на поле Большой игры стала первой из множества подобных между игроками с обеих сторон. В целом Игра велась скрытно, противники лично встречались крайне редко, если встречались вообще. Однако данная встреча состоялась и имела непредвиденные, далеко идущие последствия, ибо она помогла предотвратить одну из жутчайших катастроф, когда-либо постигавших британскую армию.
Чтобы попасть в ставку шаха, лейтенант Роулинсон преодолел 700 миль от Тегерана за почти рекордное время — 150 часов. Теперь, двигаясь сутки напролет, ему предстояло совершить путь в обратном направлении и добраться со своими новостями до британской миссии к 1 ноября. Когда предупреждение Макнила о том, что русские начали действовать, попало в Лондон и Калькутту, все ужасно перепугались. Дело было не только в том, что антирусские настроения в столицах и без того достигли наивысшего накала; страх внушило известие, что за походом шаха на Герат стоит Симонич. Если Герат окажется в руках персов, русские получат важный и опасный плацдарм в западном Афганистане. Вдобавок случайное открытие Роулинсона показало, что интересы Санкт-Петербурга в Афганистане не ограничиваются одним Гератом, что звучало угрожающе само по себе. Неожиданно опасности подвергся и Кабул. Если общение Виткевича с Достом Мухаммедом будет успешным, русские смогут одним броским маневром одолеть барьер из пустынь, гор и враждебных племен, лежащий между ними и Британской Индией.
Впрочем, власти в Лондоне и Калькутте могли успокаивать себя минимум одним доводом, за неимением прочих. Скорее по счастливой случайности, нежели по чьему-то предвидению, именно тогда в их распоряжении очутился исключительно способный человек. Если кто и мог противостоять капитану Виткевичу вплоть до расстройства русской игры (что и требовалось), то таким человеком был капитан Александр Бернс, находившийся в Кабуле при дворе Доста Мухаммеда.
Со времен падения великой империи Дуррани, основанной Ахмад-шахом в середине XVIII столетия, Афганистан сотрясала насыщенная и беспрерывная схватка за власть. Камран во всеуслышание поклялся восстановить владения своей семьи, свергнув Доста Мухаммеда в Кабуле, а персы, как мы видели, предприняли попытку вернуть некогда утраченную восточную провинцию. В обмен на Герат шах даже предложил помочь Камрану свергнуть Доста Мухаммеда и освободить афганский трон, но его предложение было отвергнуто. Со своей стороны Дост Мухаммед заявил, что не только вернет Афганистану былую славу и величие, но и незамедлительно отнимет у Ранджита Сингха богатую плодородную провинцию Пешавар, которую тот захватил, пока афганцы занимались другими делами. Несмотря на предупреждение Бернса — мол, англичане связаны с Ранджитом Сингхом договором о помощи, — Дост Мухаммед продолжал рассчитывать на их поддержку в грядущем столкновении.
Возможно, учитывая все вышеизложенное, в октябре 1835 года Дост Мухаммед и сделал русским секретное предложение, оставшееся неизвестным англичанам. Царь Николай, чье беспокойство по поводу действий англичан в Афганистане, не говоря уже о прочих регионах Центральной Азии, неумолимо нарастало, немедленно отправил в Кабул Виткевича. Тот должен был выяснить, что конкретно предлагает Дост Мухаммед, и установить с ним дружеские связи. Тем временем Дост Мухаммед узнал, что в Индию назначен новый генерал-губернатор, лорд Окленд, и поспешил обратиться к нему с просьбой помочь в возвращении Пешавара. Но Камран и Дост Мухаммед были не единственными претендентами на власть в Афганистане. В изгнании в Британской Индии укрывался бывший шах Шуджа, который плел из Ладхианы бесконечные интриги против Доста Мухаммеда, отобравшего у него трон. Правда, его шансы вернуться к власти выглядели неутешительными, ибо незадолго до того он потерпел сокрушительное поражение от Доста Мухаммеда, когда сам лично возглавил 22-тысячную армию вторжения, наступавшую на Кандагар. Как говорили, Шуджа бежал с поля битвы одним из первых.
