Пускай большая часть Кавказского региона, включая Грузию и Армению, теперь надежно осела в руках царя Николая и вошла в состав Российской империи, в горах на севере продолжалось ожесточенное сопротивление мусульманских племен. Русским предстояло усмирить две непокорных области — Черкесию на западе и Дагестан на востоке. Перестав воевать с турками или персами, русские генералы сосредоточились на уничтожении сопротивления этих воинственных областей, причем операция заняла гораздо больше времени, чем предполагалось изначально, поскольку местные вожди неожиданно выказали блестящие способности к ведению войны в горах и лесах. Вдобавок у них отыскался союзник, появления которого никто не предвидел.

Дэвид Уркварт, которому исполнилось 28 лет, испытывал теплые чувства к туркам с тех самых пор, как участвовал добровольцем в греческой войне за независимость. В 1827 году он вместе с восемью десятками других бриттов отправился в Грецию, чтобы помочь прогнать турок, но вскоре осознал, что лишился всяких иллюзий по поводу греков. Зародившаяся привязанность к туркам, чьей храбростью и прочими качествами он искренне восхищался, привела к тому, что он стал испытывать столь же страстную антипатию к их старым врагам — русским. Получивший образование во французской военной академии и в Оксфорде, Уркварт был, кроме того, прирожденным пропагандистом, и этот свой талант он обратил против Санкт-Петербурга, вследствие чего быстро сделался ведущим английским русофобом. В качестве дополнительного преимущества он использовал наличие друзей в высших сферах общественной жизни, включая самого короля. Правительство пользовалось его услугами в целом ряде секретных дипломатических миссий на Ближнем Востоке, и в ходе одной из них, очутившись в Константинополе, он увлекся черкесскими делами.

Незадолго до того, устранив угрозу власти султана со стороны Мухаммеда Али, русские неохотно согласились вывести из Константинополя свои войска, хотя прежде попытались заставить турок дорого заплатить за вмешательство. По условиям договора, подписанного летом 1833 года, Турция превращалась — по крайней мере, в глазах Уркварта и его приятелей-русофобов — в нечто большее, нежели просто царский протекторат. К беспокойству Лондона, вскоре обнаружилось, что по тайному приложению к договору турки обязывались по настоянию русских закрыть Дарданеллы для всех прочих иностранных военных кораблей; таким образом, в случае новой войны русский Черноморский флот получал исключительное право прохода через турецкие проливы.

Британский министр иностранных дел лорд Пальмерстон, взбешенный этим фактом, направил в Санкт-Петербург гневную ноту протеста, после чего задумался, не лучше ли все-таки посадить на турецкий престол кровожадного Мухаммеда Али, который уже предпринимал попытки установить дружеские отношения с Англией, вместо вялого султана. Настроение лорда нисколько не улучшилось, когда пришел ответ русских на его ноту: мол, они лишь сделали то, что сама Великобритания давно хотела сделать, — хотела, но не смогла. Пальмерстон расценил этот ответ как «легкомысленный и оскорбительный», признавая в глубине души его обоснованность. Происходящее ничуть не исправило стремительно ухудшавшиеся отношения между двумя державами. Новости о том, что Санкт-Петербург значительно увеличивает численность флота, усугубили подозрения насчет честолюбивых долгосрочных замыслов русских. В качестве реакции пришлось спешно увеличивать состав Королевского флота. Триумфальные победы русских над турками и персами в 1828 и 1829 годах и тайная сделка по Дарданеллам превращали ситуацию в угрожающую. В подобных условиях любая малость служила делу русофобов.

При таких вот умонастроениях в обществе Дэвид Уркварт взялся защищать права черкесов. Он наладил связи с вождями повстанцев, будучи в Константинополе в 1834 году, а затем совершил тайную поездку по горным крепостям, в которых побывал первым среди своих соотечественников. Черкесские вожди, люди бесстрашные, но простодушные, были потрясены визитом человека из огромного внешнего мира, да еще вещавшего — в чем они убедились — от имени столь могущественной державы, как Британская империя. Уркварт их ободрил и дал несколько советов, а они стали просить его остаться и возглавить борьбу против русских. Он отказался под тем предлогом, что принесет больше пользы в Лондоне. Домой он вернулся с уверенностью в том, что моральный долг британцев требует предотвратить покорение русскими маленького горского народа, который никому не угрожает и который так схож с обитателями его родной Шотландии. В значительной степени в собственных интересах Великобритании было помочь кавказским племенам заставить русских уйти с этого жизненно важного плацдарма, с которого могли подвергнуться вторжению Турция, Персия и, возможно, даже Индия. Не зря же один русский генерал описывал Кавказ как «величайшую в мире крепость»[66].

Уркварт поделился этими мыслями со своими друзьями, а затем из-под его пера выплеснулся целый поток статей, памфлетов и репортажей в защиту черкесов и с обилием проклятий на головы русских. На следующий год он опубликовал книгу под названием «Англия и Россия», в которой предупреждал об экспансионистских устремлениях России на Ближнем Востоке и в Центральной Азии. Турции, по его предсказаниям, было суждено пасть первой. «Вся Османская империя немедленно перейдет от нас к России, а она к тому времени станет нашим явным врагом, — писал Уркварт. — Вооруженные силы, оружие, границы, крепости, сокровища и флот Турции, ныне призванные действовать против России, обратятся против нас — вымуштрованные, объединенные и направляемые русскими». Поглотив Турцию, Россия далее поработит Персию. Персы, «народ многочисленный, терпеливый и воинственный, будут Россией обучены и направляемы без каких-либо затруднений и больших затрат». Уркварт почти не сомневался в том, против кого будут направлять склонных к грабежам персов — тех не придется долго уговаривать, если пообещать им в качестве трофеев баснословные сокровища Индии.

Россия, писал он в заключение, «сама выбирает время нападения… она не может просчитаться и упустить подходящие обстоятельства. К сему устремлены ее ум, сила и запасы. Она начнет наступление, лишь будучи полностью уверенной в успехе». Ни одна из этих мыслей не была полностью оригинальной. Первым, кто задумался о призраке Османской империи, захваченной русской армией, был сэр Роберт Уилсон, тогда как относительно использования Санкт-Петербургом персов для вторжения в Индию высказывался Киннейр семнадцатью годами ранее. Но с тех пор многое изменилось: предупреждения Уркварта прозвучали именно тогда, когда у англичан сложилось впечатление, что Россия снова решила наступать. Помимо увеличения численности флота русские значительно усилили свое присутствие на Кавказе — плацдарме, с которого почти наверняка прогнозировалось дальнейшее продвижение в Турцию или Персию. Теперь, когда русофобия достигла небывалого расцвета, Уркварт, в отличие от предшественников, не испытывал недостатка во внимательных слушателях.

Нет ничего удивительного, что он, располагая столь влиятельными друзьями, как король Вильгельм IV, турецкий султан и лорд Понсонби, в ту пору посол Великобритании в Турции, в 1836 году получил назначение в турецкую столицу — первым секретарем британского посольства. Впрочем, характер не позволял ему увлечься новыми дипломатическими обязанностями в ущерб прежней русофобской деятельности или поддержке Черкесии. На время его службы в Константинополе выпало когда-то знаменитое, но давно уже забытое дело судна «Виксен». Черкесия еще отважно сопротивлялась, однако русские объявили ее своей территорией, полученной от Турции по мирному договору. Под предлогом изоляции региона в связи со вспышкой чумы они ввели на Черном море строгую блокаду береговой линии.

Великобритания не признала этой блокады, но британское правительство не считало, что у страны достаточно сил для открытого оспаривания действий России. Уркварта приводили в ярость уступки Пальмерстона, не желавшего мешать Санкт-Петербургу подавлять храбрых черкесов, а также слабохарактерность министра (тот не выступил против блокады, целью которой было воспрепятствовать поставкам на Кавказ британских товаров и, возможно, оружия). В поисках выхода Уркварт убедил некую английскую судоходную компанию направить судно «Виксен» с грузом соли из Константинополя в порт Суджук-кале в северной части черкесского побережья. Это была преднамеренная провокация, призванная установить, насколько далеко готовы зайти русские в подтверждении своих притязаний на Черкесию. Уркварт надеялся, что перехват судна русскими воспламенит британское общественное мнение и заставит правительство страны приступить к активным действиям по защите своего торгового флота, то есть отправить в Черное море британские военные корабли и одновременно попробовать опротестовать тайное русско-турецкое соглашение о Дарданеллах. Если же, с другой стороны, перехватить «Виксен» не удастся, это покажет, что русских можно заставить отступить, если действовать достаточно решительно (а заодно все поймут, как именно нужно продолжать военные поставки осажденным черкесам).