Такова, если коротко, была ситуация, когда 20 сентября 1837 года Бернс с триумфом вернулся в Кабул. Дост Мухаммед искренне обрадовался возвращению старого друга: Бернса усадили на слона и довезли до отведенных ему покоев в величественной крепости Бала-Хиссар неподалеку от дворца Дост Мухаммеда. Впрочем, афганский владыка стремился, как только позволит дипломатический этикет, заняться серьезными делами. Его заботила не столько торговля, сколько политика, а важнее всего было дело, которого так опасалось руководство Ост-Индской компании. Дост Мухаммед уже знал, в отличие от Бернса, что Виткевич с казаками выдвинулся в путь. Правитель больше желал союза с англичанами, своими ближайшими соседями, чем с русскими, жившими слишком далеко, чтобы из сотрудничества с ними можно было извлечь практическую пользу; с другой стороны, англичане медлили с предоставлением помощи, в которой Дост Мухаммед отчаянно нуждался, а прибытие русских могло развеять их сомнения. В любом случае стратегия, как это заведено у владык, сводилась к тому, что все средства хороши для достижения цели.
Между тем с возвращением Бернса в Кабул в историю событий вступил новый персонаж — довольно любопытная личность по имени Чарльз Мессон, скиталец-антиквар, увлеченный историей Центральной Азии: он несколько лет странствовал по Персии и Афганистану в поисках монет и прочих древностей. Передвигаясь обычно пешком, временами без денег и в лохмотьях, он изучил те края до степени, неведомой прочим европейцам. Мессон представлялся американцем из Кентукки, но, как выяснил британский политический агент в Ладхиане капитан Клод Уэйд, он был вовсе не американцем, а дезертиром из армии Ост-Индской компании, и звали его на самом деле Джеймс Льюис. Летом 1833 года он прибыл в афганскую столицу и поселился в армянском квартале, неподалеку от крепости Бала-Хиссар.
В ту пору Ост-Индская компания использовала сеть агентов, известных под прозвищем «поставщиков новостей» (часто это были торговцы-индусы), чтобы получать разведывательную информацию по политическим и экономическим вопросам из отдаленных областей, где не было европейских представителей. Сведения, добытые таким способом, редко представляли какую-либо ценность, поскольку большей частью сводились к непроверенным базарным слухам. Но когда Уэйду донесли, что в Кабуле поселился Чарльз Мессон, капитан сразу понял, что тот может стать ценным поставщиком новостей из жизненно важного региона. Уэйд знал Мессона как человека трезвомыслящего, способного отсеивать правду от нелепых слухов. Беда была в том, что дезертирство из рядов вооруженных сил компании каралось смертным приговором. Пришлось договориться, что Мессона официально помилуют и даже будут начислять небольшое жалованье, если он согласится регулярно поставлять новости из Кабула, одновременно продолжая свои археологические и исторические изыскания.
Быть может, между двумя англичанами проявилась своеобразная ревность, или причина заключалась в чем-то другом, — остается лишь гадать; так или иначе, Мессон, похоже, сильно невзлюбил Бернса. В книге, написанной после смерти соперника, Мессон обвинял того во всех промахах. Возможно, антипатия была взаимной, ведь Бернс не мог не знать, что Мессон дезертировал из армии компании. Столь чувствительный человек, как Мессон, вполне мог ощутить неодобрительное отношение к себе. В своем отчете о собственной миссии Бернс упоминал Мессона вскользь, хотя в те критические недели эти двое должны были проводить вместе немало времени. В итоге же вышло так, что последнее слово осталось за Мессоном.
Была критика Мессона в адрес Бернса справедливой или нет, их миссия с самого начала оказалась обреченной на провал. Лорд Окленд решительно отказывался вести какие-либо дела с Достом Мухаммедом, так как опасался вызвать недовольство Ранджита Сингха. При выборе между двумя владыками предпочтение следовало отдавать последнему. Англичане уже отговорили Ранджита Сингха от захвата части Синда, и теперь пытаться убедить его вернуть Пешавар заклятому врагу Досту Мухаммеду было бесполезно и даже опасно. Бернс предложил компромисс: тайно пообещать Досту Мухаммеду Пешавар после кончины Ранджита Сингха, ждать которой оставалось, судя по всему, недолго. Но это предложение отверг генерал-губернатор, принципиально возражавший против подобных сделок. Не одобрили и желание Доста Мухаммеда в обмен на возвращение Пешавара отправить одного из его собственных сыновей ко двору Ранджита Сингха в качестве дипломатического заложника, хотя такая практика на Востоке встречалась довольно широко.