В ноябре 1836 года «Виксен» покинул Константинополь и направился через Черное море на восток. Едва ли выход судна в море остался незамеченным в Санкт-Петербурге: друзья Уркварта в газетах позаботились о том, чтобы событие получило самое широкое освещение в прессе. Уркварт, как и его приятели-заговорщики, рассчитывал, что судно перехватят. Он пребывал в убеждении, что помешать возвышению России возможно, только раскрыв карты — как Лондона, так и Санкт-Петербурга. Поначалу операция развивалась блестяще: после двух дней стоянки в порту Суджук-кале капитан русского сторожевого брига арестовал «Виксен». Новости о захвате судна тут же переправили в Лондон и разослали корреспондентам английских газет, причем в основном старались друзья Уркварта, работавшие в Константинополе. Как и ожидалось, новости вызвали глубокое возмущение прессы и общественности, притом мало кто из англичан имел хотя бы малейшее представление о местонахождении Черкесии. Русофобские газеты, впавшие было в спячку, проглотили, как и предсказывалось, наживку Уркварта. Пока «Таймс» ругала правительство за то, что министры позволяют русским «насмехаться над малодушием Англии», «Эдинбург ревью» анализировала более общие последствия кризиса: «Когда черкесы будут побеждены, — заявлялось в газете, — Кавказ падет, а Персия окажется предоставленной милости Санкт-Петербурга… В результате мы увидим, как границы России одним махом придвинутся на 1200 миль к нашим индийским границам».

Лорд Пальмерстон также возмутился «незаконным захватом» английского судна; началась резкая дипломатическая переписка с Санкт-Петербургом. Впрочем, министра иностранных дел ничуть не меньше раздражали Уркварт и его друзья-русофобы, которые, по убеждению Пальмерстона, за всем этим стояли. Лорд ранее пытался заблокировать назначение Уркварта в Константинополь, но ни для кого не было тайной, что назначение одобрил сам король, так что коллеги по кабинету Пальмерстона не поддержали. Правда, в разгар кризиса лорд немедленно постарался устроить, чтобы нарушителя правил отозвали в Лондон, пока он не нанес больший урон англо-русским отношениям. А Уркварт и его друзья в турецкой столице с нетерпением ожидали реакции английского правительства на арест и конфискацию «Виксена».

Приблизительно в то же время русские начали утверждать, что английские агенты работают среди черкесов, снабжают их оружием, служат советниками и поощряют горцев к сопротивлению. Дескать, помимо груза соли на «Виксене» было найдено оружие, предназначенное для мятежников. Русских настолько встревожило возможное влияние стороннего вмешательства на ход войны, что их командующий[67] обнародовал предупреждение черкесам, укрывающим иностранцев в своих горных селениях. «Англичане, кои среди вас находятся, — говорилось в обращении, — суть бессовестные мошенники». Они пришли вовсе не помогать черкесам, а чтобы присоединить Черкесию к Великобритании. Поэтому их следует схватить и уничтожить. Самим же черкесам должно хватить мудрости, чтобы сложить оружие, ведь не бывало на свете страны, которая ввязалась бы в войну с Россией и победила. «Или вам неведомо, что коли небеса рухнут на землю, русские подымут их на своих штыках?» Для кавказских племен будет гораздо лучше, если ими станет править царь, а не английский король. Но если они прислушаются к англичанам и продолжат сопротивление, то не надо винить русских в том, что поля и дома местных будут преданы огню и мечу, а их горы «растопчут в пыль».

Как смогли убедиться русские за следующую четверть столетия, запугать черкесов только выспренними речами не удалось. Горцы продолжали сопротивляться, даже когда прочие кавказские народы покорились русским. Но в одном русский генерал был прав — среди черкесов действительно находились англичане. Один из них, Джеймс Лонгворт, специальный корреспондент сочувствовавшей делу черкесов газеты «Таймс», прибыл удостовериться, что горцы преуспевают против русских в этой борьбе Давида с Голиафом. Его товарищ Джеймс Белл тоже симпатизировал черкесам[68]. Именно он, поддавшись на уговоры Уркварта, арендовал «Виксен» и принял на борт оружие. Белл, подобно Лонгворту, подхватил брошенную русскими перчатку, вызвался выступить очевидцем этой войны и попытаться удержать ее в заголовках газет на родине. Разумеется, он беспокоился за судьбу своего судна и груза и пытался вернуть арестованную собственность.

За месяцы, проведенные с местными моджахедами под самым носом у русских, эти двое смогли убедиться в исключительном благоговении черкесов перед «Дауд-беем», как они именовали Дэвида Уркварта. Когда более двух лет назад тот высадился на их побережье, черкесы жили разрозненно и не имели общей власти. Чтобы организовать и координировать их сопротивление, Уркварт немедленно занялся созданием центрального командования, а еще написал для них декларацию независимости, которая, по его заверениям, разошлась по всей Европе. Со своей стороны Лонгворт и Белл, дожидавшиеся реакции британского правительства на захват «Виксена» и заявления Санкт-Петербурга о присоединении Черкесии, могли предложить черкесам поддержку и советы. Им выпал случай воочию наблюдать за несколькими сражениями, и Лонгворт отправлял репортажи в свою газету, тем самым продолжая привлекать внимание общественности к участи черкесов.

Сначала, пока бои велись в пограничье, русские пытались сломить сопротивление горцев силами казацкой конницы. Однако, имея за спиной вековой опыт войны в горах и лесах, а также прекрасно зная местность, черкесы показали себя отменными противниками русских. Они были лучше обеспечены и вооружены, чем казаки, и почти не уступали тем в умении и жестокости. В результате русским командирам пришлось крепко задуматься. Следующим шагом стало применение пехоты при поддержке артиллерии, а казакам поручили охранять фланги армии, которая осторожно продвигалась по вражеской территории, разрушая селения и уничтожая урожай.

После отчаянных попыток прорвать русские ряды, когда, как рассказывал Лонгворт, «лучшие и самые смелые воины становились жертвой собственного безрассудства», черкесы также сменили тактику. Вместо того чтобы искать встречи с русскими лицом к лицу, они научились заманивать врага в искусно устроенные засады, нападать неизвестно откуда на своих резвых лошадях и стремительно исчезать. После этого русские стали использовать крупную картечь, предшественницу шрапнели. «Их пушки, — жаловался Лонгворту один черкес, — теперь не палят ядрами, которые обычно пролетали у нас над головами… Ныне этих ядер тысячи, и они разрывают и уничтожают все вокруг». Вот если бы, грезилось ему, англичане снабдили черкесов таким же оружием, русские войска «не удержали бы строй, а когда рассеялись, наша конница сотворила бы с ними все, что захотела, как случалось раньше».

Сопротивление на Кавказе, как стало понятно англичанам, не ограничивалось Черкесией. За горами на востоке, на каспийском побережье Кавказа, яростная схватка с русскими шла в Дагестане, где горцев возглавлял мусульманский имам Шамиль, пользовавшийся всеобщим уважением гений партизанской тактики. Впрочем, Дагестан был далеко, там не оказалось ни своего пропагандиста вроде Уркварта, ни своего Лонгворта с газетными репортажами, поэтому тамошняя война осталась незамеченной в Европе. При этом, пусть англичане не слышали о Шамиле, царские генералы хорошо знали имама, против которого, казалось, бессильны все обычные военные приемы. Понадобилось свыше двадцати лет непрерывных боевых действий, прежде чем Шамиль потерпел поражение, и еще пять лет, прежде чем было подавлено сопротивление черкесских племен. Эта кампания чрезвычайно дорого обошлась России — как по финансовым расходам, так и по потерям, зато она вдохновила на творчество ряд ведущих русских писателей и поэтов, включая Пушкина, Лермонтова и Толстого. Правда, до всего этого было еще очень далеко в ту пору, когда Лонгворт и Белл ждали сообщений из Лондона об исходе дела «Виксена».