20 января 1838 года после длительных переговоров генерал-губернатор лично написал Досту Мухаммеду письмо, в котором рассеял любые остававшиеся у того надежды использовать англичан для давления на Ранджита Сингха, а также посоветовал отказаться от всяких мыслей о возвращении Пешавара. Взамен лорд Окленд предложил помириться с правителем сикхов. «В силу благородства своего характера, — писал генерал-губернатор, — и в силу его приверженности давнему союзу с британским правительством махараджа Ранджит Сингх согласился с моим пожеланием прекратить распри и установить всеобщее перемирие, если вы примете менее ошибочное отношение к его поступкам». Едва ли что-то иное могло прозвучать более оскорбительно — или сильнее уязвить гордость Доста Мухаммеда. Правда, худшее было впереди.
Лорд Окленд уже знал, что в Кабул направляется капитан Виткевич (фактически тот только что прибыл в город), и потому счел нужным предупредить афганского правителя: если тот вздумает вести какие-то дела с русскими без личного предварительного одобрения генерал-губернатора, англичане не будут считать себя связанными какими-либо обязательствами по сдерживанию Ранджита Сингха. На случай, если содержание письма не поймут однозначно, бедолаге Бернсу предстояло разъяснить все Досту Мухаммеду устно. Если тот вступит в союз с русскими или с любой другой державой, которая рассматривается как враждебная британским интересам, тогда его силой свергнут с трона. Когда содержание письма огласили в Кабуле, афганцы преисполнились возмущения. Бернс и сам досадовал на бескомпромиссный тон послания, фактически выбивавший почву у него из-под ног. Обращаясь к Досту Мухаммеду как к непослушному школьнику и указывая ему, с кем можно иметь дело, а с кем нет, лорд Окленд сулил в награду разве что туманные обещания доброй воли англичан. Несмотря на обуявший его гнев, Дост Мухаммед сумел сдержаться, до сих пор рассчитывая, видимо, склонить англичан на свою сторону. В конце концов, он держал в рукаве еще одну карту — русскую.
Будучи по происхождению человеком совсем иного круга, капитан Ян Виткевич обладал тем не менее многими личными качествами, которые объединяли его с Бернсом, Роулинсоном и Конолли. Рожденный в аристократической литовской семье, он еще студентом оказался вовлечен в антироссийское движение сопротивления в Польше. Смертной казни избежал благодаря юному возрасту, но в 17 лет был сослан в Сибирь[70] рядовым солдатом. Чтобы заполнить хоть чем-то полезным долгие и скучные месяцы службы, он взялся за изучение языков Центральной Азии, и очень скоро его лингвистические и прочие способности привлекли внимание старших офицеров оренбургского гарнизона. Виткевича со временем произвели в лейтенанты и активно привлекали к сбору разведывательных сведений среди мусульманских племен в приграничных районах. Наконец, русский главнокомандующий в Оренбурге генерал Перовский забрал его в свой личный штаб и гордо заявлял, что бывший революционер Виткевич знает о здешних местах больше любого другого офицера.
Когда подоспела пора выбирать эмиссара для деликатной миссии по доставке в Кабул царских даров и ответа на письмо Доста Мухаммеда, вряд ли возникли затруднения с кандидатурой. После встречи в Санкт-Петербурге с министром иностранных дел графом Нессельроде и получения инструкций Виткевич отправился в Тегеран, где Симонич поделился с ним свежайшими новостями. Его пребывание в Тегеране было настолько засекречено, что даже сэр Джон Макнил, внимательно следивший за всеми действиями русских в городе, ничего и не узнал. Только по несчастной случайности Роулинсон наткнулся на русского офицера с казачьим отрядом и поднял тревогу. В результате, по словам одного русского историка, отряду пришлось отбивать нападения местных кочевников, которых, как утверждается, науськали англичане. Впрочем, никаких доказательств не приводится. Как бы то ни было, когда Виткевич в канун Рождества 1837 года прибыл в Кабул, английский соперник, Александр Бернс, встретил его в высшей степени доброжелательно, в классическом духе Большой игры. Видимо, желая познакомиться поближе и составить личное мнение, Бернс немедленно пригласил русского присоединиться к рождественскому ужину.