Когда новости наконец-то поступили (в форме вырезок из газеты «Таймс»), оба англичанина испытали глубокое разочарование. Британское правительство не пожелало раздувать из-за захвата судна скандал, чреватый риском полноценной войны с Россией. К ярости русофобов, Пальмерстон рассудил так: возможно, Черкесия русским пока не принадлежит, но порт Суджук-кале, где арестовали судно, всяко на их территории. Между тем Уркварту велели вернуться в Лондон и там его уволили из министерства за прямое участие в конфронтации между двумя державами, официально союзными друг другу. Никто из влиятельных друзей Уркварта за него не заступился, а король Вильгельм IV за месяц до того умер от болезни. Однако Уркварт не смирился и принялся публично очернять Пальмерстона, утверждая, что того подкупили русским золотом. Он даже пытался добиться отставки министра иностранных дел за предательство, но из этого ничего не вышло.

Новости о малодушии Великобритании поставили Лонгворта с Беллом в крайне затруднительное положение. Они-то непрестанно заверяли своих хозяев-черкесов в скорой поддержке самой могущественной державы мира, будучи, по-видимому, искренне в том убеждены. Решение Пальмерстона стало тяжким ударом для Белла, которому пришлось расстаться со всякой надеждой вырвать арестованное судно из русских рук. Оба англичанина засобирались домой, понимая, что в Черкесии они многого не добьются, но обещали своим кавказским друзьям продолжить борьбу за их свободу. По возвращении в Англию оба опубликовали подробные отчеты о своих приключениях и опыте общения с местными моджахедами. А Уркварт, которому нерешительность Пальмерстона помешала вызвать прямое столкновение Великобритании с Россией, со свежими силами принялся раздувать пламя русофобии — и одновременно организовал контрабандные поставки оружия для черкесов. Джон Бэддли[69] в своей классической работе «Завоевание Кавказа русскими» (1908), в значительной степени связывал успехи черкесов «с этими усилиями», не преминув обвинить Уркварта и его сторонников в затягивании войны, которую черкесы ни при каких условиях не могли бы выиграть, и внушении горцам ложных надежд на поддержку Англии.

Уркварт впоследствии избрался в парламент, где продолжал свою кампанию против Пальмерстона и предпринимал попытки сместить министра с должности за предательство, а также не унимался в своей антирусской деятельности. Но постепенно его увлекли другие дела, и в конце концов слабое здоровье заставило Уркварта перебраться в швейцарские Альпы. Как главный русофоб того времени, он многое сделал для того, чтобы восстановить британское общественное мнение против Санкт-Петербурга и углубить растущую пропасть между двумя державами. Современные советские историки, что неудивительно, возлагают определенную вину за нынешние проблемы Кавказа на британское вмешательство и даже утверждают, что имам Шамиль был британским агентом. Разумеется, сопротивление, которое русские встретили на Кавказе, удержало их от дальнейшей военной экспансии и на протяжении нескольких лет препятствовало осуществлению честолюбивых устремлений в остальной Азии. Потому-то, благодаря Уркварту и его друзьям, Кавказ стал частью поля Большой игры.

* * *

Несмотря на обвинения Уркварта, Пальмерстон ни в коей мере не являлся ставленником и наймитом Санкт-Петербурга. Он разделял подозрения Уркварта относительно намерений русских, но был далек от убеждения, что русские представляют угрозу интересам Великобритании. Главным источником этой уверенности был лорд Дарэм, тогдашний английский посол в Санкт-Петербурге. Дарэм твердил, что мнимая военная мощь России носит сугубо оборонительный характер и что царь Николай находится не в том положении, чтобы потворствовать собственным тайным экспансионистским мечтаниям. Иностранные авантюры требовали огромных ресурсов, которыми, как точно знал Дарэм от своих агентов в Санкт-Петербурге, Россия попросту не располагала. «Мощь России сильно преувеличивают», — писал Дарэм в марте 1836 года в одном из донесений (позднее Пальмерстон охарактеризовал этот документ как одно из самых блестящих донесений, когда-либо полученных Министерством иностранных дел). «Ни в чем нет преимущества, каковое не уравновешивалось бы соответствующей слабостью… Фактически сила России носит исключительно оборонительный характер. Укрытая неприступной крепостью, доставшейся ей от природы, и привыкшая полагаться на свои климат и пустыни, Россия непобедима, в чем убедился на собственном опыте Наполеон».