Виткевич произвел хорошее впечатление на Бернса, который нашел его «вполне достойным джентльменом, приятным, умным и хорошо осведомленным». В дополнение к языкам Центральной Азии русский бегло говорил по-турецки, по-персидски и по-французски. Бернс был несколько удивлен, узнав, что Виткевич уже трижды побывал в Бухаре, тогда как сам он добрался туда лишь однажды. В общем, у них нашлось много тем для беседы, помимо того деликатного вопроса, из-за которого они оба очутились в Кабуле. Судьба сложилась так, что эта встреча оказалась единственной, хотя при более счастливых обстоятельствах Бернсу явно хотелось бы почаще видеться со столь необыкновенным человеком. Но, как он объяснял, это было невозможно, «иначе относительное положение двух наших стран в этой части Азии истолкуют неверно». Вместо того оба соперника за внимание Доста Мухаммеда в грядущие критические недели внимательно следили друг за другом.
Когда Виткевич только прибыл в Кабул, Дост Мухаммед еще не получил ультиматум лорда Окленда, и звезда Бернса очень высоко сияла на небосклоне Бала-Хиссара. Русского офицера приняли холодно и без особых формальностей, о чем его заранее предупреждал Симонич. Более того, поначалу его и вовсе содержали под домашним арестом, а Дост Мухаммед советовался с Бернсом по поводу достоверности верительных грамот Виткевича, уточнял, действительно ли тот направлен царем и подлинное ли письмо русского императора. Он даже велел доставить это письмо в дом Бернса, чтобы англичанин его проверил (наверняка правитель понимал, что копия письма менее чем через час будет на пути к лорду Окленду в Калькутту). Именно тогда, как утверждал позднее Мессон, Бернс совершил принципиальную ошибку, позволив честности взять верх над целесообразностью.
Убежденный, что письмо — содержавшее гораздо больше, чем изъявления доброй воли, — и вправду от царя Николая, Бернс сообщил об этом Досту Мухаммеду. Мессон же был уверен, что это подделка, составленная либо Симоничем, либо самим Виткевичем для придания русской миссии большего веса в соперничестве с англичанами. Когда Бернс указал на русскую императорскую печать внушительного вида на письме, Мессон отправил слугу на базар, чтобы тот купил пачку русского сахара, «на дне которой, — как он утверждал, — мы обнаружили точно такую же печать». Но, добавлял Мессон, было уже поздно. Бернс пренебрег своим единственным шансом обезоружить соперника, не позволив афганцам, по саркастическому замечанию Мессона, «воспользоваться выгодой своих сомнений».
После ультиматума Окленда все начало меняться. Официально Дост Мухаммед продолжал относиться к русской миссии прохладно, но Бернс понимал, что его собственная позиция с каждым днем слабеет, а положение Виткевича становится все более многообещающим. В Кабуле даже ходили шепотки, что Виткевич предлагал от имени Доста Мухаммеда отправиться к Ранджиту Сингху, тогда как Бернс столкнулся с неприятной задачей — по настоянию лорда Окленда потребовать от старого друга формального отказа от притязаний на Пешавар. Если считать Мессона надежным свидетелем, Бернс, как он писал, пребывал в глубочайшем отчаянии и сетовал, что Индия не в состоянии оценить долгосрочную пользу дружбы с Достом Мухаммедом. Но ни он, ни Мессон не знали, что у генерал-губернатора и его советников уже зрели применительно к Афганистану совсем другие планы, в которых Досту Мухаммеду места не было.
21 апреля 1838 года кости были брошены. Вместо того чтобы отправить Виткевича обратно, на чем настаивал Окленд, Дост Мухаммед со всеми мыслимыми знаками уважения и дружбы принял русского в своем дворце за стенами крепости Бала-Хиссар. Виткевич, готовый пообещать афганцам луну с неба, лишь бы вытеснить из Кабула англичан, переиграл соперника, просто дождавшись нужного срока. Бернсу оставалось покинуть Кабул и доложить начальству в Индии о неудачном, по его мнению, исходе миссии. 27 апреля, после прощальной аудиенции у Доста Мухаммеда — обе стороны выразили взаимные сожаления, а афганец заявил, что его расположение к британскому другу остается неизменным, что бы ни случилось, — Бернс и его спутники отбыли восвояси. В следующий раз он вернулся в афганскую столицу уже при совершенно иных обстоятельствах.
Если кому-то и казалось, что в Кабуле Виткевич выиграл, то по всему Афганистану старания русских успехом не увенчались. Вопреки заверениям, которые дал персидскому шаху Симонич, Герат после многих недель напряженных боев упорно отказывался капитулировать. Граф не учел одно обстоятельство: незадолго перед тем как персы осадили город, за стены проскользнул переодетый молодой английский младший офицер, который и занялся организацией обороны Герата.