Но не все в Министерстве иностранных дел были, подобно Дарэму, убеждены в неспособности России к агрессивным действиям. К числу тех, кто разделял опасения Уркварта, но не одобрял его методов, принадлежали британский посол в Константинополе лорд Понсонби и сэр Джон Макнил, вновь назначенный посланник в Тегеране, которому довелось, по пути к месту нового назначения, добираться вместе с Урквартом до самой столицы Османской империи. Макнил давно подвизался в Персии, несколько лет прослужил в Тегеране под руководством сэра Джона Киннейра и наблюдал, как растет влияние России в ущерб британским интересам. Русские всерьез подозревали, что он причастен к гибели несчастного Грибоедова, когда посольство России восемь лет назад атаковала обезумевшая толпа (никаких доказательств этому не нашлось). Человек изрядных способностей и немалого честолюбия, Макнил впервые прибыл в Тегеран в качестве врача дипломатической миссии, но быстро доказал, что обладает большим дипломатическим потенциалом.

Дожидаясь своего назначения в качестве посланника, Макнил написал книгу, в которой подробно излагал территориальные притязания России на Европу и Азию со времен Петра Первого. Опубликованная по настоянию Пальмерстона анонимно, книга вышла в 1836 году под названием «Развитие и нынешнее положение России на Востоке», причем долгое время была наиболее фундированным текстом, посвященным Большой игре. К книге прилагалась большая складная карта, которая наглядно показывала пугающее расширение русских владений за предыдущие полтора столетия. Карту дополняла сводка о приросте численности населения России в результате этих аннексий и других приобретений. Со вступления на престол Петра число подданных русского царя возросло почти в четыре раза — с 15 миллионов до 58 миллионов человек. В то же самое время русские границы придвинулись на 500 миль к Константинополю и на 1000 миль к Тегерану. В Европе русские приобретения за счет Швеции были больше территории этой некогда могущественной державы, а приобретения за счет Польши по площади почти равнялись территории всей Австрийской империи. Разумеется, эти сведения разительно противоречили той картине чисто оборонительной политики России, которую рисовал лорд Дарэм из Санкт-Петербурга.

«Любая часть этих обширных приобретений, — писал Макнил, — сделана вопреки мнению, желаниям и интересам Великобритании. Расчленение Швеции, раздел Польши, захват турецких провинций и тех земель, что были отделены от Персии, — все это случилось против британских интересов». Русские, добавлял посланник, добились всего хитростью, достигая целей «последовательными вторжениями, ни одно из которых не казалось достаточно важным, чтобы из-за него разрывать дружественные отношения с великими державами Европы». Эта характеристика в грядущие годы будет вновь и вновь применяться к деяниям Санкт-Петербурга в Центральной Азии.

Следующими двумя целями России, предсказывал Макнил, должны стать «недужные близнецы», то есть Персидская и Османская империи, ни одна из которых не в состоянии отразить решительное наступление царской армии. Если Турция покорится Санкт-Петербургу, это станет серьезным ударом по интересам Великобритании в Европе и на Средиземном море, тогда как оккупация Россией Персии способна окончательно решить судьбу Индии. С этим мрачным прогнозом соглашались многие ведущие стратеги тех дней, не говоря уже о записных русофобах и прессе. Все считали, что следующий шаг России вот-вот состоится, и только жребий решит, будет он направлен против Турции или против Персии.

Прибыв к месту назначения, Макнил обнаружил, что влияние России при дворе шаха даже сделалось сильнее, чем было до его отъезда в Лондон. В лице графа Симонича, боевого генерала русской армии, а ныне полномочного министра Санкт-Петербурга в Тегеране, он нашел грозного и не слишком щепетильного в выборе средств противника. Впрочем, Макнил, сам далеко не новичок в политических интригах, был решительно настроен сделать все возможное, чтобы расстроить игру царя Николая. Между тем вскоре после его прибытия в Персию русские принялись скрытно перемещать войска в сторону Герата и Кабула — двух основных ворот в Британскую Индию. Большая игра была близка к тому, чтобы вступить в новую и более опасную фазу.